Танцуй вопреки

***

Back To Black — Amy Winehouse — Чимин? — мужчина встаёт перед парнем, сложив руки в замочек. — Отец… — пошатываясь, вскакивает младший Пак, не принимая помощь рядом стоящего Чонгука. — Дорогой, — голос спокоен. — Ты почему не предупредил, что у нас сегодня намечается веселье? — оглядывается по сторонам, бросая взгляды на некоторых учеников, застывших статуями перед главным инвестором. — Вы чего, молодёжь? — добродушным тоном произносит он. — Почему выключили музыку? Извините, что неожиданно ворвался и помешал. Продолжайте, не обращайте на меня внимания, — подобные слова заставляют всех расслабиться, а Чимин в этом тоне слышит совсем другие — металлические неприятные нотки, отражающиеся и в холодных глазах единственного родного человека. Но не один Чимин видит. Этот недовольный взгляд хозяина дома уловил и Чонгук, которому прекрасно известно, как проявляется пассивная агрессия, направленная только на одного человека. — Отойдём, Чимин? — оттолкнув Чона, словно его и не существует, Пак Борам вклинивается между парнями и такой тяжёлой рукой хватает сына за локоть, что тот аж морщится. Чонгук недовольно хмурится, перед ним серым облаком всплывает тот день, когда он увидел то, что явно не должен был. Шрам. День, ещё больше усугубивший их отношения с Паком. Не знает, связан ли он как-то с отцом Чимина, но от воспоминания и происходящего перед глазами, на скулах проступают напряжённые желваки, а внутри вскипает чувство непринятия несправедливости, знакомое парню-бунтовщику с детства. Он делает шаг, чтобы остановить, но младший Пак, предугадав его поспешные действия, одним словом окатывает ледяной отрезвляющей водой: — Вы с другом плохо прибрались после себя. Советую ещё раз пройтись по своему рабочему месту, — и обращается к старшему Паку, явно тоже заметившего намерения парня. — Пойдём, отец, — вместе с ним, еле держась на ногах, идёт в сторону дома. — Чонгук?! — окликают Хосок и Тэхён. — Что случилось? Господин Пак очень злился на Чимина? — Тэхён, мне… нам стоит волноваться за него? — нервно щёлкая костяшками пальцев, спрашивает младший Чон, а Хосок про себя удивляется тому, как тот почти слово в слово задал вопрос, схожий с недавно заданным Киму. Повезло, конечно, заносчивому парню с защитничками. Заслуживает ли он? Хосок очень сильно сомневается. — Не знаю… — неуверенно отвечают. — Вы не один год учитесь с Чимином, а Пак Борам — не первый год ваш инвестор. Как ты можешь не знать, что от него ожидать? — Чонгук не скрывает раздражение. — Чимин не приходит ко мне поплакаться в плечо и рассказывать о своих взаимоотношениях с отцом и семейных проблемах, — чеканит обиженно Тэхён. — Если ты не заметил, у нас немного односторонняя дружба. — Такой не бывает, — встревает Хосок, но фраза остаётся без внимания. — Чонгук, пошли. Нам здесь больше нечего делать. Уж в семейные разборки точно тебя не пущу. Тем более, когда одной стороной выступает ваш лидер танцевальной группы, а второй — инвестор академии, где ты учишься на бюджете. Одно дело попытаться привести в чувства напившегося одногруппника, который, напомню, позвал тебя не в качестве гостя, — считает необходимым подчеркнуть, — а другое — лезть в не касающиеся тебя вопросы. Чонгук понимает, что правда на стороне друга. И с точки зрения логики он давно, ещё до приезда Пак Борама, должен был плюнуть и покинуть загородный дом. Да и как тут не понимать, если после каждого выбора в пользу прихотей сердца, после каждого шага, приближающего его к Пак Чимину, на коже ощущает брызжущие и больно жалящие искры пламени. Понимает, но, поднимая голову, упрямо следит за двумя фигурами, появившимися в окне второго этажа. — Надо всех разогнать, — делает он выводы, замечая, что жестикуляция хозяина дома становится активней. Будь окно незакрытым, они бы точно и голоса слышали. — Я не влезу в конфликт. Но и они, — показывает на присутствующих, — не должны становиться его свидетелями. Чимину точно будет неприятно осознавать, что кто-то увидел или услышал. — Снова о нём печёшься, — неодобрительно качает головой Хосок. — Ты прав, Чонгук, — ожидаемо его поддерживает Тэхён. — Иначе в понедельник у них появится новый повод для сплетен. — Так лучше, — пожимает плечами Хосок. — Забудут о других сплетнях и перестанут говорить об ориентации моего друга. — Хоуп, благодаря этим сплетням многие девушки и парни делают теперь мне недвусмысленные намёки, — и в этом Чонгук нашёл свои плюсы. — Сейчас устроим, — показывая большой палец Киму, он влетает в центр двора и громким голосом, привлекая внимание оставшихся гостей, объявляет: — Вечеринка закончилась! Прошу всех покинуть дом! И, конечно, не забываем свои вещи! — Да кто ты такой, чтобы говорить нам, когда уходить? Цыплятам разве давали право голоса? — выкрикивает парень с кудрявой шевелюрой. — Джихён, ты замолчишь сегодня? — останавливает его самый старший из танцевальной группы. — Джин, как тут молчать, если от нас что-то требует… — якобы задумывается: — Повар? Официант? Уборщик? Кто ты, Чон? — поднимая голову, неприятно улыбается. — Я? — Чонгук вмиг оказывается перед парнем. — Ты правда хочешь услышать ответ? — в глазах мелькает недобрый блеск. — Джихён, я твоя проблема. И очень большая. Проблема с размером в гранату, которую ты наивно продолжаешь сжимать в руках, но как только бросишь, думаю, знаешь, что произойдёт. — Угрозы? — Предупреждения, — взгляд Чона не оставляет сомнений в серьёзности точно не мирных намерений. Наклоняясь к уху парня, тише говорит: — После случая с кладовкой я не устроил тебе показательный взрыв, который, возможно, лишил бы тебя небольшой части тела, только по той причине, что ты выступал в качестве не совсем умного исполнителя. Но в следующий раз не советую выкидывать подобное. — Все слышали Чонгука? — лёгкой походкой приближается к нему Тэхён, поправляя волосы. — Надеюсь, пяти, — показывает ладонь, — максимум — десяти минут, вам будет достаточно, чтобы собраться. — Я это просто так не оставлю, — шипит про себя Джихён. — Один урод чуть нос не сломал, другой про лишение части тела говорит. — Джихён, точно не знаю, что между вами случилось, — говорит Джин, — но отчего-то уверен, вина твоя не меньше, если не больше. — Защищаешь этих дикарей? — Я не вижу никаких дикарей. Передо мной парни, у которых чему-то можно и поучиться. — У этих-то? — с пренебрежением бросает Джихён. — Например, пониманию и терпимости. Потому что на месте Чонгука только за твой тон я врезал бы, — пока Джихён приходит в себя от услышанного, Джин, схватив ключи от машины, одобрительно кивает Тэхёну и первый направляется к выходу. После него и все остальные начинают потихоньку собираться и покидать загородный дом семьи Пак. А спустя установленное Кимом время и вовсе напоминанием о «весёлой» молодёжной вечеринке служат оставленные по разным углам бокалы и тарелки с остатками еды, всё ещё зажжённые огоньки и одинокий надувной фламинго, грустно плывущий посреди большого бассейна. — Ну вот и всё, — проводив последнего гостя, сообщает Тэхён. — Можем и мы уходить. — Всё это не будет мозолить ему глаза? — оглядев вокруг себя, говорит Чонгук. — Кому? — спрашивает Хосок. — Отцу Чимина. Он был очень недоволен. — Чонгук, ты сейчас серьёзно? Ещё скажи, что приберёшь тут, — старший Чон крутит указательным пальцем у виска. — Быстро собрал вещи и вперёд! — Не волнуйся, — успокаивает Тэхён. — Уже завтра утром тут будет клининг. Думаю, самое плохое уже случилось. Нам всем и правда уже пора. — Надеюсь, ты не на машине? — вопрос вырывается из губ Хосока. Сам не успевает подумать перед тем, как задать его. — Нет. Единственные непьющими у нас сегодня были Джин и Чимин, — сует руки в карманы брюк, поднимая глаза к окну, где фигур уже не видно и свет в комнате не горит. — Точнее, уже только Джин, — опускает голову. — В таком состоянии я бы не сел за руль. — Мы тебя подвезём, — предлагает Чонгук, видя во взгляде друга желания и сомнения. — Нет, спасибо, — отказывается Тэхён. — Я уже вызвал такси, — поглядывает на часы. Из-за ворот парни выходят вместе. Все трое молчат, каждый думает о своём. Чонгук о парне, оставшемся в доме позади. В ушах отчего-то звенит голос Пак Борама, кричащего на Чимина, хотя никто ничего в действительности и не слышал. Возможно, отец Пака и не кричал, не ругал. Возможно, просто уложил пьяного сына, устроившего без его ведома вечеринку, и, спокойно выключив за собой свет, вышел из комнаты. Всё может быть, но властный голос мужчины продолжает раздирать барабанные перепонки, никак не затихает. Хосок не отпускает мысль о парне, идущем к уже приехавшему такси чёрного цвета. А Тэхён… — Тэхён, — Хосок зовёт не успевшего сесть в машину парня. — Почему Пак Борам обвинил тебя в ошибке? — вспоминает то, о чём хотел спросить, но отвлёкся на выходки друга. — Я же помог организовать вечеринку… — придерживая дверь такси, устало отвечает Ким. — Спокойной ночи, Хоуп, — говорит перед тем, как погрузиться в машину. — Идёшь, Хосок? — окликает друга Чонгук. — Угу… — Чон провожает взглядом тронувшуюся с места и оставившую после себя сгустки пыли машину. Тэхён тоже через тонированные стёкла до последнего изучает профиль парня из Мокпхо, а когда тот исчезает из виду, откидывает голову на кожаное сиденье, до хруста костей сжимая в руках смартфон, вибрациями оповещающий о новых сообщениях. Не глядя, знает, от кого они. Не станет читать. Не сегодня. Вместо этого, прикроет веки и вернётся в миг с горьковатым вкусом и въевшимся в цветастую рубашку запахом сигареты, пылью осевшей в лёгких.

***

Dark Paradise — Lana Del Rey — Чимин, я когда-нибудь тебя в чём-либо ограничивал? — Чимин в сотый, наверное, раз слышит вопрос, еле контролируя закрывающиеся глаза. Его просьба оставить разговор до завтра осталась непринятой. А могло быть иначе для человека, привыкшего решать проблемы здесь и сейчас? Такая удача застать преступника на месте преступления! Пак Бораму было важно донести до нерадивого сына, как неправильно держать его за идиота и устраивать без его ведома подобные вечеринки. Чимин честно-пречестно из-за всех сил, сколько, по крайней мере, их у него осталось, пытался сосредоточиться на словах отца, что-то даже понимал, но его больше волновал алкоголь внутри, который вкупе с усталостью давал о себе знать беспощадным головокружением, помутнениями в глазах и ещё недобравшимся, но настырно рвущимся наружу содержимым желудка. Дышит полной грудью в попытке выдержать эту словесную битву, выйти не победителем, а просто живым. — У тебя в понедельник занятия. Не думаю, что ты за день придёшь в себя. — Я успею подготовиться к выступлению на улице, — усталым голосом. Дайте поспать. Только об этом думает. — Где?! На каких улицах? — громкий голос отца как барабанные палочки, стучащие по ушам. — Учитель Чхве дал нам такое задание, — Чимин большим пальцем круговыми движениями массажирует виски. — Этот Ушик слишком много на себя берёт, — чеканит Пак Борам, вынимая из кармана телефон: — Позвоню Исину, пусть отменит. Ещё чего вздумали. Чтобы ты выступал на улицах, — презрительно фыркает. До затуманенного разума Чимина доходит сказанное, тут же отрезвляет лучше всех препаратов: — Отец, оставь, — глотает слюну с горьким вкусом. — Выступать же буду не только я. И от этого задания тоже зависит, кто получит роль. — Я вбухал в эту академию огромные средства. А они отправляют учеников, готовящихся стать артистами большой сцены, на улицу?! — негодует мужчина. — Не бывать тому! — Не надо, — вскакивает Чимин на трясущихся ногах. — Не надо, прошу. Пусть другие попробуют, а я… — снова слюна ядом стекает по горлу, разъедая гортань. — А я не пойду. Не буду танцевать. — Но ты же сказал, что от этого дурацкого задания зависит, кто получит роль? — У меня много баллов. Вряд ли кто-то нагонит после одного задания… — говорит Чимин и своим же словам усмехается. Прекрасно знает, получи он ноль, кое-кто сможет сравнять баллы. Но если из-за него отменят выступления, то его справедливо возненавидит вся танцевальная группа. Страх по отношению к себе потерпит, но ненависть — вряд ли. А ещё ему не хочется подвести руководителя этой группы, что всегда был добр к нему, несмотря на непростой характер парня. — Отец, — с мольбой во взгляде. — Прошу… Не надо. Я не буду. Но не отменяй ничего… — Хорошо, Чимин, — сдаётся Пак Борам. — В этой жизни у меня есть только ты, — подходит к нему, поглаживает тыльной стороной влажной ладони щёку, а парень от одного касания без причины осиновым листом дрожит. Возможно, из-за действия алкоголя. Да, так оно и есть. Так оно и есть… — Тогда в понедельник останешься дома, а они пусть устраивают клоунаду. — Хорошо, — Чимин пару минут назад собственными слюнями давился, сейчас умирает от засухи во рту. — Могу пойти в комнату? Спать хочу. — Иди, сын, — мужчина несколько раз кивает. — Надеюсь, ты осознал ошибку. — Осознал, — на автомате. — Осознал, отец, — для убедительности. — Завтра рано утром вернёмся домой! — окликают парня. «Осознал ошибку». Чимин так ни черта и не понял, в чём собственно была его ошибка. Видимо, в том, что он всего лишь раз в своей жизни решил побыть просто человеком. Молодым парнем, якобы умеющим веселиться. «Якобы» — ключевое и жирным шрифтом выделенное слово. Чон и тут оказался прав: Чимин не умеет веселиться. Никогда не умел. Иначе не зависнул бы в ванной комнате над любимым унитазом на целый час, пытаясь максимально тихо опустошать желудок, а после обездвижено лежал в своей кровати в позе эмбриона, чтобы не вызвать очередной приступ рвоты, на автомате напевая песню, которую когда-то пела мать.

***

lonely — Maria Petra Чонгук всю ночь не может сомкнуть глаз, видя перед собой сегодняшние образы. Тревожащееся сердце одерживает победу, никак не позволяет мозгу выключится.

Гук: Хоуп, как думаешь, Пак Борам способен на что-то плохое?

Набирает, зная, что друг видит уже не первый сон. Но на сообщение неожиданно довольно быстро приходит ответ: Хоуп: Да не. Борамчик — славный парень. Сегодня только с ним сидели в кафешке. Спокойно болтали. Такой человек не способен на плохое.

Гук: А? Ты же сегодня не пил.

Хоуп: А какой ответ ты от меня хотел получить?! Где я и где твой Пак Борам. Ты на часы смотрел?! У меня завтра в отличие от тебя смена!

Гук: Ясно. Спокойной ночи.

Хоуп: Чувствую, не раз буду говорить и писать тебе одно и тоже. Поэтому заранее. Не лезь в чужие дела. Не лезь в чужие дела. Не лезь в чужие дела. Чонгук бы и рад, да только вместо ночной тишины слышит слова, произнесённые требовательным, но нежным, успокаивающим голосом: «Прости. Не плачь, малыш…». Слова, что вывели его из комнаты страха. Сильно жмуря глаза, вместо ожидаемых бликов, снова и снова видит тот самый Т-образный шрам и напуганные глаза цвета шоколада. Напуганные. Чем больше думает о случившемся, тем больше в этом убеждается.

***

— Чимин, вставай. Нам пора, — стучат в дверь комнаты. — У меня ещё дела. Проснувшись от голоса отца, парень еле разлепляет глаза и сдирает голову с подушки, кривясь от каждого движения. Тело ноет так, будто избивали всю ночь, хотя спал мертвецким сном. Но вряд ли сможет сослаться на плохое самочувствие, когда сам в нём и виноват. Чимин, обученный брать ответственность за свои поступки, не станет просить о понимании и сочувствии. Даже от родного отца. Тем более от него. — Через десять минут буду, — сквозь стиснутые зубы, отвечает. Превозмогая боль, встаёт и тянется к телефону проверить время. Но огромных цифр на экране не замечает, всё внимание привлекает одно небольшое уведомление, сбивающее его с толку. Салага: Знаю, ты не любишь, когда тебе пишут не по делу. Но вчера ты неважно себя чувствовал. Надеюсь, голова не болит. А если да — выпей аспирин, должно полегчать. Уголки губ незаметно, совсем на миллиметр ползут вверх. Чимин замечает, что уже долго гипнотизирует телефон только тогда, когда от несвойственной мимики на лице болят щёки. Осознавая, парень резко перестаёт улыбаться, возвращая серьёзный вид, после блокирует экран и бросает телефон в сторону. — Что со мной?.. — ладонями закрывает лицо, ощущая, по телу разливается странное тепло, почему-то заставляющее гореть щёки. Он вновь на автомате берёт телефон и быстро удаляет сообщение, чтобы не мозолило, не отвлекало. Незачем привыкать к хорошему, что иллюзией является. А если и нет — то скоро ею станет. Но от одного не удерживается: пальцы невольно заходят в контакты и меняют «Салага» на «Чонгук». Вчерашний день как ни странно не стёрся из памяти. После танца цыплёнка уж совсем необъективно продолжать его так называть. Вот и вся причина. И он прекрасно помнит, что дал обещание не выступать завтра на улицах, когда с того дня, как озвучили задание, только о нём и думал. Танцевать на улице — значит, как тогда сказал Чхве Ушик Чонгуку, «выйти за границы». Выйдут все. Но не главный танцор. Снова. Похоже на воспоминания из детства: маленький мальчик стоит и лишь через щель высокого добротного забора смотрит на играющих и смеющихся детей в грязной одежде, когда сам он, одетый с иголочки, быстро-быстро вытирает капающие на траву слёзы, не понимая их причины.

***

И сейчас не понимает, когда в машине набирает Тэхёну «Я завтра не приду. Приболел» и отворачивается к окну, чтобы занятый телефонными разговорами отец не видел. Включает потрёпанные наушники, думая, что вот оно — его единственное спасение. Спасение от самого себя, своих дурных мыслей, природу и первопричину которых никак не определить. Музыка в наушниках хоть чуть заглушит неизвестное скребущее чувство внутри, ставшее верным спутником парня. Иногда вроде как покидающее, но непрестанно ходящее тенью рядом. Он увеличивает громкость в попытке сделать тише те самые глупые мысли, признаться, иногда сильно пугающие его. Когда громкость достигает ста процентов, а внутренний крик оказывается всё же намного громче, Пак понимает, что ни черта не помогает. Музыка не успокаивает бурю, а наоборот окончательно добивает парня. Так тщательно скрываемые за маской равнодушия слёзы уже не по одиночке, а все разом выбираются наружу, пропитывают влагой чёрную ткань, закрывающую рот, душат. Со стороны — актёр дешёвой мыльной оперы. Если бы всё так и было. Но это жизнь. Его паршивая жизнь, которую он так наивно думал поменять одной чёртовой песней, когда этого не смогли сделать ни связи, ни деньги, ни талант.

***

Ночью Сеул превращается в один большой клуб с переливающимися и мигающими разноцветными фонарями и вывесками на всех зданиях вместо диско-шаров, местными и туристами в качестве посетителей. Звёзд на тёмном небе не видно, но появись они — красочные и яркие огни вдоль узких улочек с большой долей вероятности затмили бы их. От мерцания неонового света каждых отдельных букв над магазинами и кафешками и громких сливающихся воедино голосов людей, как от крепкого напитка, немного кружится голова, но также, подхватывая настроение других, поднимается и собственное, мысли сливаются с мыслями незнакомцев, заставляя невольно позабыть о личных тревожащих и временно расслабиться. — Вот и настал день, когда вы можете быть полностью свободны в своих движениях, — объявляет Чхве Ушик, оглядывая взволнованных, но увлечённых участников танцевальной группы. — Как видите, тут очень много туристов, — показывает на оживлённую улицу. — Ваша задача усложняется. Вы должны завлечь людей с разными культурами и отличающимися понятиями красоты и таланта. Нужно выйти не только за свои рамки, но и сделать так, чтобы и другие, не замечая того, отбросили свои принципы и увлеклись вами. Непросто, — улыбается, — но согласитесь, интересно. — Тэхён, где Чимин? — спрашивает Чонгук у старосты, пока учащиеся хлопают руководителю танцевальной группы. — Написал, что приболел. — И всё? — А что ещё? — То есть тебя не удивило, что человек, отчитывающий других за отсутствие на занятиях, сам сейчас ссылается на плохое самочувствие? Когда я только поступил, он был недоволен даже твоими пропусками и в нелестных выражениях не скупился. — Я пытался узнать, что конкретно случилось. Но ты, наверное, понимаешь, какой ответ я получил. — Никакой, — уверенно. — Именно, — Тэхён поправляет повязку на голове, всё время лезущую на лоб. — Вот это в его стиле. А пропустить выступление, влияющее на выбор главной мужской роли, — нет, — задумчиво говорит Чонгук и выкрикивает, привлекая к себе всё внимание: — Учитель, могу я ненадолго покинуть вас? — Что такое, Чонгук? Мы и так по факту проводим занятие вне рамок учебного времени. Нельзя тянуть. Руководство за это мне по голове не погладит. — Я быстро! Минут двадцать, не больше! Обещаю! — Ты что удумал? — наклоняясь, тихо интересуется Тэхён, но вопрос остаётся без ответа. — Чонгук, ты взрослый человек, — строго отвечает Чхве Ушик. — Если не вернёшься ровно через двадцать минут, то, к сожалению, будешь лишён права участия. — Я понял, — одного согласия достаточно, чтобы Чонгук рванул в сторону проезжай части и сел в первое попавшееся такси. — Что это было? — спрашивает Джин Тэхёна, отмахиваясь от неуспевшей осесть пыли, поднятой внезапно сорвавшимся Чонгуком. — Не спрашивай, — отвечает Тэхён. — В последнее время происходит слишком много странного и необъяснимого.

Машина оранжевого цвета мчится по адресу, продиктованному Чонгуком. Парень не помнит, когда в последний раз ездил на такси и ездил ли вообще. Но сегодняшняя ситуация была исключительной. Цель — успеть, не подвести себя и сделать то, о чём отчаянно требует сердце, не намеренное успокоиться, пока не получит ответ на очередной придуманный им же вопрос. Устроившись на заднем сиденье, парень, нервно теребя в руках мобильный, продолжает подгонять водителя, начинающего с опаской поглядывать за слишком возбуждённым пассажиром через зеркало заднего вида.

***

Happiness Does Not Wait — Olafur Arnalds — Чимин, ты сегодня ничего не ел, — заходит в комнату парня экономка. — Кусок в горло не лезет, — Пак, сидящий за письменным столом, сжимает в руках ручку, стискивает зубы, стараясь не повысить тон и не забрызгать тетради слюной. Настолько зол и раздражён на свою беспомощность перед обстоятельствами, перед вроде как заботящимся о нём отцом, что не смог отвлечься даже на танцы, впервые проведя в танцевальной комнате от силы пятнадцать минут. Конечности не хотели сгибаться и разгибаться, натруженные мышцы ныли от непонятного напряжения, ступни от каждого шага огнём горели, а в области груди невидимым камнем давило. Толком ни пошевелиться, ни вздохнуть, ни выдохнуть, что уж о полноценном танце говорить. И, как бы ни пытался оправдаться пред собой, всё дело было не в «хорошо» проведённых выходных, а в нём. Тело противилось, не подчинялось, когда хозяин, не разобравшись со своим сердцем, холодную войну всему миру объявил. — Но так нельзя. Твой отец сказал, что ты в выходные пил, а после толком ничего не ел. Очень вредно для здоровья. Чимину и дышать вредно воздухом родного дома. Но дышит же? — Скажи, ты ему сообщила, что я в загородном доме? Помнится, он не должен был так рано возвращаться. — Не я. Правда. — Зачем спросил? Как будто и так непонятно. — Я ему не говорила, — Чимин смотрит на лицо женщины, отражающееся на выключенном мониторе ноутбука. По взгляду вроде как не врёт. — Он в этот день и сюда не приходил. Сразу к вам направился. — Могла прислуга взболтнуть? — Без моего ведома тут и крыса не пробежит. — Ну да, — кивает Чимин, так и не обернувшись к ней. — Без разрешения королевы сородичи вряд ли выползут. — Любой наш разговор заканчивается оскорблением меня. — Обычно и начинается, поэтому будь довольна. Чимин без особой причины и недоказанности вины Сынми выплёскивает скопившуюся внутри желчь, которая его уже переполняет, с самого дна души до полости рта поднимается. Странно, что ей ещё не поперхнулся. Видимо, маленькие глотки воздуха кое-как сдерживают порывы. — Если не хочешь продолжения оскорблений, то уйди, — снова берёт первый попавшийся под руки предмет. На этот раз более хрупкий, чем ручка. Карандаш, что тут же на две части с хрустом делится. — Прошу, — кусает язык, мысленно считает до десяти, как учили. — Так ты точно не будешь есть? — Убирайся! — во всё горло. От уравновешенного парня ничего не остаётся. Женщина от неожиданности подскакивает на месте и быстро покидает комнату. Лоб Чимина больно сталкивается с деревянным столом. А что ждут от пленника в собственном доме, раба чужих ожиданий? Его комната ничем не отличается от настоящей тюрьмы. Пора уже признаться хотя бы себе. Она намного больше, комфортнее, на этом отличия заканчиваются. Стоит в центре, не двигается, не кричит, потому что смысла нет. Не пожалеют, не выпустят, не дадут вольную. Чем не заточение? Когда его одногруппники в огнях города купаются, он смотрит на мир сквозь отверстия холодных металлических решёток, через которые и свет луны не пробирается, довольствуется искусственным освещением. Танцы всегда спасали, наполняли пустоту в груди смыслом, а сегодня и они предали. Подложив руку под голову, на автомате живучей ручкой царапает бессмысленные узоры на листе, не спешит оттирать одну единственную застрявшую слезу, щекочущую кончик носа. Так сильно давит на ручку, что протыкает в некоторых местах бумагу, оставляя на ней дырки. Проведя пальцем по неровностям и рельефам, отрывает пишущий предмет от листа, и, не подняв голову, как в замедленной съёмке, будто загипнотизированный, подносит острый стержень к запястью и безумным взглядом следит за голубыми прожилками под кожей. Но не успевает холодный стержень соприкоснуться с тем самым участком руки, дверь комнаты снова со скрипом открывается. — Я же сказал убираться, — вскакивает, будто ото сна, и бросает ручку, пугаясь своих мыслей. — Мне подобного не говорил. — От-ткуда… — не спешит оборачиваться. Мало ли воображение играется. — Что-то ты не похож на больного. Не играется. Узнаёт голос сала… Голос Чонгука. — Что-то я не припомню, чтобы заказывал курицу или звал тебя в гости, — Чимин решительно встаёт с места и подходит к Чону, откуда-то очутившемуся в его комнате. — А нет, — никакой неловкости и растерянности не чувствуется. — Вижу сопли, — Чонгук проводит пальцем по солёной капле на носу, а Пак быстро поворачивает голову, украдкой смахивая неуспевшие высохнуть предательские слёзы. — Теперь вижу, — ироничным голосом продолжает Чон. — Точно болен. — Откуда снова взялся? — Хотел узнать, по какой причине наш главный танцор решил пропустить важное задание? — Чонгук скрещивает руки на груди. — Во-первых, мог и не являться сюда. Люди давно придумали сотовую связь, — Чимин отзеркаливает позу незваного гостя. — Во-вторых, с чего ты взял, что имеешь право лезть в мои дела? — Испугался? — Чонгук не отводит взгляд, пристально всматривается в чуть покрасневшие глаза. — Испугался? — Чимин переспрашивает ироничным голосом. — Ну да. Испугался, что окажешься на моей территории, и я с лёгкостью уделаю тебя. — Я? — показывает на себя, заливаясь напускным смехом. — Спасибо, Чон, за визит. Рассмешил, конечно. — Чимин, что ты делаешь здесь? — а Чонгук не поддаётся. Он явно застал парня врасплох, тот ни одну из масок не успел наспех натянуть на лицо. — Я тут живу, если до тебя так и не дошло. — Почему ты здесь, когда вся группа собралась выступать на улице? Ты не болен. Это очевидно. — Какая тебе разница? Радуйся. Одним конкурентом меньше. Прошу заметить, самым сильным. — А меня такое положение дел не устраивает. Я в отличие от тебя всегда за честную конкуренцию. — Чонгук, не делай мне мозги, пожалуйста, — приближаясь к окну, Чимин облокачивается на подоконник. — Уходи, — пойманный с поличным, пытается придумать хотя бы одну разумную причину своего отсутствия. Но вместо них в голове одни помехи. — Собирайся. Все ждут тебя. — Не хочу. Улицы — не моё место. Дарю все баллы тебе. Смотри только не подавись, их у меня много, — глаза Чимина бегают по всей комнате, будто впервые видят, не задерживаются лишь на одном. — Ого, почему не замечал эту паутинку? — нервно ковыряет пальцем край подоконника. — Какая паутинка, Чимин? Какое «подавись баллами»? — Чонгук, наплевав на правила приличия, не дожидаясь особого приглашения, сам сокращает всё расстояние между. — Тебе вообще что-то известно о понятии личных границ? — За сегодняшнее задание у тебя ноль. Ноль баллов, понимаешь? — Чонгук игнорирует довольно уместное замечание, и, вставая прямо перед Чимином, хватает его за плечи. — Уверен, ты никогда в жизни такое число и не видел. — Почему тебя это так волнует? Почему вместо того, чтобы выступать там, ты сейчас здесь, в моей комнате?! — Чимин не убирает чужие руки, делает вид, что не замечает. Не хочет признавать, но именно они его опора. — Тогда ты вытащил меня из кладовки, — пальцы Чонгука продолжают с силой сжимать чужие плечи. — Сейчас я хочу помочь тебе выйти из своей. — Если твой мозг привык стирать из памяти плохое, то я напомню жестокую правду, — глаза Чимина смотрят в упор. — Там ты оказался исключительно из-за меня. — Думаю, ты тоже сегодня оказался в своей комнате из-за меня, — Чон медленно опускает главного танцора. Больше не рискует. — Я сподвигнул к тому, чтобы ты организовал вечеринку, она тебе явно не по душе была. А твоему отцу уж точно, поэтому ты здесь. Это твоё наказание? — Меня с детства никто не наказывал. Что уж говорить сейчас. — Повезло, — дёргается уголок губ Чонгука. — Но ты здесь не по своей воле. И я предлагаю тебе исправить недоразумение, — Чимин уже собирается сказать что-то в противовес, но Чонгук продолжает: — Тем более, что из-за тебя у учителя Чхве точно возникнут проблемы. — Что ты несёшь? — взгляд Пака становится более заинтересованным. Он ведь отказался от своей отдушины, в том числе ради руководителя. — Ну сам посуди. Он идёт против правил престижной академии искусств. Тащит свою танцевальную группу на улицу, а среди последней нет главного танцора. Представительного лица. Сам слышал, что он кому-то жаловался на угрозы директора. — Бред, — отмахивается Чимин. — Лично завтра увидишь, как его будут отчитывать за неорганизованность и неумение руководить процессом обучения и воспитания своих подопечных. В последнее время ты и так часто умаляешь его значение, своими громкими словами и высокомерием ставишь под сомнение его слова, а сегодня и вовсе пренебрёг ими. — Человеку и заболеть нельзя? — Ты же завтра явишься в академию. Не пропустишь занятия. Никто не поверит в твои надуманные причины, увидев такого очень даже здорового и красивого парня, — лицо напротив от такого описания вспыхивает. — Из-за тебя, кстати, и меня дисквалифицируют. Хотя, наверное, уже. Отведённое время на исходе. Уже и не успею к началу, но есть маленький шанс к окончанию. — Я не просил являться сюда. — Не просил. Но пойдёшь со мной? — Чонгук не отводит взгляд от метавшегося в сомнениях. — Это большая ошибка, — Чимин оказывается перед непростым выбором. — Ошибкой будет, если ты пропустишь важный день и проведёшь ночь здесь. Рядом с паутинкой, а не со своими товарищами. — Не успею переодеться и приготовиться, — глупое оправдание. На более умное давно не способен. Чонгук с первой секунды нахождения заметил, что перед ним стоял не Пак Чимин. Не тот, которого привык видеть. От образа надменного и пренебрежительного по отношению к другим парня не осталось и следа. Он не был в идеальной форме: помимо покрасневших и припухших глаз, усталость выдавали растрёпанные чёрные волосы, неуложенная, как обычно, чёлка, помятая футболка и спортивные шорты с непонятными зверюшками. Долго рассматривать не стал, чтобы не ставить одногруппника в неловкое положение. А ещё запах парня был другой. Ни привычной мяты, ни цитрусовый. Пахло чем-то другим. Тоской и безнадёжностью. — Улицам всё равно на твой внешний вид. Им важно, что под одеждой. — Извращенец. Только ты готов раздеться и опозорить нашу академию. — Моим телом невозможно кого-то опозорить. Ты сам видел, — Чимин не комментирует, но одного воспоминания того дня в душе беспричинно бросает в жар. — Более того, обнажённый торс привлечёт больше девочек. Но вообще я имел в виду другое. Одежда не важна, потому что ты идёшь показывать не себя, а свой талант. Чонгук не стал озвучивать, что в таком образе не менее красивый и привлекательный. И нравился самому Чонгуку новый Чимин не меньше. Возможно, чего греха таить, и больше. — Если завтра закроют академию, вина на тебе, — мозг младшего Пака правда сегодня точно туго работает, раз быстро выдал вслух то, о чём думал. — Понятно, — Чон произносит всего одно слово. Остаётся только догадываться, что именно понял. — Думаю, за один день никто не сможет закрыть. Мы не в остросюжетном фильме, где так быстро исполняются все желания главы корпорации Хрум Пум Сун. Да и ты не смахиваешь на Пак Чак Чака. Для закрытия академии потребуется кучу действий: создать комиссию, рассчитаться с кредиторами, — загибает пальцы, намереваясь продолжить перечисление, как его останавливает Чимин. — Стой-стой, откуда ты всё это знаешь? — косится на него. — Вау, — Чон искренне удивляется. — Впервые ты что-то спросил обо мне. Пока другие мечтали стать космонавтами, я всегда мечтал быть бизнесменом. Но неудачное время ты выбрал, чтобы узнать меня ближе. — Я не… — отгрызнуться Чимину не дают. — Моё время уж точно закончилось. И единственная возможность реабилитироваться в глазах учителя Чхве — показать, что мой уход имел смысл. Так, пойдёшь со мной? — протягивает ладонь главному танцору, смотря таким волевым взглядом, что Чимину хочется верить ему. Да, Чонгуку, неожиданно появившемуся в жизни парня, хочется верить. Просто. Без особых причин. Вложить ладонь и пойти вслед за ним. — Только ради нашего руководителя, — ладонь не стал вкладывать, но мимолётную улыбку Чонгуку подарил. — Тогда поторопимся, — Чонгук отвечает более яркой, выразительной, обнажающей зубы. До такой Чимину далеко, но, может, всё впереди? Всё же переодев другие штаны, чтобы не приводить в шок публику, Пак закидывает сумку через плечо и открывает дверь. — Пойдём. Надеру тебе зад. — А можно не так очевидно говорить о своих фантазиях? — прилетает из-за спины. — Чон~гук, — поворачивая голову, лидер танцевальной группы обжигает его взглядом. — Всё-всё, — Чон выставляет руки в примирительном жесте, но не удерживается от уточнения: — Единственное, чтобы ты знал, у меня такой кинк. Мой маленький дружочек сразу реагирует на подобные грубые фразы. — Я не горел желанием знать о размерах твоего достоинства. У входа их окликает экономка: — Чимин, ты куда? Господин Пак говорил, что сегодня ты весь день будешь дома… — У меня выступление, — тоном, не терпящим дальнейшего обсуждения. — Что мне ответить ему, если позвонит или приедет? — Скажи правду, — Пак незаинтересованно пожимает плечами. — Не хочешь. Придумай что-то. У тебя язык подвешен. — Чимин… — С языком тела ты уж точно управишься, — подмигнув ей, зовёт застывшего Чонгука: — Поехали.

***

Be Okay — Victoria Nadine Садясь в свою машину, Чимин первым делом включает музыку. Она в любом случае спасёт от молчаливой езды, если верить навигатору, недолгой. Где-то на десять минут без пробок. Чонгук, разместившийся рядом на пассажирском кресле, с интересом осматривает светлый стерильно чистый салон серебристой Hyundai Solaris. Простой автомобиль, не бизнес-класса. Обычно люди вешают брелки с любимыми значками, игрушками. Здесь же снова ничего того, что могло хоть немного рассказать о хозяине. Когда взгляд падает на руки Чимина, сильно сжимающие руль, и из-за того выделяющиеся на них вены, первый заговаривает: — Как-то ты с ней грубо. — С кем? С Сынми? — Пак полностью сосредоточен на дороге. Или на чем-то ещё, но заглянуть в его голову сложно. — Такие вещи женщинам не говорят. — Теперь защитником прав женщин сделался? — Чимин немного расслабляет левую руку, контролируя правой. — Ей всё равно. Уже через секунду она забудет мои слова. В ушах будет только шелест бумажек с изображением выдающихся людей. — Другого ответа и не ожидал, — Чонгук кусает язык, чтобы не продолжить, остановиться и не испортить день, когда они в кое-то веки пришли к согласию. Долгосрочному или нет — только время покажет. Чимин делает музыку громче, осознав, что на этот раз от него отстали быстро и никто не собирается насиловать мозг нравоучениями. Чонгук, задумчиво хмуря брови, прислушивается к песне. — Такая знакомая, — делает плавные движения головой. — Правда? Она не такая известная. — Где же я слышал…— Чон, закрыв глаза, жестикулирует, подобно дирижёру. Ужасное чувство, когда помнишь, что помнишь, а по факту не помнишь. — Гд~де… — в темноте мелькает танцующая белая тень ангела, встретившего его в первый день нахождения в академии, и он резко распахивает веки, глотает слюну. — Ты танцевал под неё? — совсем тихо. Вдруг ошибся, и там был не Чимин. Ему же так никто и не подтвердил догадки. «Скажи «нет». Скажи «нет», — Чонгук мысленно молит. — Да. Танцевал, — слышит в ответ. — Красиво. Это было очень красиво… — от похвалы не удерживается. Хотя в случае с этим танцем «красиво» — слишком простое слово, не вмещающее все те эмоции, что подарил Пак. — Спасибо, — коротко. Чимин и не спрашивает, откуда. И так понятно, потому что танцевал под неё один раз. В тот самый день, когда в их группе стало на одного человека больше, а ему впервые показалось, что пьедестал под ним пошатнулся и вот-вот рухнет, оставив его в неизвестности. — Но… — Чонгук не удерживается. — Мне никогда не нравились фразы, начинающиеся с «но». До неё всё теряет своё значение. — Не могу не сказать, что там была боль… — озвучивает те мысли, что еще больше заполонили голову после увиденного в комнате. — Вся сцена словно пропахла болью… Это, наверное, странно звучит? — заранее оправдывается. — Странно. — Будто эта боль двигала твоим телом… — Чушь, — Чимин снова пальцами впивается в руль, краем глаза следя за навигатором. Две минуты. Ещё две минуты нахождения с тем, кто так быстро сканирует его. Подвергает слишком неприятной процедуре. — Извини. Я перегибаю палку. Мы не настолько близки, чтобы… — Песня же отчасти о боли. Вот ты и пришёл к таким выводам. — Наверное, — говорит Чонгук вслух, а сам думает: «Но я не знаю английский». — Наши? — тормозя, Чимин прислушивается к громкой музыке и показывает на большую толпу, собравшуюся вокруг выступающего.

***

Show Me The Money — Petey Pablo Из толпы внезапно выплывает знакомая красная голова. Тэхён, что-то наспех напечатав адресату с именем «Хоуп», возвращает телефон обратно в карман. — Чимин? — подняв глаза, сталкивается со знакомыми лицами. Удивлённо смотрит то на главного танцора, то на Чонгука. — Ты же говорил, что приболел. — Мне сказали, что из-за моего отсутствия у учителя Чхве могут возникнуть проблемы. Это так? — У учителя?.. Чонгук использует всевозможные жесты и мимики, чтобы привлечь к себе внимание старосты. Благо Ким всего на секунду скользит по нему взглядом, в тот самый момент, когда глаза Чона неестественно расширяются. Чимин, заподозрив неладное, поворачивается к Чонгуку, но парень быстро возвращает невинный взгляд: стоит, спокойно чешет нос, будто он не при делах. — Да, Чимин. У него могли возникнуть проблемы, — Тэхён догадывается, как именно удалось привести сюда главного танцора. — Ты молодец, что решил всё же приехать. Сейчас выступает Юнхо, — подзывает ближе к импровизированной сцене. — Ему и удалось собрать всех этих людей, — показывает на тех, кого с каждой минутой ещё больше становится. — Они фотографируют, — морщится Чимин, прикрывается ладонью от вспышек, направленных в их сторону. — Чимин, здесь нет чётко установленных правил не только для нас, но и для зрителей, — Чонгук на подсознательном уровне хватает лидера группы за плечи, успокаивающе гладит. — Они могут снимать, выкрикивать невпопад. Нужно быть готовыми ко всему. Ты уже выступал? — последний вопрос задаёт Тэхёну. — Нет. Остались наше с Джином выступление, и Джинхвана с Чанми. — Мы с Чимином, получается, не успеем… — Чонгук, Чимин? — встаёт рядом заметивший их руководитель танцевальной группы. — Рад, что вы здесь. Но, я предупреждал. К сожалению, вашими танцами наши зрители не смогут насладиться, — подтверждает подозрения Чонгука. — Зря только приехал, — Чимин, не привыкший получать отказы, громко выдыхает, собираясь отвернуться, но его останавливает голос Тэхёна. — А если… — парень проводит указательным пальцем по подбородку. — А если мы объединим последние два выступления? Будут выступать я, Джин, Джинхван и Чанми. — Ребята будут согласны? — Чхве Ушик бросает взгляд на взволнованных учащихся, которым ещё предстоит оказаться в центре собравшихся. — Чанми и так будет исполнять главную роль на заключительном концерте, а мы с парнями и кандидатами не являемся. Танцы заранее не готовили, только песни. Поэтому, думаю, никто не будет против, — улыбаясь, подмигивает Чимину и Чонгуку. — И согласитесь, учитель, выступления с большим количеством народа выглядят эффектней. Не зря в к-поп группах так много участников. — Хорошо, что именно тебя выбрали старостой, а не кого-то другого. Больше ориентирующегося на личные высоты, — довольно протирает руки Чонгук, чувствуя, как рядом закатывают глаза. — Ну если никто не против, то и я не возражаю, — соглашается Чхве Ушик, умело скрывая свою радость от появления двух лучших своих танцоров.

***

— Да! Молодец! — зрители поддерживают завершающего выступление Юнхо, радостный взгляд которого тут же сменяется на недовольный, когда цепляется за Чимина. Сверля глазами главного танцора, он медленно подходит к другим успевшим выступить танцорам. Его место занимают четыре одногруппника: староста второго курса хореографического, старший из танцевальной группы, самый низкий из парней и красивый объект всех его снов. Чонгук с Чимином продвигаются вперёд, молчаливыми глазами благодарят Кима, который по правде говоря не совсем понимает, во что втянул остальных? Являясь старостой второго курса, давно привык брать на себя ответственность. Но как четыре непохожих друг на друга человека смогут поймать общее настроение и синхронизировать свои движения? — Ну что? Какую музыку включаем? — спрашивает Джин, поправляя чёрную футболку-оверсайз со знаком Инь и Ян у груди. Такая же у Кима, только у Тэхёна в белом цвете. — Тэхён? — Чанми начинает нервничать и сомневаться в правильности решения поддержать парней. Скорее, одного из них. Того, как обычно, не оценит так, как она мечтает. Ким ещё больше чувствует давящий на спину груз ответственности, быстро оглядывает толпу, прокручивая в голове, как объединить выступления. Ни одна идея как назло не посещает его светлую голову. Но как только видит одну приближающую фигуру среди остальных, замечает лёгкий кивок головы, приобретает некую уверенность, за которую быстро хватается. — Раз уж сегодня вспомнили про к-поп, почему бы не попробовать временно стать айдолом? — предлагает. — Хоуп, ты здесь откуда? — Чонгук удивлённо смотрит на друга. — Пришёл поддержать, — на младшего Чона и не смотрит. Только на того, кто, без сомнения, собирается прямо сейчас очаровать всех, как его самого. Никто не догадается, что пришёл с упаковками еды, оставленными на мопеде, после одного СМС Кима: «Очень волнуюсь. От волнения живот урчит». — Даже не буду спрашивать, кого, — безобидно усмехается Чонгук, проследив за взглядом друга. А вот и «недогадавшийся никто». — Кого ещё? Тебя, конечно. — Ага-ага. Меня, — старательно изображает обиду. — Не хотел становиться свидетелем сцен ревности, — в своей высокомерной манере бросает Чимин. — Дайте посмотреть выступление, — показывает в сторону парней и Чанми. Crazy Form — ATEEZ — Обожаю эту песню! — визжит одна из девушек, когда звучит Crazy Form. — Участников ATEEZ группы не переплюнуть, — отзывается рядом стоящий парень. Но цель танцоров академии искусств Lotus — не переплюнуть участников известной группы. Их отличие от кавер-дэнсеров, которых в последнее время стало очень много на улицах Сеула, — в своём видении движений, собственной манере исполнения, а не в попытке точь-в-точь воспроизвести уже существующую хореографию. Свой танец они начинают с громкого свиста Джинхвана, будто зазывающего всех вслед за ним, в долгий захватывающий путь. Перед глазами присутствующих разворачивается настоящая драма: трое парней превращаются в безумных пацанов-гопников с района, бегающих за одной красавицей-кокеткой, не отвечающей на их чувства, но с удовольствием подыгрывающей и подхватывающей любые их движения. Скромная девушка в жизни, а в танце — искусительница. Первый свою судьбу якобы испытывает Джин. Пропуская заряды сквозь кожу, двигает широкими плечами, переставляя и попеременно скрещивая ноги, шагает в сторону девушки. Приблизившись, продолжая демонстрировать акробатические движения, шепчет что-то на ухо. Та хихикает, вовсю флиртует, разрешает положить руку на поясницу и пару раз закружить. Но когда атмосфера накаляется, когда танцующие чуть губами не сталкиваются, уверенного в своей победе парня отталкивают одним изящным пальчиком и завораживающими движениями отходят в сторону, давая возможность второму кандидату побороться за сердце. Джинхван и правда невысокий, но это помогает ему в некоторых стилях танцев техничнее своих товарищей. А в паре с молодой девушкой благодаря отсутствию большой разницы в росте и вовсе смотрится гармоничнее всех. Но они пришли сюда не просто покрасоваться перед публикой, а сделать так, чтобы всю неделю говорили о танцевальной группе. Поэтому парень выбирает весьма интересный способ удивить её, встаёт на руки и, немного подпрыгивая на них, чередует в воздухе ноги, имитирует походку, только верх головой. Девушка опускается на землю, опираясь на руки, выгибается змеёй, удерживаясь в такой позе, показывает идеальный пресс и великолепную растяжку. Зрители взрываются аплодисментами, а она, наклоняя голову, подмигивает парню всё ещё стоящему на руках, и, подарив воздушный поцелуй, вскакивает обратно на ноги. — Да, успокойся, — Чонгук обращается к покрасневшему Юнхо. — Это всего лишь танец. — Зачем ты привёл его? — головой показывает на Чимина, двигающего головой в такт музыке и пристально следящего за каждым движением. Последний испытывает удачу парень с яркой шевелюрой. Тэхён — не просто так занимает второе место после Чимина, точнее занимал до появления Чон Чонгука. Он выбирает другую тактику покорения сердца девушки. Вставая в самый центр, игнорирует её, обращаясь языком тела только к собравшимся. Движения быстрые, хаотичные, неуловимые. Кадры с ним в главных ролях меняются, как в ускоренном режиме, кружат головы смотрящих, а голову одного парня из Мокпхо — ломают окончательно. Движения конечностей прерывистые, резкие. Словно только вспоминая о девушке, очерчивая шагами круги, приближается к ней, вставая прямо напротив неё, выпрямляется и двигает бёдрами. Техничен, очарователен, непобедим. Чанми подыгрывает, готовится подать в ответ ладонь, но тот, пожимая плечами, оставляет её одну с протянутой рукой. Вместо этого подходит к одному из зрителей, бросая ему под ноги свою повязку, одними глазами требуя отдать шапку бини. Тот быстро передаёт её, ударяя локтём рядом стоящего, мол, скорее, сними видео. Надевая шапку, Тэхён скрывает яркую шевелюру, но от того не перестаёт быть живым пламенем, поджигающим всех вокруг, повышающим градус тел присутствующих. Добивает их одной из самых эффектных техник — вращением на голове. В этой стойке, образцово балансируя, одними ногами вырисовывает V — знак очевидного победителя. — Ви! Ви! Ви! — кричат отовсюду. Девушки дрожащими руками пытаются успеть запечатлеть этот момент. — Что-то нереальное! — скандирует со всех сторон. — Прекрасен… — Хосок чувствует, как болит челюсть. С первой секунды танца забыл закрыть рот. В завершение выступления танцоры, не сговорившись, быстро встают в одну линию, вливаются в единый ритм. Как будто каждый из них отдельный элемент, и один без другого не может существовать. Сделав одновременно сальто и мощный прыжок, сопровождаемый угрожающим рычанием и выставленной левой ногой вперёд, приземляются, слушая восторженные крики и шквал аплодисментов.

***

— Не надо было приходить, — немного отдалившись от толпы, говорит Чимин. — Не моё место. — Ты же умеешь танцевать хип-хоп, — Чонгук впервые видит неуверенного в себе главного танцора. — Видел на занятиях. Не так круто, как я, — говорит в шутливой форме: — Но всё же. — Мне несложно станцевать то, что привыкли видеть на улицах, — Чимин прислушивается к голосам ожидающих следующего выступления. — Знаю. Тогда в чём проблема? — Нам сказали, что здесь я могу быть собой, свободным, — засовывает руки в карманы. — Так и есть. — Не хочу играть. Показывать того, кем не являюсь. Это то же самое, если бы писатель создавал произведение на автомате, не испытывая эмоций героев, не чувствуя их. Читатель поймёт фальш, его не обмануть. Так и здесь. Зритель почувствует. — Тогда не играй, — Чонгук внутри ликует от происходящего. С ним говорят, с ним советуются, к нему прислушиваются. Один из самых прекрасных дней. — Включи ту музыку, которая тебе по душе. Будь честен с ними. — Боюсь, что меня настоящего тут не примут. — Чимин, — подходит руководитель танцевальной группы. — Почему ты всё ещё здесь, а не там? — Оставьте это мне, учитель, — просит Чонгук. — У вас пять минут, — мужчина, понимающе кивнув, отходит. — А ты попробуй показать себя. Настоящего. Не решай за них. Просто попробуй. Необязательно быть первым. Не сегодня. — Если не первый, то смысл моего нахождения здесь? — В получении удовольствия? — Чонгук выгибает бровь. — Расскажи им свою историю через танец. Расскажи то, что сложнее объяснить словами. — Смысл? — отмахивается Чимин, не отрицающий слова Чонгука. Сегодня он слаб перед вниманием парня, его искренним желанием помочь и поддержать. Сегодня он немного приспустил выстроенную перед собой стенку. — Смысл что-то рассказывать незнакомым людям, которые никак не ответят, не отреагируют на твой рассказ. — Ты лучше меня знаешь, что ошибаешься. Аплодисменты, охи, вздохи, слёзы — это разве не отклик? — Чимин, Чонгук, — зовёт их вспотевший после танца Тэхён. — Скорее. Время, — показывает на несуществующие часы на руке. — Ну что? Идём? — спрашивает Чонгук тоном, вселяющим решимость.

***

Running Underwater — Adriana Stone, Richard Mead Когда звучат первые ноты выбранной музыки, никто не воспринимает всерьёз следующего танцора, первым делом снявшего обувь. На улицах и не в кроссах? Такое вообще когда-нибудь бывало? Чимин слышит недовольные шёпоты. Кто-то и смешки не сдерживает. Видимо, так неловко чувствовал себя и Чонгук, которому пришлось устроить выступление, как только попал в их группу. Там в стенах академии Lotus Чимин — первый, лучший. Здесь — никому не известный парень. Там пред ним преклоняются, тут жаждут зрелища. Только что перед толпой разворачивалась настоящая огненная сцена для четверых, а сейчас звучит непонятная слишком спокойная мелодия, непривычная для улиц для одного странного парня. Но стоит Чимину, полностью доверившемуся своему телу и своим ощущениям, сделать один грациозный шаг с выставленной вперёд рукой, как недовольный гул прекращается. Окружающий мир перестаёт существовать, музыка с пронзительными нотами заполняет всё пространство, без прожекторов, без направленных на него лучей парень приковывает к себе все взгляды. Никто больше не слышит песен, доносящихся из близстоящих заведений. Не видит ничего, кроме него: Пак Чимина. Единственной яркой горящей точки, маяка в кромешной темноте, которая заволокла город, сознание собравшихся людей. В совершенно простой одежде он превращается в прекрасного принца из сказок, спустившегося к простолюдинам. Его поступи шагов лёгкие, воздушные. Он будто парящая над землёй прекрасная птица, на него смотрят снизу вверх, как на нечто недосягаемое, величественное, хоть нет возвышенности и зрители стоят с ним на одном уровне. Птица влюбляет в себя, никому не позволяет отвести взгляд от творящегося волшебства. Замирают сердца, когда мягко, но резкими, точными движениями вращается, перепрыгивает с одного места на другое, словно под ногами раскалённая лава, обжигающая ступни, или осколки острого стекла, впивающиеся в кожу до крови. Чонгук ловит себя на мысли, что все, как и он в тот день в концертном зале, боятся шелохнуться. Руководитель Чхве был прав. В искусстве стирается грань между возрастами, полом и национальностью. Все едины, все одинаковы. Чимин подобно демоническому существу своим танцем зазывает, усыпляя бдительность, погружает всех под воду и кого-то в итоге топит. — Будь я девушкой, точно бы влюбился, — бросает кто-то из толпы. — В таких, как Пак Чимин, не влюбляются, — внезапно говорит Джин у самого уха Чонгука. И Чон знает, что эти слова адресованы не незнакомцу. А самый старший продолжает добивать: — Чимин сам как произведение искусства, работа великого скульптора, — сложив руки у груди, как и все, смотрит с восхищением. — Такие люди заставляют желать их, хотеть во всех смыслах, мечтать прикоснуться хотя бы одним пальцем. Но нельзя. На них только смотреть, ими можно любоваться, держа установленную дистанцию. Как в музеях. Из-за «нельзя», но «до дрожи хочу», люди вырывают волосы, сходят с ума, становятся безумцами. — А если уже… — совсем тихо. В пустоту, когда глаза только на него. — Чонгук? — услышав, переспрашивает Джин, но ответа не следует. Никого, кроме Чонгука, не волнует явно трагичная предыстория превращения одного парня в то самое мистическое существо. Только он пытается прочитать в танце рассказ главного танцора из своего прошлого, только он видит часть вырывающейся наружу души с самыми мутными оттенками. С каждым движением Чимин всё больше загорается, всё больше людей оказываются во власти его колдовства. Некоторые проезжающие по улочкам машины тормозят, пытаются понять, что собрало в одном месте столько людей. Чонгук бы ответил. Боль. Боль одного человека открыла портал, собрала вокруг себя остальных. Кто-то, проснувшись от внезапного выброса мощной магии, достаёт телефон и делает фото. За ним, освобождаясь от чар, следуют и другие. Вспышки-вспышки. Повсюду вспышки. Они отвлекают. Чимин, стараясь не поддаваться, держа ровную осанку и гордо выпрямив подборок, продолжает танец. Один из зрителей, решив заранее отблагодарить парня за представление, кидает под ноги мягкую игрушку, а юлой кружившийся в тот самый миг Пак не замечает. Не замечает, спотыкается об неё и падает. Падает… Пак Чимин падает. — Чимин, — вырывается вперёд Тэхён, но понимает, что его опередили. Люди привыкли падать с самого раннего детства. Пак Чимину и тогда не было дозволено. Не перед другими. Идеальный во всём может только подниматься, взлетать насколько возможно высоко. Главный танцор не знал, что такое падать. Падая — не знал, за что схватиться. Одна слеза, выбираясь из уголка глаза парня, тихонько катится вниз по чёткой линии, щиплет щёку, застревая давно привычным комком в горле. Чимин надеется, что её никто не видит так же, как и струйку крови, стекающую по коленям. Медленно поднимая глаза, чтобы с достоинством принять поражение сталкивается не с тем, чем ожидал. Нет смеющихся, нет отчитывающих за непозволительную ошибку. Он встречается взглядом с ним. С тем, кто, как и он, стоит на коленях и протягивает руку, продолжая улыбаться. Не злорадствует, не ехидничает, не издевается. Улыбается, чтобы Чимин понял: ничего страшного не случилось. Мир от одного падения не прекратил существовать, Пак не перестал быть восхитительным танцором, танец его не завершён. — Танцуй вопреки, — слышит шёпот, адресованный только ему.

— Так, пойдёшь со мной? — протягивает ладонь главному танцору, смотря таким волевым взглядом, что Чимину хочется верить ему.

Да, Чонгуку, неожиданно появившемуся в жизни парня, хочется верить. Просто. Без особых причин. Вложить ладонь и пойти вслед за ним.

— Только ради нашего руководителя, — ладонь не стал вкладывать, но мимолётную улыбку Чонгуку подарил.

Чонгук снова предлагает взяться за его руку. И Чимин в этот раз не только улыбается. Он находит в себе силы принять чужую помощь, не раздумывая, берёт и встаёт. А дальше происходит то, что навсегда останется если не в памяти одногруппников и зрителей, то точно в их. Незапланированный танец двоих. Без договорённостей, единых намёков и слов, без каких-либо прикосновений. Перешагнув в созданный Чимином мир, Чонгук не стал возвращаться обратно. Наплевав на все баллы, позабыв все обещания, данные себе, Хосоку, для завершения выступления главного танцора, взял на себя роль тени. Обычной, незаметной тени, слаженно повторяющей движения, метающейся из стороны в сторону, взмывающей вверх, к беззвёздному небу, а после благополучно опускающейся на землю. — Мне показалось, что они соперники, — руководитель танцевальной группы, приложив палец к подбородку, пытается понять, как двум противоположностям удалось сплотиться, как Чонгуку удалось так умело предугадать завершающие движения главного танцора. — Зачем он это сделал? Зачем бросился помогать Паку? — Юнхо показывает на приводящего дыхание Чонгука. — Сам уже не успеет станцевать. — Потому что кто-то готов идти по головам, а кто-то мой друг, кладущий ради близких свою на плаху, — говорит Хосок то ли с гордостью, то ли с желанием после шлёпнуть ладонью по лбу.