Танцуй вопреки

***

CORALINE — Måneskin Чимин в очередной раз не спал всю ночь. Как только закрывал глаза, видел пред собой яркие языки пламени, чудовищной хваткой обнимающие и душащие уже до боли знакомый домик. Снова мучали голоса сгорающих заживо, снова ничего не оставалось делать, как стоять и смотреть, ожидая ужасающей кульминации с еле затихающими воплями. — Доброе утро, Чимин, — говорит ему та, чьё лицо парень последним желал бы видеть с самого рассвета. — Доброе, — незаинтересовано бросает, приближаясь к своему месту за столом с накрытым лёгким завтраком. Когда-нибудь диетологи под руководством всезнающей Сынми запомнят, что он не любит авокадо ни в каком виде. Хоть добавляйте все специи мира, для Чимина оно будет непонятной маслянистой субстанцией, вызывающей рвотный рефлекс. Придётся есть тост без ничего. Хотя почему «без ничего»? С семенами чиа! Питательно и полезно! — И снова ты с лицом «вы все мне должны», — криво выдают красные губы. — Радуйся, что не с лицом «хочу всех убить», — Чимин с брезгливостью вытирает об салфетку палец, соприкоснувшийся с кремообразной массой. — Знай, что список будешь возглавлять именно ты. — Никогда не пойму, чего тебе не хватает в жизни, — экономка не скрывает раздражения. — Вечно недовольный ходишь. Твой отец готов положить весь мир к твоим ногам. Не родитель, а мечта. — Ага, мечта твоих влажных снов, — ну не упустит Чимин возможность задеть эту женщину. — Неблагодарный! — Вроде не уродина, но Пака всего выворачивает всякий раз, когда она сжимает тонкие губы. — Главное, чтобы ты была благодарна моему отцу. Утром, днём и вечером. — В чём твоя проблема, Чимин? Что ты имеешь против меня? — Никаких. Абсолютно ничего. — Тогда? — гордо выпрямляется женщина. — Одна проблема всё же есть, — откусив тост, Чимин вальяжно откидывается на спинку стула. — Знаешь, Сынми, детская психика — интересная штука. Она убирает целые кадры из жизни. Так мне объяснял мой психолог. Вроде как тем самым защищает нас от каких-то негативных факторов. Но ощуще-ения, — тянет он, словно пробуя слово на вкус. — Ощущения не забываются. — Зачем ты мне это всё рассказываешь? — Когда я смотрю на тебя, во рту появляется горький, слишком противный вкус. Как думаешь, с чем это может быть связано? — Не понимаю, о чём ты, — женщина натыкается на переменившийся взгляд Чимина. В какой-то момент кажется, что перед ней сидит старший Пак не в самом лучшем настроении. Чимин, вытирая губы салфеткой, откладывает её и неспешной походкой приближается к Сынми почти вплотную. — Вот тут, — постукивает указательным пальцем по виску, — застрял образ твоих подруг из серпентария, которых ты звала, чтобы похвастаться огромным домом, а заодно, — встаёт совсем близко, дышит ей в губы. — А заодно показать «отпрыска шлюхи». Так ты называла мою мать? Чимин тоже считал мать, бросившую мужа и четырехлетнего ребёнка, не самой лучшей женщиной и точно не образцом добродетели. Но даже в мыслях, как бы ни старался, не мог назвать её «шлюхой» и другим не позволял. Мальчик долгое время надеялся, что она вернётся. Если не к отцу, то хотя бы к нему или за ним. Простодушно искал её во всех женщинах, встречающих одноклассников после уроков. В день по несколько раз заходил в комнату проверить, а вдруг всё же передумала, приехала? Но никого. В комнате больше ничего не напоминало о её когда-либо нахождении тут. Цветочно-сладкий аромат исчез. Она не вернулась, выбрав того, кого якобы любила всю жизнь. Материнская любовь проиграла любви к другому мужчине. Маленький мальчик, так отчаянно нуждавшийся в теплоте самого главного в его жизни человека, в первый и единственный раз проиграл. Но и сейчас парень не желает слышать о ней что-либо, потому что… «О покойниках либо хорошо, либо никак». О смерти матери стало известно от того же любовника, когда Чимину было десять. Пока вечно скупой на эмоции отец от внезапно свалившейся на голову новости громил дом, мальчик безудержно плакал. Плакал до хрипоты и сдавленного кашля. До разбитых кулачков, которыми пытался пробить дыру в стене собственной комнаты. До исцарапанных коленей, на которые падал вновь и вновь, не удерживая вес собственного тела. До искусанных губ, которыми безмолвно умолял того, кто на небе, дать ему силы прекратить бесконечную истерику, изгнать демонов, охвативших его тело и с упоением грызущих изнутри. Плакал так, что на утро из-за красноты и отёка глаз не различал собственное расплывшееся отражение в зеркале. Возможно, оттуда на него смотрел один из вылезших демонов. Но плакал он не по ушедшей. Его сердце разрывалось от разбитых глупых надежд на возвращение блудной матери и восстановление прекрасной семьи Пак. Он не проходил все пять стадий горя. Смысл отрицать очевидное? С кем торговаться? И тем более, по кому горевать? По человеку, образ которого стирался из памяти с каждым днем, а восстанавливать приходилось по бездушным фотографиям? Внутри него бушевал только гнев на самого себя и свои ожидания, быстро сменившиеся горьким принятием неизбежного — у него нет мамы. Его давно бросили, как ненужную безделушку. Хотя безделушки и те для нее оказались ценнее, ведь до последней мелочи она забрала с собой. Все понимали, лишь Чимин не хотел признавать, тешился иллюзиями о невозможном. Какая ирония. Та, кто его родила, выбрала любовь, но так и не успела ею насладиться. Наверное, кто-то с уверенностью скажет, что такая расплата ждала за предательство собственной семьи, родного сына. Но Чимин не верил больше ни в какие высшие силы, а в карму, бумеранг — подавно, и не искал в них причину такого трагичного исхода для молодой женщины. Ей и тридцать не исполнилось. Никто не заслуживает смерти в таком возрасте. Даже та, которая стёрла улыбку с лица собственного сына, с самого детства воткнула в него иглу с немалой дозой вещества, вызывающего недоверие к людям, острое нежелание подпускать кого-либо в свой маленький мирок. Наверное, не встретившись тогда со смертью, он и дальше бы продолжал обманывать себя. Смерть окончательно сожгла все хрупкие мосты, воздвигнутые мальчиком своим нежеланием отпускать её. Смерть открыла для него один путь — путь сцены и танцев, позволяющих раскрыть крылья и попытаться взлететь выше мирских проблем. — Т-ты… — экономка не отводит взгляд, глотает ком в горле. — Я помню, Сынми. Помню ваши колючие глаза. Помню ваше шипение за играми в карты и кости. Помню, как ты не упускала возможность запереть меня в комнате, чтобы я якобы отдохнул и позанимался, а сама бежала к своим игральным картам. А после возвращения отца — к нему в постель, — отходит от экономки, решая больше не испытывать её. — Ты, наверное, удивлена тем, что я не рассказывал отцу обо всём? — У тебя нет никаких доказательств, — говорит она, но взволнованность не удаётся скрыть. — Сынми, я больше всего ненавижу наивных и глупых людей. А сейчас ты точно входишь или в первую, или во вторую группу. Сама признала, что ради меня отец готов на всё. Пожелай я — и духу твоего здесь не было бы. Ты просто хороший вариант для моего отца на данный момент. На большее не претендуешь, отвлекаешь его своим телом. Пока этого достаточно, чтобы я тебя терпел в своём доме. Чимин кидает спортивную сумку через плечо, направляется к выходу, но, не дойдя до дверей, вновь оборачивается к женщине: — Сынми… — Что ещё вспомнил? Как оскорбишь на этот раз? — На сегодня лимит оскорблений исчерпан. Мне нужно поберечь свой запас для одного наглого парнишки. Ты всё же была рядом всё это время. Знаешь меня с малых лет. Мне нужен ответ на один вопрос. — Какой? — Я когда-нибудь получал сильный ожог? Или может становился свидетелем пожара? Чимин в голове прокручивает вопросы своего психолога, пытающегося найти первопричину странных снов. — Ничего из этого. Мы с твоим отцом оберегали тебя как зеницу ока. «Но не от самих себя», — усмехается своим мыслям младший Пак. — Хорошо, — больше ничего не говоря, Чимин спешит в академию. Сынми, удостоверившись, что парень ушёл, тут же достаёт из кармана пиджака телефон: — Господин Пак, простите, что беспокою в рабочее время, но это важно. — Быстрее. — Ваш сын начал задавать странные вопросы про пожар. Получал ли он ожог, становился ли свидетелем пожара. — Что ты ответила? — Конечно, что ничего из этого не было. — Хорошо. Возможно, просто совпадение. Но на всякий случай поговори с его психологом. Думаю, оттуда и растут ноги. Если так, то намекни, что не стоит морочить голову Чимина подобными вопросами. — Поняла, господин. Ещё раз простите, что отвлекла. — Ничего важнее сына нет. Поэтому если что-то связано с ним, доноси сразу.

***

Хосоку не привыкать делить с кем-то комнату. Парня никак не расстраивает то обстоятельство, что в его распоряжение предоставили лишь небольшой диван. Ночевал несколько дней в комфортабельном номере отеля? Побывал в атмосфере комфорта? На этом достаточно. Они с Чонгуком вовсе жили в маленькой комнате, где и развернуться нельзя было, делили одну кровать на двоих. Поэтому в голову никогда не пришло бы жаловаться из-за тесноты и неудобства. Но имеются другие жалобы. На своего соседа. Совместное проживание с охранником академии оказалось невыносимым. Хоть тот и оставался лишь во время своего круглосуточного дежурства, но успевал изрядно помотать нервы парня. Будто намеренно делал всё, чтобы выгнать шантажёра-хулигана. Отношения не заладились с самого начала. В этом, конечно, есть доля вины и самого Чона, обманом пробравшегося на территорию академии, тем самым поставившего под угрозу работу Мин Сухо. Но согласитесь, жестоко за одно безобидное нарушение правил просыпаться не от звука будильника, а на пару часов раньше из-за разговора мужчины с громко включённым радио? Хосок и Чонгук договорились с хозяином кафе работать по вечерам, сменяя друг друга. Так вот, утром после смены Чон меньше всего хотел слышать новости о санкциях ЕС против Ирана, о товарооборотах и пропаже собачки по кличке Пикси. Хосок толком не успевал принимать тот же душ. И, конечно, снова из-за соседа. Парень пытался договориться с охранником о времени и продолжительности пользования ванной, но тот специально тянул время, не выходил, пока Чону, боявшемуся опоздать и потерять работу, ничего не оставалось, как использовать душевую, предназначенную исключительно для студентов академии, или в худшем случае, когда уж совсем времени не оставалось, — умываться над раковиной туалетных комнат. Желательно до открытия дверей училища. Если кто увидит — последствия будут такие же серьёзные — заявление на увольнение. Получите и распишитесь. Сегодня ему снова пришлось пулей вылететь из захваченной «врагом» комнаты, чтобы успеть хотя бы почистить зубы и при возможности ополоснуть лицо. Loner — Maggie Lindemann Наклонившись над раковиной в одной майке, Хосок уже не обращает внимания на холодную воду, которая неприятно забирается в ухо, в рот. Стекает по шее, добирается до груди. Им двигает одно желание — быстро управиться и остаться незамеченным. Но такому простому желанию не суждено исполниться. Не сегодня. Он не успевает даже высушиться, когда дверь туалета приоткрывается, а следом слышится голос: — Из-звини, я не знал, что тут кто-то есть, — по шороху понятно, что спешат выйти. — Уже ухожу, — твёрдо говорит Хосок и привстаёт, начиная собирать туалетные принадлежности. Случайно задевает зубную пасту, падающую под умывальник. Пробубнив что-то под нос, наклоняется достать и через пару минут, убедившись, что ничего не оставил, бросает последнюю вещь в поясную сумку. Всё это время не смотрит в сторону двери. Не смотрит на зашедшего. Ему незачем. Он и так знает, кто застал его тут. Запах весны наполнил туалет не благодаря освежителям воздуха. И в отличие от кое-кого у Хосока никаких проблем с памятью. Последнее, что ему произнесли этим голосом: «Извини, не припомню». — Я правда не хотел мешать, — продолжает зашедший. — Оставайся. Доделывай свои дела. Какой же, наверное, у Хосока жалкий вид… — Я же сказал. Уже ухожу, — спешит обойти парня и поскорее выбраться. Он не наивен и знал, что не сможет долго избегать его, и они ещё не раз столкнутся в академии. Только присутствие двоих парней в одном маленьком помещении не давало возможности полной грудью вдохнуть воздух. Конечно, немного преувеличивает с площадью. Она не такая и маленькая. Но как только красноволосый вступил за порог туалета, стало слишком тихо, тесно, некомфортно. Чону остаётся сделать пару шагов, чтобы спастись от разрастающегося давления, но его вновь останавливает голос: — Хоуп… — не успевает Ким открыть рот, как Хосок моментально встаёт перед ним, от злости и скопившейся обиды глубоко втягивает воздух ноздрями, словно вот-вот запас того закончится. — Не называй меня так. Только один человек имеет право, — указательным пальцем жестикулирует. — Прости, Хосок. Ведь так тебя зовут? — Надеюсь, забудешь об увиденном и никому не расскажешь, — опускает руку, едва выдерживая зрительный контакт. Только сейчас осознаёт, как близко встал. Идиот. Мог и уйти, как собирался. Но раз так получилось, надо держать лицо. Поэтому в следующую секунду добавляет: — Хотя мы выяснили, что с памятью у тебя и так есть явные проблемы. — Я об этом и хотел поговорить, — не только Хосоку сложно приходится. Тэхён честно пытается сосредоточиться, но предательские глаза смотрят не туда, куда следует. Их привлекают прилипшие ко лбу влажные волосы, капли, очерчивающие кривые дорожки на лице, добирающиеся до кадыка и скатывающиеся по обнажённой груди. А в мыслях, зараза: «Парень из Мокпхо всегда был таким… Таким горячим симпатичным?» Хосок явно держит на него обиду и раздражительность не скрывает. Но такой вид парня Кима не пугает. Напротив, он ещё сильнее натягивает неосязаемую верёвку, внезапно брошенную на талию Кима. Давит, лишает способности дышать. — У меня скоро начнётся рабочее время, — напоминает скорее самому себе Чон. Гнетущую тишину прерывает напряжённое дыхание двоих, за дверью уже слышатся шаги приходящих на занятия студентов. Но парней кажется это мало волнует. У обоих сердца колотятся в бешеном ритме, каждый тяжелый удар отдаётся в ушах. Мелкая дрожь овладевает телами. — Я хотел извиниться, — глаза сталкиваются в немом поединке. Не догадываются, что из него вряд ли кто-то выберется победителем или проигравшим. — За что? «Хосок, соберись! Перед тобой один из представителей золотой молодёжи! Не позволяй снова ввести себя в заблуждение дружеской интонацией». — Не знаю, что на меня нашло. Может так повлияла болезнь… — Тебе было стыдно за то, что дольше положенного общался с таким, как я, а об этом узнали твои приспешники, — Чону подобные слова легко даются. — Не в первый и в последний раз с таким сталкиваюсь. Всё просто. На минутку сошлись два разных мира, которые не должны были столкнуться. Тут виноват я, допустивший досадную оплошность, попытавшись снова пересечь границу между мирами. Не ищи оправданий своему поступку. Потрать своё время на что-то более полезное, — видит, как красноголовый пытается возразить, но только чем? Всё ясно как белый день. — Мне нужно уйти, чтобы не нарушить «субординацию». И так теперь от твоего молчания зависит моё нахождение здесь. — Я никому не скажу. И не собирался. — Благодарствую. На этом, думаю, стоит прекратить «вольное общение со студентом», — каждым выражением словно пытается уколоть. — Позволь узнать, почему ты всё же тут? — откуда Чону знать, что Тэхён просто так не отстанет. — Хочешь найти очередную тему для обсуждения парня из провинциального городка? — усмехается Хосок. — Ничего подобного. Но мне непонятно, почему пришлось здесь умываться. Тебе же дали комнату? — Дали. — Там разве нет ванной? — Слушай, — Хосок выставляет ладони вперёд, случайно задевая руку Кима и в ту же секунду пропуская под кожами лёгкий разряд, очевидно ощущаемый и тем, и другим. — Прости, — отходит от греха подальше на шаг назад. — Что за допрос мне устроил? Чего тебе надо? Сказал же: лимит общения исчерпан. Удачного тебе дня. — У тебя какие-то проблемы с дядей Сухо? — Тэхён, — Чон останавливается. Он впервые за все время их короткого знакомства назвал имя парня. До сегодняшнего дня его никогда не интересовал какой-либо человек его пола, но он и не отрицал возможность того, что такой объявится. Живя с Чон Чонгуком, — парнем без границ — перестаёшь чему-то удивляться и можешь уверовать во что угодно. И вот, произнеся одно только имя, Хосок сталкивается с очень странным ощущением. Необъяснимым. Нет. Красноволосый — не тот. Точно не тот человек. — Ещё раз, — тряхнув головой, тяжело вздыхает. — Чего тебе надо? — Могу предложить свою помощь, — студент скрещивает руки на груди. — Ты уже мне один раз помог. Думаю, и твой лимит полностью израсходован. — Я помогу найти общий язык с дядей Сухо, — на Тэхёна не действуют провокации. Ему приходится общаться с самим Пак Чимином. Натренирован. — Мы с ним в хороших отношениях. — Странно, учитывая, что он такой же простой человек из рабочего класса. — Всегда нужно быть в добрых отношениях с тем, кто контролирует журнал посещений, у кого есть доступ ко всем аудиториям. — Ну, конечно. Как я мог забыть, что только личная выгода может заставить спуститься к нам. — Хоу… — Тэхён осекается. — Хосок, ведёшь себя, как обиженный ребёнок. Я понимаю, что некрасиво поступил, и хочу как-то исправить недоразумение. Смешно. Коллективное унижение человека — всего лишь недоразумение. — Подумай, как здравомыслящий человек. Как долго ты так протянешь? — головой показывает на всё ещё мокрые волосы. — Не думаю, что наше руководство оценит гуляние сотрудника по академии в таком виде. — Ты обещал никому не рассказывать. — Я не расскажу. Но завтра с таким же успехом зайдёт другой студент. Более разговорчивый. — Как ты собрался уговорить его? — Хосок сдаётся. Ему и правда нужна помощь с мстительным соседом. Он где-то неделю тут, но уже не выдерживает. — Охранника можно задобрить круассаном и кофе из Paris Bagguette, — деловито сообщает Тэхён. — Выпечкой? Ты шутишь? — Наверное, слышал: путь к сердцу мужчины лежит через желудок? — Чонгук бы поспорил, — Хосок невольно вспоминает слова друга: «Несусветная глупость. Путь к нашему сердцу уж точно располагается чуть ниже». — Что? — Ничего-ничего. Я просто слабо представляю, как один круассан может исправить ситуацию? — Поверь, этот может. Ты сам пробовал? Хосок отрицательно качает головой. Об этой сети кафе он знал, но по понятным причинам не заходил, отдавая предпочтение рядом стоящим 7-Eleven. — Давай завтра сходим, купим завтрак дяде Сухо и заодно посидим, ты попробуешь их латте? Там прекрасная атмосфера. — Я… — интересно, Тэхён осознаёт, что приглашает Чона на кофе? Хотя, что в этом такого? Почему просто уже вроде как знакомые не могут вместе попить кофе?! — Давай… Попытка — не пытка, — неуверенно кивает. — Вот и отлично. Тогда до завтра, — Тэхён направляется к выходу, но, кое-что вспоминая, останавливается. Начинает искать что-то в своей спортивной сумке. — Да где же он?.. Я точно положил сюда… Ага, вот, — достаёт что-то и передаёт недоумённо смотрящему Хосоку: — Держи! — Что это? — Хосок смотрит на протянутую банку с какой-то жижей. — Гель для укладки. Как раз наносится на влажные волосы. Лучше приведи в порядок и только потом выходи. По коридорам уже ходят студенты. — Мм. Спасибо, — остолбенев, Чон провожает взглядом того, кто только недавно показал ему место, а сегодня… Кончики пальцев, случайно, всего на секунду, коснувшиеся чужого лица, покалывают. Парень-огонь ничего не делал. Лишь снова предложил помощь. Но этого оказалось предостаточно, чтобы Хосок вновь растерял бдительность. Главное, чтобы потеря контроля над ситуацией не возымела последствий и в очередной раз не разбила сердце. Всегда так: не исключаешь возможность того, что всё пойдёт не так, мысленно готов к очередным поражениям, но внутри живёт одна маленькая, вроде как неплохая, но иногда ужасно мешающая дрянь. Надежда. Наивны те, кто полагают, что давно научились жить и спокойно обходятся без неё. Врут самим себе. Без неё невозможно существовать. За неё хватаются чуть только заканчиваются логические объяснения и толковые аргументы и возникает необходимость хоть как-то оправдать свои решения, действия, бездействие. Стоящий на мосту, смотрящий на личную бездну, набирающий в грудь воздух для «храбрости» тоже не лишён надежды. Он всё ещё надеется, что поступок верный и только так боль утихнет. Надежда способна таиться глубоко, скрываться, не напоминать о себе. Но потом внезапно всплывает. Если в нужный момент — повезло. Излечит, защитит, спасёт. А в иной раз — не пощадит, живьём испепелит.

***

Bisexual Anthem — Domo Willson Чонгук рано выдохнул, решив, что от него отстали и позволили влиться в коллектив. Его талант, очевидно, признали. Но извольте напомнить: он перешёл дорогу не обычному студенту академии искусств Lotus. Парень одним своим присутствием досадил первому среди лучших. За это никого здесь не прощают и, к великому сожалению новенького, впервые в жизни, он не стал тем самым исключением. Открывая шкафчик с книгами, Чонгук сразу отходит, чтобы вновь не пришлось читать записку «Нашли твои старые вещи» и тут же оказаться под завалами чужого вонючего мусора. Не хочется опять дёргать Хосока, чтобы тот средь рабочего дня тащил ему средства, которыми можно было убрать запахи, сильно впитавшиеся в одежду, волосы. Перед тем, как сесть на своё место, Чон несколько раз проверяет стул и стол на наличие специального порошка, светящегося под ультрафиолетом. Уже успел опозориться перед преподавателем, засветив пятой точкой со следами явно не женских ладоней. После этого случая об его ориентации только ленивый не говорил. А Чон скрывал? Спросить сложно? Он ответит прямо. Не гей, как те предполагают. Зачем ему ограничивать себя и выбирать кого-то по физиологии, когда можно заглянуть сначала в душу, а потом поискать, куда можно пропихнуться. Опустим, что душа в его понимании имеет ярко выраженные очертания в виде красивых форм и симпатичного личика. К довершению всего, может и не ответит, а пропоёт по всей радиостанции академии Bisexual Anthem: «I like girls, I like guys». Идею, наверное, не поддержит Хосок. И не только из-за провокационного текста песни, а потому, что её собрался петь человек с полным отсутствием голоса и слуха. Старший Чон, скорее всего, отговорит, посчитав, что не очень гуманно превращать академию в зловещий замок, окружённый стаей ворон. Дожили. Чонгук по известным причинам в детский сад не ходил, но зато здесь во всей красе лицезрит деградацию студентов академии. Он не сомневается, что все мелкие пакости — дело рук Пак Чимина. Не лично, конечно, его холёных ручек. Его величество не станет опускаться до такого, но главный танцор определённо является тем, кто даёт нужные приказы, намериваясь всеми способами заставить незваного гостя покинуть прайд. Дураки-студенты, считающие Чон Чонгука слабым, не способным постоять за себя. При желании парень сможет дать такой ответ, что те будут мечтать быть заживо закопанными чужими отходами. Глупые никак не возьмут в толк простую истину: Чон Чонгуку плевать на детские выходки. Пока плевать. Пока он готов подвергаться незначительным притеснениям и побыть в роли терпилы. Ну сами посудите, что ему пустая болтовня и мелкие гадости перед кровавой борьбой с местной бандой за «землю» в парке Мокпхо или проведённые ночи на картонке в метро? И такое бывало в бурно обсуждаемой студентами его «радужной» жизни. Чон молчит, не поддается эмоциям, потому что не тупица [не в этой ситуации], чтобы одним щелчком лишить себя и своего друга даров судьбы. Один раз рискнул — больше не станет. И так до сих пор не въезжает, как, являясь новичком, оказался в списке кандидатов на главную роль в заключительном концерте. В хореографическом отделении много талантливых ребят с довольно продвинутым уровнем, и он точно не входит в их число особенно со своими откровенно кошмарными движениями на занятиях контемпорари. Один раз прыгнув и «грациозно» разведя ноги на манер ножниц, не рассчитал силы. Все испугались, что до паркета и не приземлится. А если и да, — то только расплющившись в нелицеприятную лепёшку. Ну чего они ожидали? На манер ножниц до поступления в академию Чон разводил лишь пальцы и при других обстоятельствах. Тем более Чонгук не станет пока что-либо предпринимать ещё по одной причине. Его останавливает и праздное любопытство: что же в действительности так сильно разозлило Пак Чимина? Только конкуренция с тем, кого встретив на улице, и за человека не принял бы? Или всё же открытый флирт со стороны Чонгука? Чем больше об этом думает, тем с большим нажимом чаша весов наклоняется в сторону второго. Ну что же? Игра намного интересней, когда в игре один из игроков не до конца понимает [нарочно игнорирует] её правила и свою роль в этой игре.

***

Give 'em Hell — Everybody Loves an Outlaw — Блять! — слышится разъярённый голос Чонгука из душевой кабинки. Шум воды стихает, сменяясь звуками копошения. — Твою же! — Чонгук, всё в порядке? — интересуется мимо проходящий Юнхо, продолжая посвистывать и сушить полотенцем волосы. — Чёрт! Чёрт! — явно сквозь стиснутые зубы. — Что такое? Нужна какая-то помощь? — Кинь полотенце! — бросает раздражённо, не переставая сыпать матом. И как только Юнхо выполняет просьбу, к нему выходит Чонгук, сильным ударом ноги чуть ли не вышибая дверь кабинки, в одном белоснежном полотенце на бёдрах, создающим резкий контраст с лицом и телом, по которым стекает… — Эт-то что? — Ли от неожиданности аж отшатывается, смотря на одногруппника, будто попавшего под кровавый дождь. Не все, видите ли, любят фильмы ужасов. А фильмы на основе одноимённых произведений Короля ужасов — и подавно.— Это же… не… — багровое нечто продолжает капать с волос Чонгука. — Не кровь, — Чонгук выплёвывает жидкость красного цвета. — По вкусу та же вода, только, видимо, с красителем. Юнхо сочувствующе кивает. Вся академия знает о том, что Чонгук перебежал дорогу не тому человеку, оттого не так сложно догадаться, кто повторил с ним жуткую сцену из фильма «Кэрри». — Ну хоть не ведро свиной крови… — виновато произносит Юнхо, пусть и не принимал никакого участия в организации. — Мне быть благодарным? — Можешь зайти в мою кабинку. Я закончил… — Нет уж, мне нужно заглянуть совсем в другое место, — вытирая локтем очередные капли «крови», твёрдо сообщает Чонгук, покрасневший не только от сюрприза. — Ты же не пойдёшь к нему? — Юнхо глотает образовавшийся в горле ком. — В таком виде? — Юнхо, отойди. — Чонгук, может ты всё же передумаешь? Не стоит его ещё больше злить. — Это меня не стоит злить, — Ли становится страшно. В таком взбешённом состоянии парня из Мокпхо ещё не доводилось видеть. — Но ты прав, — вдруг лицо Чона расслабляется. — Не пойду к нему, — Юнхо не успевает выдохнуть, как понимает: — Он сам ко мне пришёл, — Чонгук задерживает взгляд на открывающейся двери и проходящих в общую душевую студентов с разных курсов хореографического отделения и… — Чонгук! — последняя тщетная попытка Юнхо образумить новенького. — Выйдите, — строго чеканит Чон, сверля взглядом успевшего снять майку главного танцора, подошедшего к душевой кабинке. — Не много ли ты на себе берёшь? — задают ожидаемый вопрос студенты. — Понимаю, что человеческий язык вам чужд, но не заставляйте меня переходить к другому. Сомневаюсь, что он вам понравится, — карие глаза чернеют. — Что он себе позволяет? — в ухмылке поджимаются губы одного. Юнхо успевает удержать Чонгука, положив руку на плечо парня. — Выйдите, — вместо Чона спокойно отвечают позади. — Чимин, ты уверен?.. — Оставьте нас. Одного слова лидера танцевальной группы достаточно, чтобы за пару минут в душном помещении, в котором словно воздух остановился, слышалось лишь сбитое медленное дыхание. Red Rosamond — Sike — Твоих рук дело? — Чонгук вместо того, чтобы отойти, делает шаг вперёд, оценивающе оглядывая полураздетого парня, думая, что не прогадал. Тело у главного танцора то, что надо. Он и так на тренировках видел, но с майками и футболками в полной мере не мог рассудить. Сейчас — иначе. Ореолы напруженных тёмно-коричневых сосков манят не меньше выделяющихся на «идеальном» лице губ. Чонгук глотает в себе порывы чуть-чуть наклониться и провести по ним пальцем. Кого он обманывает? Если решится кинуться в мутные воды, то только одними пальцами не обойдется. Кончик язык так и жжёт, тоже потребует удовлетворить свои безумные желания, мимолётно коснуться, почувствовать вкус чужого тела. Только от мыслей и от одного такого восхитительного рельефного вида злость куда-то испаряется. — Тебе к лицу красный, — Чимин не двигается, не убегает от нескрываемого плотоядного взгляда. Не допустит, как тогда, проявления слабости, хотя стоит Чонгуку сделать ещё два шага, он вновь окажется зажатым между телом парня и стеной душевой. Но Чимин уверен: Чон не посмеет. — Дёргаешь за косички? — а Чонгук и не думает лишний раз. Он с детства парень — вижу цель, не вижу препятствий. Без зазрения совести делает эти чёртовы два шага, мягко впечатывая главного танцора в стену против воли того. Пак видит, как напряжение Чонгука, ощущаемое в начале, сходит на нет, а он наоборот всем телом сжимается, касаясь спиной холодного кафеля и чувствуя раскалённый жар, исходящий от стоящего напротив парня. Позади него — лёд. Впереди — огонь. Он замерзает и одновременно сгорает. Его знобит и кидает в пекло. Ему холодно, ему же жарко. Чимину бы снова ударить наглеца, посмевшего после преподнесённого урока нарушить границы, но конечности сковывают противоречивые чувства и… — Какие косички? Ты сбрендил. — Может мне стоит бояться за свою честь? — дьявольский шёпот, так легко срываемый с губ, касается виска, струйкой просачивается глубоко в сознание. — В последнее время оказываешь мне слишком много знаков внимания… Вместо дорогих подарков отправляешь мусор, вместо букета красных роз — поливаешь кровавой водой. — Отойди, Чон, — голос как назло дрогнул. Чимин обычно приказывает, требует, но не просит. Таких, как Чонгук, нет. Почему же во второй раз внутренности жижей растекаются, мозг превращается в бесформенную, безмассовую субстанцию, сам он — в нечто бесхарактерное, безвольное. Происходит ещё кое-что ужасное, постыдное, неправильное, о чём себе не признается и Чону заметить не даст. — Не поверю, что на тебя никогда не западали парни, — всё нагло любуются обнажённым телом. — Хотя бы слюнки кто-то да пускал. — Возможно, и западали. Может быть, и слюни текли рекой. Но меня мужчины не интересуют ни в каком смысле. — Всё правильно. Тебя должен интересовать только я, — зачем-то говорит Чонгук. Мозг требует. Ситуация обязывает. — Не слишком о себе высокого мнения, Чон Чонгук? — Чимин взбешён таким хамством, но пока обороняется, не нападает. — Я ещё сдерживаюсь. Иначе ты бы уже стонал подо мной, Пак Чимин. — М-м, ты уже и с позицией определился. — Оу… Если желаешь, я готов стонать, прижатый твоим телом. Человек непривередливый. А точнее, умеющий получать удовольствие от этой жизни во всех плоскостях и позициях. — Прекращай, — нет. Не получается долго держаться. — А если нет? — нагло шепчут. — Я сказал, отойди! — всё терпение Пака слетает с петель, но рука не успевает оттолкнуть, как чужая резко оказывается сбоку и поворачивает вентиль до упора. Одно движение и по телам с сильным напором барабанит отрезвляющая прохладная вода. — Ты что творишь, придурок?! — Чимин от неожиданности закрывает глаза. Главный танцор нервно кашляет и жадно глотает воздух. — Мне же нужно отмыться от твоего подарка? — Чона же забавляет ситуация, смешит где-то наивная реакция главного танцора. Но смех его быстро прекращается. Приоткрывающиеся губы, оказавшиеся слишком близко к его губам, очаровывают, соблазняют. Чимин перестаёт барахтаться, как только считывает мысли, красным горящие на лбу Чона. И сам деревенеет. Ждёт что-то. Чего-то. Пылающие щёки при соприкосновении с каплями воды шипят. Молча следит за карими глазами, из-под длинных чёрных ресниц изучающими его губы. Не выдерживает… — Отойди… — у Чимина получается выдавить слово. Одно слово. — Пожалуйста… — и ещё одно. Он чувствует чужое дыхание на губах. Глаза Чона смотрят иначе. Не играючи, а с помешанным, одержимым блеском. Происходящее безумно. Чимин безумен. То самое постыдное не исчезало, стало ещё невыносимее. По телу уже бьёт не только вода, его пронзают сильные разряды тока… Сердце бешено ударяет не из-за холода, оно от взгляда разрывается, тут же песком рассыпается. Он уже мысленно готов, что губы столкнутся… Мысленно несколько раз врезает по нахальной роже. Мысленно осыпает последними словами Чона. Мысленно корит себя за бездействие, приведшее к этому. Снова в мыслях повторяет: Чон не посмеет. И на этот раз правильно. Не происходит абсолютно ничего, а вместо этого слышится то, что пробуждает, отрезвляет Пака, выводит из трансового состояния. Падает то, что и вставать не должно было. — Это… — карие глаза Чона смотрят уже не на губы. На его лоб… Выше левой брови. Вода смыла макияж. Обнажила потайное. — Чимин… — Чонгуку бы признаться, что явно облажался. Пока не знает, как именно. Но точно облажался. Задать уточняющий вопрос не дают голоса зашедших в душевую студентов. — Отойди, — Пак поправляет намокшую чёлку, скрывая некрасивый маленький секрет в виде глубокого Т-образного шрама. И как ни странно после очередной просьбы не сталкивается с сопротивлением. Чон в замешательстве отходит: — Прости… — до сознания Чонгука доходит, что Чимин не брыкался, не оказывал сопротивление, но и не тянулся к нему. Не отвечал ни на одно действие. Каждый раз, оказываясь зажатым, Пак застывал, как… Как обычно застывают перед объектом, вызывающим страх. При желании Чимин мог оттолкнуть. Челюсть Чона прекрасно помнит тот сильный удар. Но сегодня главного танцора будто парализовало… — Тебе правда лучше покинуть академию, — чеканит Чимин, хватая полотенце и принимаясь вытирать в первую очередь капли «крови», попавшие от Чонгука. — Тут тебе не место. Рано или поздно сам поймёшь, но будет намного больнее. У тебя два выбора: уйти или быть отчисленным. — До сих пор я не нарушил ни одно правило академии. Это вы пиздец как достали меня своими дешёвыми выходками. С каких пор наказывают жертв, а не преступников? — Если у преступника есть деньги и власть, а жертва лишён всего этого, то первого не накажет ни один закон, а второго общество с подачи того же преступника осудит. Потому что слово последнего — чаще и есть неписаный закон, — Чимин, не дожидаясь обратной связи, натягивает майку на не успевшее высохнуть тело и спешит покинуть душевую. А Чон и не собирался вступать в бурные дискуссии, хотя и категорически не согласен с мнением Чимина, несмотря на то, что они с Хосоком воочию столкнулись с несправедливостью и беззаконием в стенах детского дома и за его пределами. Но будь выводы главного танцора абсолютно правильными, их мир превратился бы в сплошной хаос и конец света в 2012 году настал бы не только в фильме. Жить с подобными мыслями таким, как Пак, имеющим всё и даже больше, легко. Таким, как ему, — противопоказано, ибо какой тогда смысл? — Эй, Пак, — окликает его Чон, осматривая себя. — Краска не смылась. Она вообще смывается? — на вопрос ему ожидаемо отвечают молчанием. Вместо этого разозлившийся Чимин подходит к одному из студентов и подговаривает на ухо: как угодно, устроить так, чтобы Чон не попал на завтрашнюю репетицию. Да, ту самую, пропустив которую, возникнут вопросы у самого директора. Ему начихать на честные правила игры, когда посмели влезть в личное, скрытое, недоступное. Лидер — не сторонник опозданий, срыва занятий, но выходки Чон Чонгука срывают ему голову, выводят из себя, что намного страшнее.

***

Hurt — Christina Aguilera Краска с Чонгука смывается лишь под утро, оставляя на теле точечные розовые следы. И всё благодаря долгим стараниям Хосока, который всю ночь бубнил, но с усердием продолжал тереть кожу младшего щётками и мочалкой, точно сделанной из игл ежа. Краска смылась, а вот воспоминания о сегодняшнем дне, о парне с губами-вишнями в плавленном шоколаде, так сильно въелись в кожу, что и золотые руки Хосока их вряд ли выведут. Чимин тоже ночью подолгу стоит под душем, моется так, будто хочет заживо содрать кожу чуть ли не до самых костей в наказание себе за несдержанность, проявление слабости и неконтролируемых эмоций. Он давит в себе желание засунуть два пальца в рот и, как тогда, выплюнуть всё содержимое желудка, а лучше — сразу внутренности, чтобы уж точно очистить организм от ненужных незнакомых чувств. Днём ему удалось скрыть от Чона не только позорное возбуждение, но унизительно набежавшие слёзы, смешавшиеся с ударяющей по лицу водой. Пусть о том, что Пак всё ещё умеет плакать знают только стены ванной и подушка. Ладони, которыми закрывает глаза, не смея смотреть в такие моменты на себя. Слабого. Беззащитного. Убогого. Пусть только тут саднит горло, потому что имитирует крик, боясь разбудить тех, кто за стенами. Пусть здесь болят и щиплют глаза, которые в момент истерики, словно выходят из-за орбит. Дрожат и сушатся губы. Раскалывается голова. Чонгук думает, что только он сегодня был похож на персонажа из романа Стивена Кинга? Ошибается. Чимин тоже иногда после вот таких вот срывов на утро просыпается, как страшный герой из произведения этого автора. Какой? А это как повезет… Всё просто. Не трогайте его. Не испытывайте. Не тревожьте душу. Не напоминайте. Обходите стороной. Пожалуйста. Многого просит? Он долго возился над своими масками, чтобы позволить какому-то парню из захолустья снять маскировку, заглянуть под неё. Не надо. Дайте танцевать и не думать больше ни о чём. Пожалуйста.