Танцуй вопреки

***

Different — Maggie Lindemann Завтра наступает слишком быстро для того, кто не спал всю ночь. Хосок пытался отмыть следы, так называемой Чонгуком, безобидной шутки товарищей, а после, как только голова соприкоснулась с подушкой, прокручивал в мыслях ход событий следующего дня. Кафе, в котором договорились увидеться с Тэхёном, встретило зевающего парня, к его удивлению, невероятной атмосферой уюта и расслабленности. Из шести маленьких столиков светлого дерева свободным оказался только один в дальнем углу, рядом с панорамным окном. Несмотря на почти полную посадку с самого раннего утра, время здесь словно остановилось, а напоминанием о существующем мире за пределами кафе служил прекрасный вид на оживлённую улицу Сеула. Витающие вокруг ароматы кофе, свежеиспеченной выпечки, карамели и ванили тут же заманивают, щекочут ноздри и заставляют желудок заурчать от предвкушения. Правда странные ощущения в животе сопровождали Чона весь путь, задолго до того, как он ступил за порог заведения. — Молодой человек, касса там, — улыбаясь, симпатичная девушка показывает на двух не менее красивых молоденьких девочек, помогающих пожилой паре расплатиться за заказ картой. Видимо, растерянный вид парня, с особой сосредоточенностью оглядывающегося по сторонам, не остался не замеченным. Конечно, Хосок не в первый раз заходит в такое место. До смерти матери он с родителями посещал миленькие семейные кафешки с божественными запахами булочек и традиционной корейской еды. Там они всегда чудесно проводили время, наполненное яркими улыбками, детским смехом и криком вечно недовольной тётушки, готовящей лучшую лапшу во всей Корее. Тогда Хосок был уверен, все люди доживают до седых волос. Но жизнь разложила по полкам, доходчиво объяснила, что не всегда. Со смертью матери его жизнь не просто разделилась на «до» и «после». От «до» не осталось почти ничего, кроме запаха весны. Пока хоронили одного родителя, он заодно прощался и со вторым, не выдержавшим удар судьбы в виде смерти любимой жены и признавшим в бутылке крепкого лучшего друга и спасителя. А мальчику пришлось. Пришлось выдержать боль за всех. Пока его сверстники спокойно готовились к экзаменам, выбирали пару на выпускной, он думал, как выжить, как не остаться без дома, без крыши над головой? Как падать, зная, что никто больше не подержит за руку, не отчитает за непослушание, а после крепко не прижмёт к груди? Как выжить в незнакомом мире без привычного родного запаха свежести? Как вдыхать воздух, зная, что никто и ничего больше так пахнуть не будет? К слову, крыши лишился быстро. Та стала ставкой в игре пьющего отца, а в роли единственного проигравшего в этой игре выступил один человек — тринадцатилетний мальчишка, отправленный в приют. Ничего удивительного, что после подобные кафешки остались в жизни «до». Хотя бы чашечку кофе и один круассан мог себе позволить, но в жизни «после» просто-напросто было не до них. — Да, спасибо, — Хосок приветливо кивает в ответ. — Я жду… — ждёт, кого? Друга? Точно нет. Знакомого? С натяжкой. — Я жду одного человека, — так точно не ошибётся. Звякнувший колокольчик над деревянной дверью отвлекает, радостно извещая о новом госте. — А вот и он, — говорит себе под нос, а девушка никак не комментирует то, что Хосок так и не обернулся, но был уверен, что зашёл тот, кого ожидал. Чонгук как-то говорил, что натыкался на такой жанр фанфиков как омегаверс, где у всех героев есть запахи, привлекающие их партнёров, инстинкты подобно животным. Но они не в фанфике и точно не в омегаверсе. Так отчего постоянно чувствует этот горьковатый запах луговых цветов, перебивающий все остальные? Одна из девушек у кассы подходит к печи и достаёт только-только испечённые булки с сахаром, но и этот аромат не сильнее. Другой все равно ярче ощущается, им лёгкие вместо кислорода быстро наполняются. — Привет! Прости. Немного опоздал, — оборачиваясь, Хосок видит его. Парня с несоответствующим ему запахом, в ярко-красном бомбере с буквой T на груди, гармонично смотрящимся с волосами. — Привет, — Чон мысленно хвалит за то, что сумел произнести слово. — Ты что-нибудь успел заказать? — Тэхён смотрит по сторонам в поисках свободного места. — Тебя решил подождать. Так и не вспомнил, о каком ты кофе говорил. — Тогда садись, — показывает глазами на то самое единственное место, которое заприметил Чон. — Я быстро закажу и подойду. — Но… — Сегодня я угощаю. Возражения не принимаются. Во-первых, потому что позвал тебя я. А, во-вторых, хочу всё же извиниться, — уверенно говорит, не вынимая руки из карманов бомбера. — Если поможешь с ворчуном, так уж и быть, извинения будут приняты, — как бы Хосок ни старался, не получается изображать обиженного. Извинения уж слишком искренне звучат. — Ты назвал охранника Ворчуном? Звучит как имя моего любимого персонажа. — О чём ты? — Из «Белоснежки и семь гномов». — Такой жанр мне не по душе. Смотрю только с традиционными отношениями, где два человека, — говорит Хосок и по увеличивающимся зрачкам парня напротив понимает… — О Боже, ты имел в виду! — Диснеевский мультфильм. Да. У меня младший брат, с которым приходится иногда сидеть. Вот. — Я… — лицо Хосока сейчас цвета волос Кима. В ушах слышится закадровый шлепок по лбу зрителей ток-шоу. — Ты садись, — Тэхён еле сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху. — Я быстро. Чон, густо краснея, падает на стул, наблюдая, как парень быстро делает заказ, активно жестикулирует, со стороны будто рэп зачитывает, а после, беря поднос, также быстро кладёт на него сэндвичи и выпечку. — Круассан для дяди Сухо возьмём, когда будем выходить, — Ким оказывается уже с полным деревянным подносом перед Хосоком. — Чтобы подольше свежим оставался. — Так много всего… — живот начинает сильнее урчать. — Решил ограбить хозяина кафе? — Тут сэндвичи, которые я сам никогда ещё не брал. А это тот самый классический латте, — Тэхён протягивает стаканчик. — Ты будешь в восторге! Хосок в восторге. Но не от кофе, а оттого, как непринуждённо говорит парень, словно знакомы давно и такие посиделки — самое обычное явление. В то время как старший Чон — в какой-то степени его противоположность. Он всегда сто раз подумает перед тем, как завести с кем-либо разговор не по делу. 1000 Nights — FRENSHIP — Думал, все танцоры сидят на диете, — Хосок отпивает горячий напиток. Вкус, как и заявляли, настолько божественный, что не обращает внимания на то, что слегка обжигает язык. — Главное, чтобы не дошло до нашего главного танцора. А так, мы же по чуть-чуть от каждого откусим, попробуем. — Не брезгуешь делить с таким, как я? — откидываясь на спинку стула, спрашивает Хосок, а Тэхён, закатывая глаза, передаёт отломленный кусок сэндвича Хосоку: — Держи. — Вкусно, — откусывая, соглашается Чон. Кто бы мог подумать, что яичница с маринованными огурцами, лежащая меж двух кусков хлеба, может быть такой невероятно вкусной. — Всё дело в соусе, — читая мысли, отвечает Тэхён и облизывает палец. — Мне кажется, их повара — чародеи. Творят что-то нереальное из обычных ингредиентов. — Почему, когда я сказал про диету, ты сразу упомянул главного танцора? Пак Чимин настолько страшен? — Не так страшен черт, как его малюют. — Вчера Чонгук заявился в образе красного нечто. Предполагаю, дело рук этого чёрта? — Не исключаю. Но настоящий вред он вряд ли причинит. — В его интересах, — Чон открывает крышечку стаканчика, надеясь, что кофе успеет остыть. — Иначе будет иметь дело со мной. — Если бы при первой встрече не сообщил, что Чонгук — твой друг, я бы точно подумал, что вы братья, — принимается вытирать уголки губ, замечая чужие глаза, смотрящие прямо туда. — Так яростно защищаешь. И фамилии, вон, одинаковые. — В нашем случае между словами «брат» и «друг» можно ставить знак равенства. — Так или иначе он не намного младше тебя. По моим наблюдениям, спокойно сам может постоять за себя. — В этом сомнений нет, — Хосок внезапно отворачивается к окну. Слишком уж долго пялился на чужие губы. — Но, если Гук решит «сам постоять за себя», придётся снова вступить, чтобы избавиться от последствий, которые обидчикам не понравятся. — Получается, тоже скрытый «черт»? — смеётся Тэхён. — Я предпочитаю называть «чертёнком», — Хосок тоже посмеивается. — И встретились два чёрта, — Ким прожёвывает кусок откушенного хлеба и продолжает: — На самом деле я в чём-то понимаю поведение Чимина. Не оправдываю, конечно, но логику прослеживаю. — Для меня буллинг никогда не имеет оправдания. — Громкое слово, особенно учитывая, что Чимин ограничивается запугиванием, да и ты сам признал силу Чонгука. Тот, кто умеет давать ответ, априори не сможет быть в роли жертвы. Нет жертвы — нет буллинга. — И в чём ты видишь логику такого поведения Чимина? — Хосок молчаливо соглашается. — Ему обидно. Всё просто. Обидно, что кто-то одним выступлением получил всё то, к чему он так долго шёл и продолжает идти. Вы, наверное, думаете, что все мы — кто сидит не на бюджете, как Чонгук, — просиживаем здесь штаны? Получаем всё благодаря обеспеченным родителям, — в этот момент Тэхён делает странную паузу и кладёт обжаренный багет с чесноком и помидорами обратно на поднос. — Думаете, наш путь к райскому миру с молочными реками и кисельными берегами намного лёгок и прост? — Я несколько раз проходил мимо во время ваших репетиций. Видел, сколько сил отдаёте своему делу. Поэтому нисколько не умаляю ваших трудов и никогда бы так не подумал. Однако признай: вы с рождения хотя бы на одну ступень ближе к мечте, о которой многие и думать бояться. — Иногда жизнь выбивает эту ступень из-под ног, — совсем тихо, невзначай бросает Тэхён. Хосок не слышит, заканчивает свою мысль: — Ты не можешь отрицать того, что у вас намного больше возможностей быть замеченными, чем тем, кто ходит по улицам безликим и невидимым. Чонгуку повезло, что в глазах вашего менеджера он приобрёл какие-то очертания. — Возможно, ты и прав. Я всего лишь хотел донести, что перед любым словом и действием стоит «почему?» Не защищаю Чимина. Поверь, у меня больше причин говорить о нём в негативном ключе, чем у твоего Гука. У нас с ним была по-настоящему кровопролитная битва. Не только на сцене. Мы не могли спокойно пройти мимо друг друга и за пределами академии. Так часто сталкивались лицом к лицу, что многие посчитали нас замужней парочкой, — выпаливает Тэхён. — Только эта версия быстро разбилась о гетеросексуальность нашего лидера. «Только одного Чимина? А что же насчёт Тэхёна?», — всплывает закономерный вопрос в голове Хосока, но парень тактично молчит. — На самом деле я тоже был хорош, — Ким снова берёт в руки стаканчик, показывая глазами и на стаканчик Чона. — Пей, остынет же. — Тоже пакостил ему? — Хосок закрывает крышечку и снова пробует. Славно, уже не так горячо. — Можно и так сказать. Я прекрасно понимаю чувства Чимина ещё по одной причине. Тоже испытывал что-то похожее. Пытаясь доказать учителям, что ничем не хуже, всё равно оказывался на втором месте, в его тени. — А что изменилось сейчас? — Сейчас? — задумывается Ким, явно обдумывая, что дальше говорить. — Сейчас понял, что в погоне за первым местом, могу и вовсе всё потерять. Академия — мой второй дом. Моя надежда. И лишаться всего этого из-за какой-то глупой вражды не хочу. Слово за словом Тэхён начинает рассказывать про довольно сложное поступление в академию. Да так что доходит до предстоящего заключительного концерта, от которого зависит дальнейшее финансирование их училища. По правде говоря, Хосоку всё очень интересно, он искренне пытается сосредоточиться на красочных историях из жизни красноволосого, отчего-то решившего поделиться ими с почти незнакомым парнем. Но получается, откровенно, херово. Улавливает отдельные слова и фразы, соединяя которые, додумывает конечный смысл сказанного. Его больше волнует оживлённая картина пред собой. Быстро меняющаяся мимика, сопровождаемая не менее энергичными жестами. Слишком яркая шевелюра с ровным пробором посередине, забавно подпрыгивающая на рассказе экшн-сцен с участием главного танцора, и даже трубочка, в перерывах, касающаяся изящно очерченного от природы рта и скрывающаяся меж красивых губ. Тэхён сжимает её в зубах, отвлекаясь иногда на заходящих в кафе новых гостей. А Хосок глупым видом вместо того, чтобы хотя бы для приличия отпить напиток, следит за парнем, не понимая, почему собственные глаза так сильно подводят, не слушаются. Веки и те будто забывают выполнять свою важную функцию — закрываться и увлажнять глаза. Но рассказ прерывается так же неожиданно, как и начался: — Я что-то заболтался! Скоро занятия начнутся, — на словах Тэхён слишком быстро подпрыгивает и закидывает на плечо сумку. Хосок, позабыв, что перед ним староста второго курса хореографического отделения, собирается сообщить, что занятия начинаются позднее (точно помнит, Чонгук предупреждал), хочет напомнить про кофе и круассан для Сухо, как вдруг взгляд цепляется за то, что явно раньше него заметил Тэхён, из-за чего очевидно и поспешил уйти. К кафе подходят несколько смеющихся одногруппников танцора. Уголок губ Хосока уверенно перемещается вверх. Становится всё предельно ясно. Он не глуп и не настолько наивен. Хотя в последнее, наверное, сложно поверить после того, как он наступил на те же грабли, провалился по пояс в болото унижения. Ну ничего. Во второй раз не так обидно. — Да, конечно. Спасибо, — и поблагодарить находит сил. Тэхён же, выбегая на улицу, останавливается и смотрит на сокрушённого парня. Смотрит на того, перед кем не изображал другого себя. У кого глаза такие добрые, настоящие и понимающие, что легко готов был выдать всю свою подноготную. Тэхён не обделён вниманием родных и сверстников, у него предостаточно друзей и знакомых, но так открыто и непринуждённо говорил именно с Чон Хосоком, — разнорабочим их академии — которого вот так бестактно, ничего не объяснив, оставил одного, чтобы сберечь образ короля, что давно не по душе, перед теми, кто ему не авторитет. Несмотря на невыносимую жару, Ким укутывается в свой бомбер, стоит у светофора, не замечая, как загорается зелёный-разрешающий, не шевелится, когда грубо толкают в плечо опаздывающие на работу. Взгляд приковывает только тот, кто подходит к кассе, чтобы взять для охранника круассан и кофе, хотя Ким не забыл о данном обещании, собирался зайти в Paris Baguette, расположенный на другой улице. Но какая теперь разница? Простил бы его Чон снова? Захотел ли после общаться? Вряд ли. Тэхён бы не простил и не продолжил.

***

— Чонгук? — не успевает парень дёрнуть за ручку двери, ведущей в репетиционную студию, как его зовёт один из одногруппников. — Джихён? Что такое? — Говорят, там кажется твоему другу стало плохо, — будничным тоном сообщают. — Что?! Хосоку?! Где?! — подрывается парень. — В последний раз видел у кладовки. Возможно, уже довели до медпункта. Чонгук больше ничего не слышит и не видит перед собой. Помутневшими глазами бежит в сторону кладовки. 
Не замечает недобрый, скользкий взгляд парня, посвистывая, следующего шаг за шагом за ним: «Чимин, он не попадёт на репетицию».

***

Into The Light — SICKOTOY, Dayana — Ещё раз! — хлопает Чхве Ушик. Громко, чтобы слышала вся танцевальная группа. — Пять! Шесть! Семь! Все танцоры под его руководством вновь опускаются на паркет, скользят по нему ягодицами, а после, не опираясь на руки, поднимаются на корточки. Прыжок в таком положении, и снова оказываются на ногах. — Юнхо, плавнее! — командует руководитель, бросая недовольные взгляды на менеджера Исина, решившего посетить их репетицию, вальяжно расположившегося в первом ряду репетиционной студии. Сидит так, будто он тут главный. Ничего подобного! Место Чхве Ушика — танцевальные залы рядом с ребятами, а Чжан Исина — в своём кабинет, перед компьютером с открытыми таблицами. Руководитель танцевальной группы ни в коем случае не обесценивает чужой труд. Но он же не лезет вносить изменения в годовой бюджет, выделяемый для организации выступлений? Так почему же постоянно беспардонно вступают на его территорию? — Резче! — кричит в следующую секунду. — Учитель, так резче или плавнее?! — не выдерживает Юнхо, приподнимая футболку и вытирая ею лоб. — Скольжение плавное, а дальше все движения резкие, чёткие! Представьте, что под вами лёд! — снова даёт указания. — Вы упали, на секунду потерялись в пространстве, а потом осознали, что находитесь на проезжей части со сломанной рукой! Первая мысль, какая? — не даёт и слова вымолвить, сам отвечает: — Правильно! Сгруппироваться и быстро встать, иначе попадёте под приближающуюся машину! — Жестоко однако, — раздувает щёки Джин. — Это вы сегодня не жалеете меня! Только вступительная часть, а вы уже какие-то хаотичные! Для фристайла будут улицы, а здесь от вас требуется идеальная синхронность, подчинённость. — Кстати, об улицах, где Чонгук? — Исин отвлекает своим вопросом. Некоторые вспотевшие ученики выдыхают. У них будет кратковременный перерыв. — Чонгук… — руководитель танцевальной группы пересчитывает в голове учеников. — И правда, где Чон? Чимин? — Вы меня спрашиваете? — разминая пальцы, Чимин безучастно поднимает голову. — Во-первых, староста у нас Ким. А, во-вторых, я вроде не нанимался нянькой новенькому. — Странно, — пожимает плечами Юнхо. — Ты привык лично нас всех контролировать, — явно желает задеть того, но на Чимина никак его слова не действуют. Опускаться до уровня дворовых разборок? Нет, не в его стиле. Он спокойно принимается повторять разученные движения. Время — золото, которое из-за какого-то парня решили потратить на выяснение причин его отсутствия. — Тэхён? — Чхве Ушик поворачивает голову к старосте, телом находящемся здесь, а мыслями — в другом месте. В месте с запахом свежей выпечки и кофе. — Тэхён, ты меня слышишь? — А? — окликается Ким только после того, как его толкают в плечо. — Вы сегодня все не выспались что ли?! Чонгук тебе ничего не передавал? — Нет, учитель. Ничего. — Где же этот парень?.. — Хороший кандидат на главную роль, — Чимин делает точный прыжок. — Ответственного Вы парня к нам привели, — усмехаясь, смотрит на менеджера. — Настоящий недостающий пазл. Правда совсем к другой картине, но волнует, видимо, только меня. — Позвоните ему, кто-нибудь! — взрывается Ушик. — Я уже, — Юнхо поворачивает телефон. — Абонент недоступен. — Его друг здесь работает, — напоминает Исин. — Пойду, разузнаю. — Мне не нравится ваше равнодушие! — громко продолжает руководитель танцевальной группы. — Поберегите свои эмоции для танцев! Вы тут не конкуренты, чтобы при каждой возможности царапать друг другу глаза! Запомните, наконец! — Как по мне, глаза царапает только правда, о которой я предупреждал, — лидер группы говорит тихо, но слышат все. — Чего ты добиваешься, Чимин? — голос Чхве тоже тише становится, но напряжённостью разит. — Чтобы этого парня отчислили? — Ну почему же сразу отчислили? Хочу, чтобы в нём не видели равного нам. — Тебе, — руководитель впервые в таком тоне говорит с главным танцором. Видит в парне Пак Борама, с которым беспричинно предпочитает не сталкиваться, передавая всю необходимую информацию через Исина. — Ты это хотел сказать, не видели равного тебе? — Чимин не отвечает, от обиды лишь крепче сжимает зубы. — А, может, это Чон посчитал, что мы не ровня ему? — один из студентов спешит выручить. — Пропустил первую репетицию к выступлению, думаю, что всё знает в отличие от нас недорослей. — Все свободны. — А репетиция? — На этом сегодня всё, — руководитель, качая головой, покидает студию. — Впервые нами настолько недовольны! И всё из-за Чона! — Чонгук сегодня был в академии! — быстрыми шагами влетает в студию Хосок, голос которого отрезвляет старосту. — Он был! Более того, направлялся сюда, но по какой-то причине не дошёл! — А кто позволил с нами общаться в такой манере? — Джихён выходит вперёд. — Ты снова ему что-то сделал?! — обходя стороной, Чон приближается к Чимину, смотря горящими от гнева глазами. — Снова? — Чимин не скрывает ухмылку. — До этого я что-то делал? — Хосок, успокойся, — встаёт рядом Тэхён. — О, Вы знаете моё имя? — язвительно спрашивает Чон, вновь переводя взгляд на главного танцора. — Ваш менеджер сказал, что сегодня он пропустил важную репетицию! А я знаю, что Чонгук не мог! — добавляет: — По своей воле не мог! — Видимо, в кладовке интересней, чем в нашем обществе, — насмехается Джихён. — В кладовке? — градус температуры тела Хосока повышается до предела, глаза красным горят. — Что ты сейчас вякнул? — Я бы был не против просидеть в кладовке вместо репетиции, — продолжает издеваться Джихён, за что получает тяжёлым кулаком Чона по физиономии. — А-а! — вопит тот, хватаясь ладонью за кровоточащий нос. — Прощайся с работой, урод! — Плевать. Вы не понимаете, что натворили. Он ведь… — останавливается, не видя смысла пытаться достучаться до их совести. Вместо этого Хосок с омерзением оглядывает учащихся, задерживая взгляд на переменившимся в лице Чимина, который, так и не ответив на обвинения, первый покидает студию. — Трус! — бросает вслед Чон и грозится пальцем оставшимся: — Если с ним что-то случилось, я не оставлю камня на камне, — парень разворачивается и бежит спасать друга. Потому что услышал про «кладовку». Там Чонгук, который из-за тварей детского дома боится. Боится закрытых пространств. И страшно представить, в каком сейчас состоянии. — Хосок, — Тэхён бежит за ним. — Стой! — еле догоняет, но тот лишь на секунду оборачивается к нему: — Это тоже, чёрт побери, запугивание?! Тоже из-за обиды?! Вы мне все противны! — Я не знал, — всё, что удаётся Тэхёну выдавить из себя. — Правда. — Прости, я не могу поверить тебе. Потому что не знаю тебя. Не знаю, на что ты способен, — говорит Хосок, делает два шага вперёд и, повернув голову набок, одной фразой добивает находящегося в смятении Кима: — И если честно, не хочу знать.

***

Eternity — Lahar — Научись жить в темноте, научись жить в темноте, — слова, которые отчаянно шепчет парень. Над головой фарфоровая расписная кошка весело поднимает и опускает лапу, успевая издавать звонкие звуки. Чонгуку в отличие от неё совсем не весело, ему до безумия страшно. Страх сковывает движения, подчиняет всё тело, проникает в сознание и рассудок затуманивает. Он сидит, прикрыв веки и схватив свои колени, повторяет одни и те же слова снова и снова. Кто-то скажет, что взрослые не боятся ничего, тем более темноты. Но страху разве важен возраст, пол, род деятельности? Нет. Для него без разницы молодой или пожилой, мужчина или женщина, бизнесмен или тракторист. Ему достаточно того, что человек дышит. Самые глубокие страхи зарождаются в самом детстве и сопровождают весь путь человека. Они подобно Безликому поглощают всё самое светлое, доброе, становятся больше и опаснее. Пока человек не обернётся и не заявит перед лицом страха: «Я не боюсь. Не боюсь». Пока искренне не поверит в сказанное. Нет людей без страха — есть люди, пока не столкнувшиеся со своим страхом и до поры до времени отрицающие их существование. Да и Чонгук не боится темноты: он с ней несколько лет назад ужился, а, когда пришло время прощаться, друзьями расстался. Но всё также боится, что стены тесного, маленького помещения сдвинутся, потолок опустится, и он останется зажатым меж ними. Ему уже не хватает воздуха, кашляет и задыхается, неоправданно думая, что умирает. Дышит через раз, потому что, а вдруг следующий вдох последний. Чонгук вновь переместился туда, в маленькую комнатку наказаний. Ему нельзя двигаться, нельзя звать кого-то, жаловаться, брыкаться, иначе навлечёт на себя гнев смотрящих и его запрут здесь ещё на один день. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Из-за сковавшего всё тело страха вместо криков о помощи из губ выходят жалкие стоны с просьбой «спасти». На уже в сотый раз произнесенных словах скрипит дверь, но он не слышит, потому что беспорядочно ругающие его в голове голоса громче. В кладовку проникает свет, но он не замечает, потому что темнота, поглотившая его, сильнее. Монстры, заковавшие его цепями, сильнее. Всё на свете сейчас громче и сильнее парня, уменьшившегося до размера блохи с той самой поры, как его для забавы заперли здесь. Жизнь Чон Чонгука — не забава, не шутка. Он так нелепо умирает, понимаете? — Чонгук? — зовут его, но он не поднимает голову. Вдруг пришли проверить, не нарушил ли правило. Чон жмурит глаза, обнимает себя за плечи, поглаживает, чтобы унять разрастающуюся внутреннюю дрожь. Потому что… Нельзя. Нельзя. Нельзя. — Чонгук, всё в порядке, — голосу вдалеке удаётся разрезать мглу и пробиться сквозь другие. — Чонгук, слышишь меня? Всё хорошо, я здесь, — тёплые руки крепко обхватывают его. — Я не вставал… Правда-правда, — словно в горячке, — голова обессилено падает на чужую грудь. В нос ударяет запах свежей мяты с цитрусами. — Я верю, Чонгук. Верю, — мягко касаются и лёгким ветерком перебирают губами волосы на макушке. — Всё кончено. Ты можешь идти, — шепчут, успокаивают. — За что наказали?.. — Чонгук не открывает глаза, всё ещё боится, что продолжается жестокая проверка, что потом будет хуже. — Я ничего не делал… Не в этот раз. — Знаю… — губы мажут по прилипшим ко лбу волосам, подушки пальцев дотрагиваются трепещущих ресниц, ощущаемо задевая струны души, потревоженной картинами прошлого. — Прости, — слово невесомо опускается у самого виска. И прохладным дыханием на выдохе: — Не плачь, малыш… Объятия чужих рук, простых, но успокаивающих слов убаюкивают, наполняют тело теплотой, даря долгожданное чувство освобождения и исцеления. Чонгук через некоторое время находит в себе силы открыть глаза. Не знает, сколько прошло: пять минут, пятнадцать минут, полчаса, час или больше. Решается вновь открыть глаза в мир, который всё пытается его унизить, сломать, но он не сдаётся, не позволяет. — Всё хорошо? — видит перед собой близкого друга, кивает в ответ, а глазами ищет другого. Чей голос слышал, находясь в другом измерении. — Д-да… — неуверенно. — Как же я за тебя испугался! — причитает старший Чон, обнимая парня. Обнимая по-другому. Не так, как обнимали пять, пятнадцать минут, полчаса, час назад, а может и больше. — Кто-то видел?.. — Никто. Не волнуйся. — Хорошо...

***

— Я так просто это не оставлю, — сидя на скамейке, парень суёт пятую вату в нос. — Он ударил меня! Всё расскажу отцу и руководству! Пусть увольняют к чертям! — Правильно! — подстрекают рядом. — Совсем обнаглели! — Как он вообще посмел? — поддерживает другой. — Сейчас же пойду к директору, — парень делает шаг вперёд, но его хватают за локоть: — Джихён, ты никуда не пойдёшь. — Но, Чимин?! — таращит глаза на главного танцора. — Ты же видел, как этот деревенщина ударил меня?! — Ты никуда не пойдёшь, — холодно повторяют. — И никому ничего не скажешь. — Как же так… — Понял? — шоколадные глаза острым блеском пронзают, пугают. — Понял… — нет шанса на отказ. — А ещё пойдёшь и сообщишь учителю Чхве, что Чонгука нашли, и выяснилось, что отсутствовал по уважительной причине. Ему стало плохо. — Чимин, что такое? Ты же сам?.. — Делай так, как говорю, — Пак не обращает внимания на бросаемые недоумённые взгляды одногруппников. — Через две минуты начнётся занятие по актёрскому мастерству. Нечего здесь прохлаждаться, — сообщает лидер танцевальной группы и первый выходит из танцевального зала. По лицу скользит слеза, клокочущее внутри чувство вины подобно крысам, используемых для пыток, острыми зубами грызёт, намереваясь проделать дыру и вырваться из груди. Он же не знал. Не мог и предположить. Он не виноват, но каждой клеточкой чувствует, как изнутри чувство вины пожирает. — Прости, — вновь произносит, но уже голым стенам пустого коридора.

***

— Учитель! — Чонгук догоняет руководителя танцевальной группы. — Чонгук? — Простите, что сегодня пропустил репетицию. Я… — Всё в порядке. Мне уже сообщили, что ты себя плохо чувствовал. Сейчас как состояние? — Сообщили?.. — задумывается Чон. Если Хосок был с ним всё время, пока он приходил в себя, то кто тогда… — Уже лучше, спасибо. — У нас в понедельник будут обещанные танцы в городе. Специально ждали, чтобы хоть немного температура спала. Ты как? — взволнованно спрашивает Ушик. — Сможешь? Или лучше перенесём? — Для некоторых улицы станут настоящим испытанием, — Чонгук видит проходящего мимо главного танцора, и уверен, что тот слышит их. Чимин утыкается в телефон, но замедляет шаг. — Для меня улица — дом, в котором я чувствую себя как рыба в воде. Там я нахожу вдохновение и силу. Свет уличных фонарей ничем не уступает свету прожекторов. Музыка из старых колонок ничем не хуже той, которая доносится из навороченной аппаратуры. Поддерживающие возгласы обычных прохожих иногда звучат искренней аплодисментов зрителей, купивших билеты в первые ряды. Я готов, учитель. Готов ко всем заданиям, испытаниям, — на последних словах смотрит на остановившегося у стены Пака, а тот в моменте поднимает на него глаза, но как только взгляды сталкиваются, опускает. — Молодец, Чонгук, — тоже заметив лидера группы, похлопывает по плечу парня. — Именно твой внутренний стержень и привлёк всех слушателей на просмотре. Именно из-за решительности, отсутствия страха в глазах и готовности при необходимости выйти за границы, попробовать себя в чём-то новом мы решили, что ты достоин иметь возможность получить главную роль на заключительном концерте. — Спасибо, учитель. И я не подведу Вас. Ничто не способно остановить меня от своей цели, — уверенно говорит, чтобы слова дошло до Чимина, решившегося ради какой-то роли на грязную игру. — Сегодня можешь ехать домой. Отдохни, чтобы послезавтра выступить с новыми силами, — Чонгук больше не смотрит на продолжающего стоять Чимина и, кивая руководителю танцевальной группы, покидает коридор. — Чимин, — поворачиваясь, Чхве Ушик окликает парня, когда они остаются одни. — Да, учитель, — снимает тот наушники, как будто до этого они были включены. — Вы что-то сказали? — Совет от меня: не позволяй выбранному тобой образу встать между тобой и любимым делом. Я уже не говорю про отношение с твоими товарищами по цеху. Не хочу влезать в ваши личные дела, конечно, до поры, когда это не будет мешать моим занятиям. Но как ваш руководитель по танцам, позволю сказать насчёт того, что нас всех здесь объединяет. В танцах мы часто примеряем разные роли, но всё равно остаёмся собой, сохраняем верность себе настоящему. Чем больше ты обманываешь самого себя, чем больше демонстрируешь высокомерие и холодность, тем больше губишь свой талант, отдаляясь от танцев. От того, что для тебя так важно, — Ушик бросает сожалеющий взгляд на парня. — А кто сказал, что это мой образ, учитель? — засовывая телефон в карман, надменным голосом спрашивает Чимин. — Почему все хотят меня чему-то обучить, направить на путь истинный, как будто я тугодум, не знающий, что для меня лучше? Почему мой путь чем-то хуже вашего? Почему моя объективная самооценка считается высокомерием, а сдержанность в некоторых вопросах — холодностью? — Чимин больше не выдерживает. Сколько можно выставлять его главным антагонистом истории, когда он бы рад быть просто массовкой? Лучшим везде, но массовкой. — То, что ты называешь объективной самооценкой, сдержанностью может стоить тебе любимого дела. Гоняясь за первым местом, уничтожая ради этого без разбора все препятствия, не уничтожь то, ради чего всё делалось. Любовь к танцам. То, в чём ты, как и все мы, находим отдушину и спокойствие, — руководитель не ждёт ответа, оставляет Чимина одного, чтобы тот обдумал эти слова. «Они и правда считают меня глупцом», — грустно усмехается своим мыслям Чимин. Руководитель Чхве Ушик и кто-либо другой никогда не поймут, что Паку не о чем думать, когда в голове гвоздём прибиты слова: «Взялся — становись лучшим. Других вариантов для такого совершенства как ты, Чимин, нет». Вытащит их с корнем, не станет первым, тогда точно лишится любимого дела. Человеку, которому принадлежат эти слова, ничего не стоит одним щелчком пальца сравнять с землёй академию и искоренить любовь сына к танцам. Пак не может так рисковать, поэтому сворачивать с выбранного пути не станет, не поставит под удар единственное, чем дышит.

***

Засыпают почти все заведения, кроме круглосуточных и ориентированных на туристов, — просыпается доставка корейской еды. — Чонгук, иди домой, — Хосок подходит к другу, сидящему за столиком с надписью «Joker» по центру. — Я же сказал, что я сегодня выйду за тебя на смену. — Ты и так устаёшь после академии, — Чон младший берёт рядом лежащую швабру. — Не хватало, чтобы две подряд смены тут зависал. — В таком состоянии тебе точно нельзя развозить доставку. — Всё осталось за дверью кладовки, — вставая, заверяет Чонгук. — Давай запишем тебя к психотерапевту. Возможно, удастся раз и навсегда справится? — Не хватало столько денег вбухать в какого-то мужика. — Почему сразу мужика? Найдём женщину-психотерапевта. — Если она согласится сыграть во врача и пациента. Будет меня наказывать за каждую неудачу, то я за, — говорит Чонгук и, улыбаясь, поджимает губы. — Ты когда-нибудь перестанешь подводить всё к шуткам? — Хосок качает головой. — Здоровье — уж точно не шутка. — Такого не повторится, Хо, — уже серьёзным тоном говорит Чонгук. — Будь спокоен. — Сейчас я не буду давить на тебя лишь по одной причине: желание обратиться к специалисту должно возникнуть в первую очередь у тебя. Пока ты не примешь проблему, это и правда будет бессмысленной тратой денег. — Откуда такие познания? — продолжая улыбаться, Чонгук бьёт кулаком по плечу друга и начинает убираться. — Не всю же жизнь мне работать в академии или готовить корейскую курочку и жить в одной комнате с Сухо? Читаю книжки, смотрю, куда потом можно будет пойти учиться, когда поднакоплю достаточную сумму. — Ни капли не сомневаюсь в твоих способностях. С такими золотыми руками и гениальным мозгом перед тобой все двери откроются, — говорит Чонгук, принимаясь скользить лунной походкой и мастерски орудовать шваброй в одной руке и тряпкой во второй. Несколько раз бьёт деревянным предметом в руке по полу в такт музыки в голове и, переходя к спокойным приставным шагам, перемещается по небольшому пространству, чистя пол и одновременно вытирая поверхности, умудряясь сохранять дистанцию от близко стоящей друг к другу мебели и ни к чему не прикасаться. — Кстати, как у вас там? Наладились отношения с охранником? — ритмично двигая головой, спокойно спрашивает, будто не он удивил зашедшего хозяина кафе и в очередной раз — друга, который давно является свидетелем его таланта, но продолжает с открытым ртом следить за очередными импровизированными танцевальными движениями. — План Тэхёна не сработал? О каком плане спрашивает Чонгук? О плане по разделению сердца Хосока или по улучшению отношений с охранником? Первое хорошо скрывается старшим Чоном, в том числе от самого себя, поэтому, скорее, о втором. — Вроде круассан заставил его искренне улыбнуться мне. Не знаю, как долго продлится перемирие… «Наверное, стоит поблагодарить Кима», — задумывается Хосок. Идея всё же парня с красными волосами, а то, что ожидания Чона не оправдались, так в этом вряд ли есть его вина. — Значит, не обманывают, восхваляя эту академию Лотус, — отвлекает голос хозяина кафе с ящиком мандаринов в руках. — А? — один Чонгук так и не осознаёт, что вместо обычной уборки устроил мини-представление. В жизни названных братьев Чон встречались разные люди, но список хороших был намного скуднее списка тех, кто относился к ним как к отбросам природы. И благо Ли Хиджун пополнил именно скромный список. В начале приглядывался, не мог до конца довериться, оттого и вёл себя с ними сдержанно. Из недолгих бесед с работодателем парни узнали, что у мужчины двое сыновей их возраста, но ни один из них не пожелал продолжить по традиции семейный бизнес и заниматься кафе, выбрав путь белых воротничков. Вот и пришлось тому скрепя сердце искать людей «с улицы». И, как недавно признался, нисколько не пожалел, что решился взять незнакомцев. — Бросайте все дела. У нас будет новый десерт в меню — фрукты в стекле! Начнём с мандаринов, — показывает он на оранжевый фрукт. — Нужный рецепт тоже достал! — Сделать по рецепту несложно, — Хосок сразу переходит к делу. — Но вот с доставкой, боюсь, возникнут проблемы. — Ага, — наклоняется Чонгук, чтобы с невозмутимым лицом убрать жвачку, которую прилепили под стол. — Карамель растает задолго до того, как мы доставим, — добавляет он, поднимая голову и принюхиваясь к жвачке. — О, клубничный! — Чонгу-ук, — тяжело вздыхает Хосок. — Пока только навынос попробуем, — мужчина ставит ящик на стол. — Если клиентам понравится, то купим переносной холодильник! — Можно? — Чонгук глазами кота из Шрека смотрит на Ли Хиджуна и потом на мандарины. — Только помой ру… — хозяин кафе не успевает закончить фразу, как парень, довольно прикрыв глаза, вдыхает аромат фрукта. — Берите, сколько хотите, — улыбается мужчина в ответ. After Our Dawn — Taylor Conrod Нос Чонгука во второй раз за день улавливает яркий цитрусовый аромат. Подождите. Во второй? — Хосок? — парень, держа в руках фрукт, оборачивается к другу. — Ты сменил парфюм? — Чонгук, ты же знаешь, что я не пользуюсь парфюмом. Что за странный вопрос? «Но», — пока хозяин с Хосоком начинают бурно обсуждать список необходимых на завтра продуктов, парень погружается в раздумье, хмурится. Чонгук снова и снова машинально подносит мандарин к лицу и нюхает. Ход мыслей в голове ускоряется, возвращает его в минуты, от которых в памяти остались не точные фразы, не факты, а одни ощущения. Он отчётливо помнит: от того, кто прижимал его к груди, кто шептал успокаивающие слова, пахло мятой и цитрусами. Ни голос, ни запах и ни дыхание и отдалённо не были похожи на голос, запах и дыхание лучшего и единственного друга. Если к нему первый зашёл не Хосок… То кто тогда?.. И почему друг промолчал, не сообщил, что в академии кто-то стал свидетелем его полной беспомощности? И этот кто-то и сообщил руководителю танцевальной группы об уважительной причине его отсутствия? Очевидно, закрыли его в кладовке по требованию Пака. Кто бы тогда посмел ради новенького испортить план и выйти против самого главного танцора… Если только… Невозможно, но червь юрко прокрался в голову и с лёгкостью не выйдет. — Господин Ли, — отвлекает он своим голосом разговаривающих. — Могу ли взять мопед на час максимум? — У нас сегодня остался один заказ. Доставь и потом, так уж и быть, бери, — мужчина грозится указательным пальцем: — Но только через час верни обратно на парковку! — Да, конечно! — снимая с себя фартук с забавным изображением цыплёнка, Чонгук хватает ключи и пулей вылетает на улицу. — Чонгук? — Хосок окликает уже сидящего на мопеде парня. — Что такое? — слегка прищуривается в ожидании ответа. Чон младший, поправляя ремешок на шлеме, щёлкает застёжку: — Хочу прокатиться с ветерком! — Надеюсь, прокатившись с ветерком, не накликаешь бурю, — оба без слов друг друга понимают.

***

Огромный лунный диск давно занял своё место на небе, слегка прикрывшись безобидной тучкой, ярким светом освещал крыши домов района обеспеченных людей, в котором почему-то очутился Чон Чонгук. Для летнего Сеула нет понятий утро, день, вечер, ночь. Жарко и душно двадцать четыре на семь. Парень обливается потом, но отчего-то дрожит и продолжает настойчиво стоять у чужих ворот и ждать ответа на звонок. — Вы можете позвать Пак Чимина? — уже десятый раз нажимая на кнопку вызова, спрашивает он. — Я его одногруппник… — лоб Чонгука сталкивается с серыми холодными воротами. Возможно, и дома никого нет. Жирный красный знак — возвращаться в свой мир. Но Чон — упёртый до мозга костей, намеренно игнорирует все знаки. — Ч-чонгук? — спустя пару минут отвечают тем самым голосом человека в кладовке.