Танцуй вопреки

***

Nevermore — Denis Stelmakh На третьем этаже районной больницы смешались все ароматы. Всё пропахло низкокачественным кофе из вендингового аппарата, лекарствами, спиртом и жавелем, который будто разлили по всему коридору. Запах фундаментально въелся в каждый миллиметр помещения, в стены, занавески болотного цвета, койки, стулья для пациентов и ожидающих. Он преследовал Чонгука до самого выхода на улицу. И на якобы свежем воздухе после прекратившегося продолжительного дождя парень ощущал его, кое-как сдерживая позывы рвоты, то и дело накатывающие к горлу и вызывающие неприятные звуки. — Куда ты убежал?! — выходит вслед за ним Хосок. — Тебе только сделали перевязки! Быстро обратно! Бедная медсестра чуть в обморок не упала, когда не застала тебя на месте! Молоденькая девушка только несколько минут назад закончила обрабатывать его раны, приклеивать пластыри и делать перевязки, с жалостью в голосе перечисляя травмы, которые успели нанести те отморозки. Но Чонгук не мог больше сидеть там. Запах больницы тошнотворный, невыносимый, выворачивающий наизнанку. Легче терпеть острую боль, пронизывающую сейчас тело сантиметр за сантиметром от каждого чёртова движения, чем дольше положенного оставаться там, внутри, в неведении. — Воняет. — Нам приходилось оставаться в местах и с запахом похуже. Дело не в этом. Мне хоть не ври, — Хосок уставшими от недосыпа глазами находит заветный знак, который указывает на застекленное место, специально выделенное для курящих. — Подожди меня здесь. Я на пять минут отойду. — Я с тобой. — Там же «воняет»? — с иронией повторяет слово, произнесённое другом. — Ты сам знаешь, в чём дело. — Знаю, Чонгук. — Его крик. Он застрял вот тут, — младший Чон с остервенением бьёт по виску, на котором тоже красуется пластырь. Один из шести приклеенных. — Не наказывай себя, — Хосок останавливает рукой того, кто намеренно причиняет себе боль. — Ты ни в чём не виноват. Крик Пака — худший из всех возможных звуков. Он страшнее тех, что используют в скримерах. Любой режиссёр фильма ужасов захочет записать его, чтобы в дальнейшем использовать для качественной пугалки. Это крик от невыносимой, нечеловеческой боли. Физической и душевной. Вой раненного дикого зверя, бежавшего со всех сил, борющегося за жизнь, но в итоге неожиданно попавшего в ловушку браконьера. Зверя, наряду с болью от кровоточащей раны, испугавшегося, что со звуком захлопнувшегося капкана с острейшими зубцами жизнь больше не станет прежней, что его вот-вот безжалостно лишат самого главного — свободы. — Пойдём, — зовёт Хосок. — Только осторожно. — Иду, — говорит Чонгук, но медлит. Засунув руки в карманы ободранных брюк, поднимает голову ко всё ещё тёмному беззвёздному небу. Эта ночь стала бесконечной. Никакого намёка на наступление рассвета. Четырёх парней посадили на американские горки, но забыли выключить аттракцион. Чонгук закрывает веки и громко втягивает влажный спёртый воздух через ноздри. Да, уже нет дождя. Но он всё ещё чувствовал капли, стекающие по горящим из-за поднявшейся температуры щекам. Время остановилось в тот самый миг, когда на него посмотрел Чимин, в небольших карих заплаканных глазах которого словно уместилась великая боль всего человечества. Всё было так прекрасно, в какой-то степени — волшебно, а после лопнуло мыльным пузырём. Быстро. Беззвучно. Бесследно. Чимина не только поставили на колени, его безжалостно сломали. И всё из-за Чонгука. Он не знает, из какой части земли выползли те твари, что успел им сделать, если переехал в Сеул совсем недавно. Но здравый смысл и слова Хосока «ты ни в чём не виноват» оказались абсолютно бессильны перед обрушившейся лавиной чувства вины. Он оказался заживо закопанным под ним. Ни выглянуть, ни высунуть нос, ни толком задышать. В голове лишь безмолвно умоляющие спасти глаза, вопль, эхом повторяющийся в ушах, и противный запах больничных стен. И не только он один винит себя в случившемся. Все мысли подтверждает человек, вихрем вышедший из тонированного мерседеса и сразу направившийся к Чону, который так и не успел доковылять до друга. — Что ты сделал с моим сыном?! — Пак Борам без промедления хватает Чонгука за шиворот и трясёт, думая, что так вытрясет правду, которую сам Чонгук рад бы узнать. — Что ты ему сделал?! Как он тут оказался?! — Чон чувствует брызги чужой слюны на своей коже, но не спешит вытирать. Понимающе ждёт, когда отец Чимина немного успокоится. — Господин Пак, отпустите его! — раньше Хосока подбегает Тэхён. — Мой сын никогда не лез в драки! Всегда думал только о нашей семье и танцах! — мужчина продолжает кричать на парня. Подошедшего старшего Чона, готового защитить брата, Чонгук останавливает одной рукой. — Как так получилось, что вчера ты явился к нам в дом, сделал все возможное, чтобы он ослушался меня и поехал на это бессмысленное унизительное уличное выступление, и вдобавок, как хулиган, полез в драку?! — Господин Пак, Вы не хотите зайти внутрь и увидеть Чимина? — без скрытого сарказма спрашивает Хосок, всё же не удержавшийся после того, как наткнулся на потерянный взгляд Чонгука, ненамеренного парировать отцу Чимина. — Например, спросить у врачей, как его состояние? Или Вас больше интересуют сами события, а не последствия, отразившиеся на здоровье Вашего сына? — Ты слишком многое на себя берёшь, малец! — Борам поворочается к старшему Чону и грозится указательным пальцем. — Учить меня собрался, что и когда делать! — Тэхён интуитивно загораживает Хосока, вызывая, судя по выражению лица, недовольство у мужчины. Но Чон вновь встаёт вперед, не желая больше пользоваться, как выяснилось, губительной «добротой» парня.

***

— Что с моим сыном? Я должен его увидеть! Сейчас же! — в приказном тоне спрашивает мужчина у вышедшего врача, пока позади них, молча стоят трое парней. Того не подозревая, мысленно держатся друг за друга. Чонгук с мольбой в глазах смотрит на человека в белом халате. Видит в нём судью, вершителя судеб, который сейчас вынесет ему обвинительный или оправдательный приговор. — Всё обошлось, если так можно сказать, — резюмирует врач. — Можно поконкретнее? — Из самых серьёзных травм, — Чонгук перестаёт дышать, открывает рот, пытается вдохнуть, но воздух не поступает в лёгкие. Страшно услышать то, о чём думал с самого начала. Опуская глаза, Хосок замечает трясущиеся пальцы Тэхёна, побледневшее лицо которого стало слишком сильно контрастировать с огненно-красными волосами. Заматерившись про себя и наплевав в очередной раз на гордость, делает шаг и незаметно касается ладонью рук: — Всё будет хорошо. По гладкой щеке Кима пробегает слеза. Тот, кому он раз за разом с особой точностью вонзает нож в сердце, снова стоит рядом и успокаивает. «Всё будет хорошо» — такие простые слова. Они ведь не спасают, сами по себе не утешают. Успокаивает осознание, что рядом есть человек, произносящий их с искренностью, а не бросающий с притворным сочувствием или «просто так». — Какая травма? — тем временем, не дожидаясь окончания ответа, спрашивает отец Чимина. — Травма коленей. Частично повреждены связки. Учитывая характер и способы ударов, Ваш сын очень легко отделался. Это настоящее чудо. — Сколько времени потребуется на восстановление? — Всё зависит от него. Если будет выполнять все рекомендации, то быстро вернётся в привычный образ жизни. — Сколько? — Пак Борам цедит сквозь зубы, явно сдерживается, сохраняет образ добропорядочного гражданина. — Месяц-полтора. Могло быть хуже. — Чимин… — обессилено выдыхая, Тэхён отодвигается от Хосока и отворачивается к стене. Скрывает влажность, появившуюся на глазах. — Хосок… — Чонгук обращается к единственному родному человеку. Ищет поддержку в глазах того. Врач прав: парень легко отделался. При полном повреждении потребовалось бы намного больше времени: три-четыре месяца, не меньше. Но все присутствующие понимали, что значило для Чимина полтора месяца. Пак Борам озвучивает: — Вы хоть понимаете, что говорите? Мой сын — танцор! Главный танцор! — не выдерживает. Кричит. — Если танцор, то, думаю, уже не раз сталкивались с травмами. — У него меньше чем через два месяца заключительный концерт! Концерт, который ждал больше года! У него репетиции и тренировки! — Мне жаль, но в первое время ему нужна максимальная неподвижность и покой. А после я попробую внести корректировки в тренировки. — Спасибо, Вам доктор, — положив руки на бок, Пак Борам несколько раз кивает. — Но сегодня же я отвезу его в лучшую клинику Уридыль. Уверен, там быстрее поставят моего сына на ноги. — Конечно, Ваше право. Но уверяю, что план лечения ничем не будет отличаться. Наши все врачи-ортопеды тоже профессионалы своего дела. — Могу я зайти к нему? — Да, конечно. Он тут, — показывает рукой на палату, в которой находится Чимин. — Но прежде хочу поговорить с вами. Мне нужно всё знать, чтобы принять решение о переводе в другую клинику. — Тогда спустимся в мой кабинет. — Я сейчас подойду, — сообщает Пак Борам, а врач кивает в знак согласия и уходит. — Слышал? — оборачиваясь корпусом, Пак Борам находит нужную мишень для выплёскивания эмоций. — Слышал? — приближается совсем близко к Чонгуку, снова заставив Хосока заволноваться: — Чон. Чонгук, — чётко называет имя парня, с которым они до этого встречались лишь в загородном доме. Хотя удивляться нечему. Он тот, за чей счёт, считайте, парень и обучается. — Господин Пак, дайте Чонгуку возможность объяснить всё, — Тэхён спешит выручить. — Хорошо. Хорошо, — повторяет мужчина. — Объясняй, — отходит всего на шаг. — Нечего объяснять, — заговаривает Чонгук. — На меня напали у общежития. Чимин защитил. Я их обязательно найду и заставлю поплатиться. — Всё так просто? — усмехается Пак Борам, проводя пальцем над губой. — Рассказал, как начало, концовку книги. И анонс ко второй части. А где развязка? Ответь на те вопросы, которые я ранее задал тебе? Почему мой сын в это позднее время был с тобой? Как он оказался у общежития, когда наш дом совсем в другом месте? — Ваш сын — уже не ребёнок и даже не подросток, — без капли страха, который обычно вызывает тон мужчины. — Когда начался дождь, он решил сначала довезти меня, — Чонгуку нечего скрывать. — Не буду отвечать на твою дерзость, которая точно является следствием отсутствия родительского воспитания, — намеренно выделяет интонацией предпоследнее слово, заставив Хосока напрячься, потому что о некоторых вещах им пришлось умолчать, чтобы не возникло проблем при поступлении в академию Лотос. В иной ситуации озадачился бы и сам Чонгук, но не сейчас, когда в голове царил хаос из бессвязных мыслей: — Не смейте, — сквозь стиснутые зубы. Младший Чон сдерживал эмоции только ради одного человека. Но Пак Борам перешёл границы, упомянув о его родителях. — До сегодняшнего дня Чимин никогда не оказывался в подобной ситуации, — мужчина продолжает: — Ни ребёнком, ни подростком. У него не было трудного периода в жизни. — Чонгук закусывает губу, чтобы не прыснуть от истерического смеха после подобного утверждения. Отец Пака или слеп, или глуп. — Думаю, не нужно долго гадать, по чьей вине он оказался прикованным к койке, — а вот эти слова мужчины снова задевают, потому что от чувства вины не удаётся избавиться. Оно пиявкой присосалось к груди, всасывая сегодня все остальные чувства и эмоции. — Ладно. Сами были молоды. Кровь кипит и все дела, — Пак с жалостью оглядывает с ног до головы Чонгука, молчавшего, но будто готовящегося в любой момент напасть. — Да и самому, вижу, нехило досталось. — Чонгук, иди к медсестре, — строго говорит Хосок, хватая друга за локоть. — Тебя ещё не полностью осмотрели. Пак Борам, цокнув на это языком, оставляет их одних в коридоре. — Не хватало, чтобы ты устроил ещё одну драку в больнице, — Хосок дёргает руку, всё ещё удерживающую покрасневшего Чонгука. — И с кем? С главным инвестором училища? Который явно знает о… — вспомнив, что рядом стоит Тэхён, наклоняется к уху и шёпотом: — о поддельных документах. — «Ещё одну»? — младший Чон небрежно убирает руку из захвата. Ему искренне в данный момент наплевать на то, кто и о чём знает. — Ты тоже считаешь, что я организовал или полез в драку? Ты тоже не веришь? — подняв бровь, с досадой спрашивает. — Не организовал, Чонгук! Но, зная тебя и твоё обострённое чувство справедливости, ты мог начать драку! Сам знаешь, что у меня есть основания так думать! — Хосок, к моему стыду, драки и не было. Нас избили, понимаешь? — чуть громче: — Ты понимаешь?! Без шанса дать ответ, который они заслужили по полной! Но в одном ты прав: у меня «обострённое чувство справедливости», поэтому я дам им его! С опозданием, но дам! — впервые повышает голос на того, кто стал старшим братом, и, не дожидаясь реакции, отходит. — Чонгук! Ты всё не так понял! — окликает из-за спины Хосок. — Ты куда?! Медсестра ждёт! — К Чимину, — не обернувшись, бросает Чонгук, подходя к палате. — Не смей, Чонгук! Его отец точно будет недоволен, если увидит тебя у него! Чонгук молча, ничего не ответив, открывает дверь. — Идиот! — Оставь его, — приближается к Чону Тэхён. — А ты, будь любезен, оставь меня, — выплёвывает Хосок и направляется к лестнице, потому что всё до глубины души осточертело. У них с Чонгуком никогда не было простой жизни, но с переездом в Сеул она стала ещё более непредсказуемой, неконтролируемой. И причина тому — не сам мегаполис, а два конкретных танцора из академии Lotus. — То есть мы и друзьями не можем остаться?.. — Ким не надеется, что его услышат. — «Друзьями»? — через плечо. Лица парня не видно, но Тэхён готов поклясться, что видит взгляд, наполненный обидой. Догадки подтверждают опущенные плечи и склонившаяся голова. — Ты первый парень, с которым я целовался, — Хосок продолжает без стеснения и утайки. — И ты первый же, кто буквально через час попросили меня о нём забыть. Думаешь, после такого мы сможем быть просто друзьями? — спрашивает и, не дожидаясь ответа, уходит.

***

Bolen Tvoey Ulibkoy — Davit Matevosyan Чонгук присаживается рядом с койкой, на которой, отвернувшись в другую сторону, лежит Чимин. Он не знает, как начать разговор, какими словами утешить того, кто в последнюю секунду, когда они были рядом, словно разом потерял смысл жизни. — Что вам сказал врач? — первое, что спрашивает Чимин, так и не повернувшись. Своим едва слышным голосом нарушает тишину, которая наступила всего полчаса назад после продолжительного нервного срыва. Знает ли он, кто зашёл? — Что до свадьбы заживёт, — также негромко отвечает Чонгук. Чимин не удивляется голосу. Значит, знал. — Но не переживай. Так как я вторая главная сторона, то сделаю всё, чтобы этот день быстрее наступил. — Ты думаешь это смешно? Моя ситуация тебе кажется забавной? — Нет. Именно поэтому хочу хоть как-то изменить её. — Ясно, — самое ужасное слово для любого диалога, означающее «я с тобой не хочу общаться». — Спасибо, Чимин, — Чонгуку же очень надо слышать его. Его голос. — Если бы не ты, то я вряд ли бы сейчас был на своих двоих, — реакции никакой. — Не переживай. Я найду и накажу их. — Это вернёт мне время? Поможет подготовиться к заключительному концерту? — Не думаю, — зато честно. — Тогда смысл? — Я во всём виноват. Прости… — Если ответишь на вопрос, в чём именно, прощу, — говорит сухо. — Не знаю. — Тогда ты ни в чём не виноват, — искренне. У Чонгука от подобных слов внутри распускаются цветы. С колючками, но живые, настоящие цветы. — Я буду танцевать, — внезапно следует продолжение. — Никто не смеет мне запрещать. — Конечно, будешь. Поправишься и обязательно, будешь. — Как только перестанет болеть и смогу встать на ноги, я буду танцевать. — Так нельзя. Тебе нужно отдыхать, — Чонгук начинает понимать, что Чимин решил пойти против рекомендаций врача. — Ты тогда сказал, чтобы я танцевал вопреки, — наконец, парень медленно поворачивается, и Чонгук видит тусклые глаза с серыми кругами под ними. — Вопреки нам, обществу, твоему отцу, обстоятельствам, — Чонгук повышает голос. — Но не себе! Не ценой своего здоровья и своей жизни! — Танцы — вся моя жизнь! — Чимин следует примеру, почти кричит. — Без них у меня ничего не останется! — Если продолжишь упираться, то точно лишишься их! — не давая себе отчёта, Чонгук берёт ладонь Чимина и прижимает холодные костяшки пальцев танцора к своим губам. — Чт-то ты делаешь? — глаза Чимина оживают, начиная бегать по сторонам, но руку парень не убирает. В моменте, когда к нему прикасаются такие тёплые и мягкие губы, у полудохлых бабочек в животе вырастают крылья, которые тут же неуверенно шевелятся, вызывая волнительный трепет. Запах, от которого так отчаянно бежал Чонгук, наплевав на предостережения врача и друга, больше не ощущался. Точнее, он был, в палате даже усилился и дополнился ещё и тяжёлым запахом каких-то химических растворов. Но все эти запахи перекрыл другой, более сильный. Запах Чимина. Запах так быстро ставшего родным тела. Если бы кто-то сказал, что Чонгук всю жизнь будет чувствовать омерзительный для него запах больницы и лишь на пару минут его, он бы… Согласился. Совершенно точно согласился. — Я не хочу, чтобы ты губил себя, — дыхание щекочет кожу главного танцора. — Предвещая вопрос «Почему? Зачем? Откуда?», сразу отвечу, хотя уже говорил. Ты мне важен, Пак Чимин, — губы задерживаются на костяшке большого пальца. Чимин окаменело застывает с приоткрытым ртом. Несуществующий ответ застревает в глотке, не находя выхода. О том, что ещё живой, указывают редкие гулкие удары сердца об рёбра, медленно вздымающаяся и опускающаяся грудь. Вокруг снова стихают все остальные звуки, будто палата парня отделена от всего окружающего мира, за её пределами — сплошная пустота, как в мире «другой» мамы. — Не говори тех слов, о которых пожалеешь… — снова тихо и неуверенно. Разве можно быть в чём-то уверенным, когда рядом с парнем из Мокпхо доныне не подводивший, хорошо работающий мозг перестаёт посылать нужные сигналы? А вместо него всю власть берёт неконтролируемое сердце, от которого не знаешь, чего ожидать в следующую секунду? — Пожалею только, если перестану видеть в твоих глазах то, что даёт мне надежду, — Чонгук касается губами указательного пальца. — Не заставляй верить в единорогов и Санта Клауса. Их нет, понимаешь? — Заставлю и покажу каждого. Но для начала хотя бы верь в меня. Может, потом и в «нас», — оставляет поцелуй на подушечке среднего пальца. — Всё, что ты говоришь, абсурдно и неправильно. — Если захочешь, об этом абсурдном и неправильном никто не узнаёт, — переходит к безымянному пальцу. Не догадывается, что все касания и слова, что были произнесены в палате, видел и слышал тот, кто не должен был в первую очередь. — Со мной сложно. С детства никто и никогда долго не мог дружить. И ты быстро устанешь. — А я с детства сталкивался со сложностями. Ими не напугать. К ним даже привык. Больше тебе скажу, без них жизнь не была бы такой интересной, — наконец, касается согнутого мизинца танцора и выпрямляется, продолжая сжимать в ладонях чужую холодную руку. — Пластырь отклеился, — говорит Чонгук и поправляет. — Тебе не удастся залатать все раны, — очень-очень тихо, но Чонгук слышит. — Я попробую. У Чимина заканчиваются более-менее адекватные аргументы. Оставшийся на самом донышке запас сил окончательно иссякает, с плеч с грохотом падает невидимый груз. — Я так устал, — выдыхает Пак, безвольно уронив голову на чужую грудь. — Знаю, — руки Чонгука обхватывают взмокшую спину и прижимают к себе. Чимин, упираясь лбом в грудь Чона, быстро обмякает в крепких руках, не думает больше ни о чём. Впервые не думает. Обрывки мыслей разлетаются по разным сторонам черепной коробки. Главный танцор не ищет оправданий своему поступку, своей непривычной слабости и безвольности. Он не соврал, когда сказал, что устал.

***

Anhedonia — Denis Stelmakh Выходя из палаты, Чонгук сталкивается лицом к лицу с отцом Чимина. В коридоре в такое позднее время уже никого. Тэхёна и Хосока тоже нигде не видно. Не сказав ни слова, он придерживает дверь и отходит, пропуская Пак Борама. — Можно на пару минут? — окликает его мужчина. — Да? — Чонгук, немного успокоившись после разговора с Чимином, без особого энтузиазма ждёт, что снова польются оскорбления, но отец Чимина удивляет: — Я хотел извиниться за то, что успел наговорить. Мы с тобой толком и не знакомы, а я позволил себе вот нагрубить, — мужчина медленными шагами подходит к нему. — Когда узнал о случившемся с моим сыном, рассудок помутнел. Сразу безосновательно нашёл виновника в лице тебя, хотя ты тоже жертва ситуации. — Всё в порядке, господин Пак, — Чонгук пытается понять, где начинается искренность в словах мужчины и заканчивается ложь. — Я понимаю. — Отойдём чуть? — приглашает в конец коридора, и Чонгук следует за ним, останавливаясь рядом с приоткрытым окном, пропускающим спасительный от запаха воздух: — Можно буду с тобой откровенен? — Пак Борам смотрит в глаза, словно через зрачки заглядывает в душу. — Конечно, — Чонгук спокойно пропускает в свою. Ему нечего бояться. — Вижу, что ты сблизился с моим сыном. Это не может меня не радовать как отца. Он, к моему сожалению, с раннего возраста не умел дружить. После известия о смерти моей супруги — матери Чимина — мне приходилось водить по разным специалистам, чтобы вернуть хотя бы тень жизни. Не представляешь, как больно видеть в глазах десятилетнего ребёнка — ровным счётом ничего. Никаких эмоций. Пока у сверстников в глазах плескалась жизнь, в глазах моего мальчика — иссякало то, что было. — Мне жаль… — Чонгук осознаёт, что его и Чимина, таких разных, объединяет не только любовь к танцам, но и вечно скребущая боль от потери близкого человека. — Ты знаешь, никому не удалось вернуть. Самые высококлассные специалисты оказались бессильны перед той болью, что осколком проникла в сердце Чимина и застряла глубоко-глубоко, превратив его самого в ледышку, как в известной сказке. Чонгук знал, чувствовал, что всему есть причина. Без слов нащупал невидимую связь с Паком на другом уровне. На уровне схожей боли. Такой, которая когда-то тесно связала их с Хосоком. «Только человек со шрамом способен так искренне посочувствовать другому шрамированному», — идя ва-банк, сказал одной ночью Чимину. И теперь, как на шоу Jeopardy, услышал громкое подтверждение своим догадкам. Всё верно. Вот причина, по которой нить между ними за небольшое время стала такой короткой и тонкой. Искалеченное сердце призвало другое, такое же раненое. Но к чему такая откровенность со стороны мужчины перед почти незнакомцем? Зачем он рассказывает про семейную драму перед тем, кого несколько минут назад обвинял во всех грехах? — Люди в белых халатах не смогли помочь выбраться из дальнего мрачного угла, в который загнал себя Чимин. Но, к моему счастью, ему помогло другое, — выдыхая, продолжает Пак Борам. — Танцы, — отвечает за него Чонгук. — Верно. Танцы. Многие думают, что я давлю на него. Требую многого. Они не видели всего того, что пришлось мне. Танцы важны для него. Не для меня. Если бы Чимин захотел стать шахтёром, я бы поддержал его и в этом. Главным и, по сути, единственным сейчас инвестором академии искусства Lotus стал только ради него и его будущего. — Я ни в чём не обвинял Вас, господин Пак. Поэтому никак не возьму в толк, почему вы начали этот разговор, — Чонгук всегда говорит прямо, без утайки. — Я вижу, что ты неплохой парень. И, как сказал, рад, что Чимин подпустил к себе ещё кого-то, кроме старосты. Как бы тяжело ни было, но всё же скажу. Хотя, уверен, ты всё и так понимаешь, — Чонгук молчит, но уже предполагает, к чему ведут разговор. Будь они в дораме, этот разговор начался бы чуть позднее. По всем законам жанра после того, как герои признались в своих чувствах и их отношения стали налаживаться. Такой сюжет разбивает сердца зрителей и поднимает рейтинги. Но они не в дораме, поэтому, видимо, придётся выслушать слова, о которых несложно догадаться, раньше, когда Чимин и Чонгук только начали делать друг к другу неуверенные шаги. — Вы из разных миров, Чонгук… И ты не совсем подходишь на роль, кхм, — мужчина подносит кулак ко рту, — на роль друга. «А я и не хочу ему быть просто другом», — хочется сказать, но Чонгук отчего-то уверен, что и отец Чимина имел в виду вовсе не «друга». Их всё же видели и слышали. Страшно? За себя — нет. За Чимина почему-то — да. — Понимаю, что Вы отец, но разве это даёт Вам право выбирать друзей сыну? — игра взглядами продолжается. — Нет, конечно. Но у меня есть обязанность уберечь его от очевидных опасностей. — И я представляю опасность? — Ответь мне на один вопрос. Только честно, — говорит Пак Борам. Чонгук решительным видом показывает, что готов к любому. — Ты раньше дрался? — Дрался. — У тебя были враги до приезда в Сеул? — «Враг» — слишком сильное слово. Недоброжелатели были, — добавляет: Как и у всех людей. — Те, кто напали, хотели обокрасть тебя? — Не думаю. Вы и так знаете, что у меня нечего красть, — Чонгуку не стыдно. — Просто хулиганы, которые случайно наткнулись на вас с Чимином? — Мне показалось, что они целенаправленно ждали меня. — Вот оно, — мужчина кивает несколько раз в подтверждение своих мыслей. — Что, господин Пак? Что Вы имеете в виду? — Ты вроде не глупый парень. Свяжи два своих ответа. У тебя есть недоброжелатели. И кто-то ждал тебя, — выделяет интонацией последнее слово. — А за всё это поплатился мой сын, который решил помочь? Поплатился самым дорогим и ценным. Танцами. Временем, которое мог потратить на подготовку к важному для него выступлению. Думаешь, это справедливо? Я не виню тебя, — спешит добавить Пак Борам. — Я говорю о фактах, Чонгук. Поэтому постарайся уменьшить ваше общение до безопасного минимума. Иначе боюсь, что с моим сыном рядом с тобой может произойти и худшее. Надеюсь, мы поняли друг друга. «Поняли, но сердцем не приняли». — Я Вас услышал. — Тебя искала медсестра, — голос мужчины становится заботливым. — У неё заканчивается дежурство. Спустись к ней. Важнее здоровья ничего нет. Береги себя, — хлопнув ладонью по груди парня, направляется в палату к сыну, но, не успев сделать и двух шагов, оборачивается к Чонгуку и произносит вслух то, что так напугало Хосока: — Я знаю про ваши с другом документы. Но не волнуйся. Менеджер Исин позаботится, чтобы это не всплыло. Если нужна будет помощь, скажи. Рано или поздно придётся привести их в должный вид. Угроза, обёрнутая в фантик с красочным названием «забота»?

***

Joel — Apparat — Чимин, с такими нельзя общаться. Они могут только навлечь беду, — Пак Борам гладит голову, запуская пальцы в тёмные волосы сына, лежащего к нему спиной. — Отец, ты насмотрелся фильмов о плохих и хороших парнях. Вдруг я и есть тот самый плохой, — устало смотрит в большое окно перед собой. — С последним, по крайней мере, согласится большинство. Начиная с твоей Сынми и заканчивая учащимися и преподавателями академии. — Ты у меня хороший, — наклоняясь, мужчина целует в затылок Чимина, а тот, со всей силы вгрызаясь зубами в нижнюю и так разбитую губу, весь маленьким комочком делается. Носочки сжимаются, толпы мурашек тоже долго не заставляют себя ждать, быстро расползаются по всему зажатому от напряжения телу. — Самый лучший… — Чимин, прикрывая глаза, чувствует влажность на коже. Как будто… Как будто провели кончиком языка… — Отец… — рвотный рефлекс у Чимина, к сожалению, всегда срабатывал быстро. — Спи, родной, — от него быстро отходят. — Отдыхай. Я сделаю всё, чтобы мой сын выступил на заключительном концерте. Ты был прав, — произносит, стоя у дверей. — Чон Чонгук не совсем подходит академии. Исин просчитался, думая, что можно вывести только за счет таланта. Я доверился менеджеру, попросил руководство закрыть глаза на проблемы с документами. Но давай дадим ему шанс дойти хотя бы до концерта. А потом посмотрим. Прости, что тогда накричал на тебя из-за него, — говорит и выходит. Последние слова отца Чимин слушал, как сквозь толщу воды. Обрывисто, нечётко. Доносились только отдельные бессвязные слова. «Исин». «Глаза». «Документы». «Концерт». «Прости». Он медленно отводит руку назад, чтобы коснуться места поцелуя на затылке, но, не решившись, резко убирает. Показалось. Просто показалось, как и тогда… В тот день, когда в комнату тринадцатилетнего мальчика поздней ночью вошёл отец и решил поспать рядом. Лежал близко, слишком близко, так, что мальчик голой спиной чувствовал чужое тело. Отец медленно проводил ладонью по руке от плеч до пальцев и нашёптывал «Ты так похож на мать. Как же я её любил. Безумно любил». Тогда на него подействовали лекарства, прописанные психиатром. Сегодня также. Ему же сделали уколы? Всё дело в них. Точно в них. Нужно всего-навсего поспать. Сдержать беспричинные рыдания, чугунной гирей сдавливающие грудь. И поспать. «Салага, не бросай меня…», — слова, которые кошмарной ночью будут облачком вырываться из губ спящего парня.

***

— Отец Чимина всё знает, — чеканит Чонгук, сидя с Хосоком на крыше академии, куда они попали благодаря охраннику, которому уж очень понравились кофе и круассан. — Я так и понял, — Хосок подносит к губам сигарету и прикуривает, медленно выпуская дым и смотря сквозь неё на оживающий после сна город. Если для человека ночь и правда может быть долгой, на первый взгляд, бесконечной, то у природы всё запланировано заранее, всё чередуется по строгому графику. Ночь обязана отступить, как только художник возьмётся за мольберт и, окунув кисть в краски, медленно, штрих за штрихом, мазок за мазком добавит над деревьями и крышами зданий яркие полосы и, наконец, перекрасит тёмно-серый цвет. Сегодня рука художника потянулась к нежно-розовым оттенкам. Короткими и прерывистыми движениями тот, будто вместо неба и облаков, решил нарисовать воздушную сладкую вату, которая своим аппетитным ароматом должна поманить к себе всё живое, разбудить и вытащить из крепкого, желанного сна. — Может, всё же оставим всё и вернёмся в Мокпхо? — в очередной раз затянувшись сигаретой, предлагает Хосок. — Взять и сдаться? Так быстро? Даже месяц не прошёл… — Я сам подстрекал тебя. Но сейчас вижу, что ты думаешь совсем не о том, ради чего мы сюда приехали, — Хосок подставляет лицо к освежающему утреннему ветру и закрывает глаза. — Боюсь, что кроме разбитого сердца, такими темпами ничего не получишь. — Ты сейчас точно только обо мне говоришь? — Чонгук поворачивает голову к другу. — Что происходит между тобой и Тэхёном? Ты был такой счастливый после нашего выступления, проводил его домой. Никогда таким воодушевленным не видел. — Ты сам всё понимаешь, Чонгук. Он мне понравился. С первого взгляда запал мне в душу, и теперь мне придётся взять и выкорчевать его оттуда с корнем. — Он хороший парень. — Знаю. Но не для меня. Точнее, я не для него. Так мне прямо и сказали. — Мне показалось, что он тоже счастлив с тобой. — Если и так, хватит ли одного «счастья», чтобы выйти из зоны комфорта, против всех? В сказках — возможно, — сам же следом отвечает. — В жизни, — недоговорив, пожимает плечами и ладонью отмахивается. Ответ на него каждый знает, но вслух лишний раз не хочется произносить. — Брат, как нас угораздило так быстро и точечно из всего огромного города влюбиться в тех, с кем по всем законам нашего общества и пересечься не должны были? — Чонгук следит за тем, как их уже вовсю приветствует яркое солнце, слепящее глаза. «Влюбиться». Он так легко произнёс, что Хосоку и возразить не хочется. Вкус чужих губ до сих пор на своих ощущает. — Пак Борам прямо дал тебе понять, что не хочет видеть рядом с сыном и в качестве просто друга. Пойдёшь против — в любом случае исключат из академии. Повод, как понимаешь, найдут. Исключат — куда дальше? Что предложишь своему главному танцору? Четыре стены в Мокпхо, которые ты делишь со мной? Улицы и все сопутствующие опасности? — Сказал почти словами Пак Борама об опасностях. — Может, потому что так и есть? — Получается, замкнутый круг? — плечи Чонгука опускаются. — И не знаю, остановится ли на исключении Пак Борам. От таких людей можно ожидать всего, — наклонившись, старший Чон тушит сигарету. — Что будем делать со всем этим? — Хороший вопрос, — Чонгук тянется к пачке с надписью ESSE и каким-то жутким изображением. — Ты же не… — старший Чон не успевает возразить, как Чонгук уже подносит зажигалку и чиркает. — Мне хочется заполнить мозги дымом и вытеснить все другие мысли, — закурив, отвечает Чонгук. Никого из них не волнуют таблички, запрещающие курить, которые расставлены по всему периметру студенческого кампуса. Пока предстала возможность, братья Чон смотрят на мир сверху вниз, надеясь, что когда-нибудь хотя бы кончиком ногтя дотянутся до неба и оторвут крошечный кусочек сладкой ваты, что так благоухает и манит. — Подумай. А я поддержу любое твоё решение. Ты знаешь. — Больно.

***

Wake up — NF Танцевальный зал встречает Чонгука тишиной и темнотой. Одно движение пальца по выключателю — и тёплый свет медленно расползается по всему огромному помещению. Стоя в центре зала, Чон во всех окружающих зеркалах видит себя. Разного. В разный период своей жизни. Вот там смеющийся мальчик, которого забавляет попытка деда сделать сырники по рецепту какого-то известного блогера. В другой стороне — напуганный ребёнок, сидящий в кромешной темноте на маленьком стульчике и считающий секунды до свободы. Поворот головы — Чон Чонгук, без оглядки убегающий из приюта в смутное будущее. А там — подросток, дерущийся до крови с уличной шпаной за место для выступления. Вот он уже здесь, — пытается приблизиться к потерянному главному танцору, чтобы станцевать бачату. Картины в отражении сменяются друг за другом слишком быстро, будто кто-то поставил перемотку «x2». И, наконец, двадцатитрёхлетний парень с забинтованной, но продолжающей кровоточить грудью. Несмотря на отсутствие серьёзных последствий, ему тоже рекомендовали недельный покой. Но, когда во внутреннем мире творится сплошной беспорядок, блокирующий все рациональные и ясные мысли, о покое приходится только мечтать. Правая нога невольно сильно ударяет по паркету, пропуская по всему телу ток высокого напряжения. Парень, превозмогая ломоту в конечностях, поднимает руки, хватается ими за голову и большими пальцами с усилием давит на виски, пытаясь то ли облегчить уже вовсю пульсирующую боль, то ли причинить себе больше боли, чтобы в наказание почувствовать то, что чувствовал Чимин. Ноги тоже следуют примеру рук. Они вновь и вновь с особым усердием давят в пол. Вот-вот откроет в нём дыру и провалится на минус первый этаж. В неожиданно начавшемся танце парня столько злобы, отчаяния, сколько в нём самом отродясь не было. Соберись вокруг дементоры, те остались бы неудовлетворёнными и голодными. В сию секунду в Чонгуке ничего светлого, что могло бы подкрепить и по-настоящему утолить их жажду. Танцор пальцами вырывает огромные куски из груди и бросает в хорошо разгорающийся костёр, который облизывается, своим шипением требует большего и вкусного — трепыхающееся сердце парня. Сегодня Чонгуку не нужна никакая музыка. Тот самый жизненно важный орган обеспечивает её своим ритмом. Тяжёлым. Чётким. Быстрым. Под него он и подстраивается. Танцует. Со стороны словно боец, вышедший на просторный ринг. А противник не кто иной, как он сам — собственное отражение. Тот не защищается, не сдаётся и не отвлекается ни на секунду. Точно повторяет каждый наступательный выпад, чем ещё больше злит, заставляя Чонгука стискивать зубы и продолжать-продолжать бороться. Но силы его покидают. Боль в душе не затихает, а физическая — становится невыносимой, и, в конце концов, выбивает почву из-под ног. Чонгук падает на колени. И плачет. Горько, долго. Вплоть до того, как в танцевальный зал заходит Чхве Ушик и от увиденного ошарашено замирает у самого порога. — Чонгук, вставай, — придя в себя, мужчина подбегает к парню и опускается перед ним на корточки. — Учитель, он главный танцор, — Чонгук захлёбывается в своих слезах, давно застрявших в горле, не замечает, как каждое слово из глубин сердца. — Он должен выступить. — Чонгук, для начала успокойся. — Заключительный концерт, — Чон поднимает большие влажные глаза и пальцами зачёсывает кучерявые волосы назад. — Вы должны передвинуть его. Иначе и я откажусь от своей кандидатуры на роль главного героя. Пусть выступает Юнхо. — Эх, Чонгук-Чонгук, — качает головой Чхве. — Отец Чимина — главный инвестор. Думаешь, он уже не позаботился? — задаёт вопрос и сам же даёт очевидный ответ: — Концерт перенесут. Руководству пришлось согласиться. Ну да. Кто такой Чонгук, чтобы ставить условия, когда отец Чимина имеет ту власть, которой недавно шантажировал его. Но всё неважно. Главное… — Он будет выступать, — с облегчением выдыхая, опускает голову. — Не пойму. Вы сговорились с Паком? Превратили академию в поле битвы, а сейчас просите друг за друга, — на этих словах руководителя Чонгук снова поднимает лицо и непонимающе смотрит на него. — Он просил отдать свои баллы за уличное выступление тебе, — объясняет тот. — Чим-мин… Мне… — Сразу после вашего совместного выступления. Чонгук хватается взмокшей ладонью за сердце, проверяет, бьётся ли оно. А Чхве Ушик молча следит за действиями парня и думает: «Как странно. Мечты другого становятся и твоими мечтами, его будущее волнует наравне с собственным лишь в одном случае. Если впускаешь человека в своё сердце». Чонгук и Чимин успели так сильно подружиться? Или…»?

***

Проснувшись после неспокойного сна, Тэхён ещё несколько раз ворочается, пытается снова заснуть, но громко включившийся будильник не позволяет ему сделать задуманное. Кто вообще придумал будильник? Точно предмет, который достали из глубин ада. Парень, так и толком не поспав, выныривает из мягкой кровати и принимается за привычные утренние процедуры. Для многих они являются пустой тратой времени. Можно же больше поспать или приготовить полноценный завтрак. Гели, маски, крема, несомненно, убирают недостатки кожи, поддерживают его здоровый вид. Но Киму важен сам процесс их поочерёдного нанесения. Подушечки пальцев, соприкасающиеся с лицом, массажируют, успокаивают. Организм словно чувствуют, что его любят, о нём заботятся. Цветочки же хотят, чтобы их поливали, за ними ухаживали? Почему человек не должен? Тэхён приступает к последнему штриху — смотрит на себя в большое зеркало и нежно проводит по губам бальзамом со вкусом персика. «Его вкус лучше», — мысль, случайно дымкой всплывающая в голове. Ким, если быть откровенным, не удивляется. Уже три ночи подряд он вспоминает о том дождливом дне, хотя после него дождей и не было. Только ясное пекущее солнце. Но парень упорно возвращается мыслями к губам на своих, к нежным касаниям к своему влажному телу. На него много кто смотрел с открытым обожанием, парни, девушки — не так важно. Смотрели как на прекрасного принца или короля. Но рядом с Хосоком всё было иначе. Тот не видел в Тэхёне парня «из престижной академии Лотос», парня из «вон того огромного особняка». Чон и не знал, где живёт танцор. Ким становился хрусталём, к которому относились с особой осторожностью и трепетом, боясь задеть кончиком ногтя, чтобы не оставить ни одну царапинку, не навредить. Так у него впервые. И, к сожалению, как подсказывает нутро, в последний раз. — Сын, ты часом снова не заболел? — спрашивает мать, сидящая по левую сторону за скромно накрытым столом. — Да нет, — Тэхён пожимает плечами и вилкой цепляет очередной лист салата, приправленный бальзамическим соусом. — Как там Чимин? — Ещё четыре дня проведёт в больнице. Потом выпишут и будет долечиваться дома. — Бедный. Перед самым выступлением, — цокает языком женщина. — Доброе утро, — спускается к ним мужчина с заросшей щетиной и пустыми измождёнными глазами. — Доброе, дорогой, — женщина не может без сожаления смотреть на мужа. — Доброе, отец, — Тэхёну не удаётся скрыть напряжённость в голосе. — Ты не будешь есть? — спрашивает женщина, когда замечает, что глава семейства направляется к выходу. — Нет, я в храм, — отвечает он без особого энтузиазма. — Снова… Лучше бы думал над тем, что нам делать дальше, — женщина тянется за салфеткой и вытирает им вмиг ставшие мокрыми глаза. — Оставь его, мама. Думаю, отцу ещё долго придётся отмаливать свои грехи, — выпаливает Тэхён, а мужчина на этих словах останавливается. — Что ты такое говоришь, Тэхён?! — повышает голос мать. — О каких грехах идёт речь? Как подобное говоришь о своём родном отце?! — Отец, расскажи, как ты смог получить всё это, — обводит глазами высокие потолки, — занимаясь адвокатской деятельностью. — Твой отец был лучшим адвокатом. К нему обращались все важные люди с громкими именами! — Такой к нему обратился двадцать лет назад? — К-как ты… — голос мужчины дрожит. — О ч-чём ты? — Три дня назад, — встаёт Тэхён и подходит к сутулившемуся отцу, который еле держится на ногах. — Я думал, что, наконец, забыл о том, что мы находимся на самом дне, забыл о том, что из-за тебя и твоего пристрастия к алкоголю мы оказались в этом положении… — Тэхён! — женщина пытается остановить сына. — Три дня назад, я уже было свыкся с мыслью, что у нас ничего нет, и на мне теперь лежит вся ответственность за семью. Решил двигаться дальше в уже новом статусе, думал, как расскажу другим и освобожусь от бремени лжи, — Тэхён не может остановиться, он только начал. Все эти три дня прокручивал в голове слова, которые разрубили всё на корню. — Но в этот же день, мне снова пришлось отказаться от того, кто смог принять меня таким, какой я есть. Пришлось разбить сердце этого человека. И знаешь из-за кого? — парню становится жалко отца, который начинает дрожать, но дамбу, увы, прорвало. — Из-за тебя, и твоего прошлого, — добивает: — Когда-то великий адвокат Ким Минсо. — Кто тебе рассказал? — мужчина худыми пальцами хватается за края штанин, висящих на исхудавшем теле, которые давно заменили дорогие костюмы. — Всё-таки не соврали… — в голосе Тэхёна больше нет былой уверенности. Искорка надежда быстро погасла. — Кто и что тебе рассказал, Тэхён? — госпожа Ким кладёт руку на плечо сына и непонимающе смотрит на мужа. — Неважно, кто сказал, — рот младшего Кима наполнен горьким вкусом. Ни глотнуть, ни выплюнуть. — Почему ты говоришь загадками?! — женщина не выдерживает, повышает голос: — А ты почему воды в рот набрал?! Ты понимаешь, о чём он?! — поворачивается к мужу. — По правде, я до последнего верил, что мне соврали. Но твоё молчание, отец… — Что? О чём?! — женщина не унимается. Смотрит то на сына, на лице которого застыло презрение, то на склонившего голову мужа. — Двадцать лет назад он защитил очередного преступника, став соучастником убийства целой семьи, — Тэхён с нескрываемой жалостью и отвращением во взгляде продолжает смотреть на отца. А тот не отвечает, закрывает и так опущенное лицо ладонями: — Какой семьи?! Что за бредни?! — на голос женщины приходит единственная прислуга. — Не знаю. И, если честно, нет никакого желания узнать. Иначе буду первым, кто донесёт на него. Не хочу, чтобы ты или Ёнджун, страдали всю оставшуюся жизнь. И без юридического образования, которое вы требовали получить, понятно, что этой правды хватит на то, чтобы отца упекли в тюрьму на пожизненное. — А-а! — мужчина, держась за голову, обессилено падает на колени. — Оно настигло меня! Настигло! — Минсо! — мать Тэхёна и прислуга одновременно подбегают к хозяину дома. — Вижу, что раскаиваешься, — Тэхён на миллиметр не двигается с места. — И, наверное, начинаю понимать, почему алкоголь вытеснил всех нас из твоего сердца. Маму, меня, Ёнджуна. Сложно жить, зная, что на твоих руках кровь невинных и спасённая судьба убийцы. — Тэхён! Перестань! — женщина поднимает голову, продолжая держать мужа. — Ты же видишь, что отцу стало плохо! — Плохо мне, мама. Плохо мне и тем, кого уже не вернуть, — госпожа Ким не успевает открыть рот, как Тэхён прерывает: — Я опаздываю на занятия. Прошу меня извинить, — кивая, бросает спортивную сумку на плечо и уходит.

***

I’m Not A Warrior — Sonnet — Чимин, тебе что-то нужно? — спрашивает зашедшая в комнату Сынми. В пятый раз за день. — Удобно так? — подходит к кровати. — Если спросишь в шестой раз, подумаю, что тебе небезразличен. — Когда-нибудь ты поверишь, что так и есть, — проглатывая обиду, поправляет подушку, которую подложили под ногу парня с закреплённым ортезом. Чимин не дёргается, позволяя женщине делать всё, что ей вздумается. Нет настроения ругаться и дерзить. Он молча смотрит в окно, лишь бы не на свои же ноги. У него были травмы. И не раз. Но тогда травмы были получены из-за тех же танцев и мучительных тренировок, что немного успокаивало и оправдывало. В этот раз другое. Только сегодня выписали из больницы, но уже накрывает отвратительное чувство беспомощности и уязвимости. В палате всё иначе: ощущаешь себя больным, который находится под контролем врачей, знающих своё дело. Кажется, выйди оттуда — всё будет, как прежде, и все болезни останутся в стенах медицинского учреждения. Но так происходит не всегда. Иногда самое сложное — ждёт впереди. Долгая реабилитация, принятие того факта, что в ближайшее время жизнь не вернётся в былое русло, а, значит, надо пусть и временно уживаться в новых реалиях. А Чимин не знает, каково это не чувствовать под ногами эластичный, шероховатый паркет танцевального зала, не следить за каждым движением в отражениях, в окружающих повсюду зеркал. Каково лежать и отдыхать? Отдых — для кого-то долгожданное время физического и эмоционального восстановления. Возможность остаться наедине со своими мыслями. Для него — незнакомое явление, причиняющее одни неудобства и вызывающее тревогу. И мыслей своих он боится, а потому — избегает. Чимин не соврал Чону, когда на эмоциях выпалил, что «вся его жизнь — это танцы». Без них жизнь поставлена на угнетающую паузу: никаких звуков, никаких красок. Снова Чон. Снова этот парень мельком появляется в голове [а уходил ли оттуда вообще?]. «Со мной сложно. С детства никто и никогда долго не мог дружить. И ты быстро устанешь», — предупредил Чимин. «А я с детства сталкивался со сложностями. Ими не напугать», — самоуверенно ответил Чонгук. Чимин, прокручивая в голове тот разговор, не сдерживает короткий смешок. Ничего не понимающая и продолжающая с ним возиться экономка хмурится, но лишние вопросы не задаёт. Откуда ей знать, что Чимин смеётся над своей наивностью. Он ведь доверился Чонгуку. На секунду, как полнейший дурак, начал верить и в единорогов, и в Санта-Клауса. Ещё чуть-чуть и вообще бы поверил в то, что у Чона и правда возникли к нему какие-то чувства. Но, как и предполагалось, соврали. Исчезли в тот же день, когда были произнесены громкие слова. Чимин не злится и не обвиняет. Несложно догадаться о причине столь быстрого исчезновения без звонков и несчастных СМС. Или Чонгук отомстил ему не самым гуманным образом, или не прошёл, не выдержал сложное «собеседование» отца на роль друга. От осознания ни грустно, ни радостно. Ни жарко, ни холодно. Абсолютно никак. Хотя отчего-то хочется, чтобы правильным был второй вариант. Так привычно. С ним не просто сложно, с ним невозможно. И Чонгук стал бы тем, кто в очередной раз это доказал. По правде говоря, хотелось бы, чтобы Чон исчез не на неделю, а на всю жизнь и никогда больше не появлялся. Нельзя показывать дорогую игрушку ребёнку, родители которого никогда не смогут купить её. Жестоко и неправильно. С уходом матери Чимин пришёл к одному грустному, но верному выводу: если в этом мире ни одна живая душа его не примет, то тишина и темнота с радостью встретят. Легче жить с мыслью, что тебя ненавидят или ты никому не нужен, чем надеяться, пускать кого-то в сердце, а потом острыми щипцами без анестезии и обезболивающих вынимать каждый оставшийся от него кусочек и искать способы залатать открывшиеся ранки. После исчезновения Чонгука эти раны почему-то больше и глубже, чем обычно. И он пока понятия не имеет, из-за чего так, а, самое главное, сколько времени потребуется для их заживления? — Сынми, за что ты меня ненавидела? — не поворачивая голову, спрашивает у экономки. — Чимин, я не… — вопрос явно застал её врасплох. — Ладно сейчас, — он отрывает взгляд от окна и медленно переводит на неё. — Особо ничем сейчас и не могу нравиться, а любить меня и подавно не за что. Но в детстве… Все же дети невинные? Почему же так открыто ненавидела? — Я никогда не испытывала ненависти к тебе, — Сынми поджимает красные губы. — Значит, мне так казалось, — парень пожимает плечами. — Взрослые и дети по-разному смотрят на этот мир. В луже ребёнок видит упавшие в неё, словно по волшебству, небо и облака, а взрослые — грязную воду, которую нужно обходить стороной. Наверное, и я неправильно воспринимал, потому что был ребёнком. Всего лишь ребёнком, который не понимал, чем заслужил то, что его запирали в комнате, не разрешали общаться с другими детьми и всегда отмахивались от глупых для взрослых, но важных для мальчика вопросов. Хотя что я это начал… — вновь усмехается себе. — Тебе платили не за то, чтобы ты любила меня. Забудь. — Чимин, но я… — Оставь меня, пожалуйста, — так жалобно, что женщина не спорит и, кивнув, покидает комнату. Как только та закрывает дверь, Пак замечает два пропущенных от старосты, который в отличие от кое-кого навещал в больнице каждый день. — Как себя чувствуешь? — интересуется Тэхён на той стороне аппарата. — Я дома. В своей кровати. Что может быть отвратительнее и тухлее? — Включи какой-нибудь фильм или новую дораму. Побудь хоть раз в жизни обычным человеком, у которого выходной. — Как у вас дела? — спрашивает Чимин и, куснув нижнюю губу, думает, стоит ли уточнять: — Как с посещением? Никто не пропускает? — Это ты сам проверишь, — голос слышится уже не только в трубке. Двери комнаты открываются и перед взором главного танцора предстают все члены их танцевальной группы, которые радостно восклицают: — А вот и мы! Чимин не совсем удивлён увиденному. По выражению некоторых, например Юнхо, можно понять, что не очень-то и хотели здесь быть. Но староста второго курса хореографического отделения — из тех людей, кто добивается своего. И если захочет устроить сюрприз, то заставит всех участвовать в нём. Пробегаясь глазами по знакомым лицам, Чимин с горечью отмечает, что одного заставить не смогли. Пришли все, кроме… Него. Вот настолько Чимин оказался отвратителен и страшен ему.

«— Не заставляй верить в единорогов и Санта Клауса. Их нет, понимаешь? — Заставлю и покажу каждого. Но для начала хотя бы верь в меня. Может, потом и в «нас».

«Нас?! Нас?! Дурак! Идиот!», — орёт голос в голове главного танцора, по щеке которого катится одна предательски выбравшаяся слеза. «Чёрт бы тебя побрал! Чёрт! Чёрт! Чёрт!».

«— Тебе не удастся залатать все раны. — Я попробую».

Не залатали ни одну рану, зато добавили новые. Хочется дать себе кулаками по лицу, но парень сдерживается, не шевелится, сидит и смотрит на товарищей привычным холодным взглядом, продолжая мысленно проклинать себя за наивность и оскорблять Чона за жестокость или самонадеянность.