Танцуй вопреки

***

Animal — Chase Holfelder  Flashback — Тебе не понравится правда.    — Но я готов к ней, — на автомате говорит.    Нисколько не готов.    — Тогда слушай.  Чимин, хватаясь за спинку дивана, медленно садится на него, зная, что, скорее всего, ноги подведут, не удержат окаменевшее тело.  — Ты знаешь, что я любил твою мать. До безумия. Готов был положить перед её ногами всё, о чём она мечтала. А Юна только обманывала, играла со мной, пользовалась тем, что ей давал. О том, что моя жена была мне неверной, тебе тоже прекрасно известно. И о том, что выбрала любовника, а не нас с тобой. Ты сам видел его, когда тот пришёл к нам сообщить самую страшную в моей жизни новость. О смерти твоей матери.  — Как всё это связано с тем, о чём я прошу тебя рассказать? — Это был первый удачный побег, но не первая попытка побега. Уже раз она пыталась сбежать. Только с тобой. И в этом взялись помочь родители Чонгука. Они организовали встречу с этим любовником. — Только не говори, что… — Чимин чувствует слизь, прилипшую к задней стенке горла. Делает несколько глотательных движений, не помогает.  — Я не мог допустить, чтобы она украла тебя у меня. Не мог. Понимаешь? Убежать с любовником — одно. А лишить меня сына — это совсем другое. Я нашёл и вернул вас домой. Как отец и муж, который хотел сохранить семью.  — Хорошо… — Чимин ощущает нехватку воздуха, держится за быстро стучащее сердце. — Хорошо. Она убежала со мной. Ты вернул нас. Но, поджог… За что? Это прав-вда ты?.. — смотря сквозь серую пелену на отца, Чимин трясущимися пальцами хватается за подлокотник. Не чувствует опоры, не чувствует своего тела. Из него вынули внутренности, а кожу бросили на диван как ненадобный мешок.   — Какие-то люди решили, что могут влезть в дела нашей семьи! У них тоже был сын, но они, ни секунды не подумав, отобрали сына у меня! Разве это можно было простить?! Разве я не должен был их наказать за это? — Пак Борам повышает голос, но Чимин слышит лишь обрывки фраз сквозь начавшийся бешеный шум крови в ушах.  — Наказ-зать? Уб-бив?.. — парень коленями сползает на пол. И нет. Всё равно не чувствует опоры. Он оказывается в невесомости. Голова идёт кругом, а лёгкие от частого дыхания вот-вот разорвутся. — Конечно же, нет! — мужчина вскакивает с места. — Я не монстр, сын! Как ты такое мог подумать?! — подходит к Чимину, опустившего влажные глаза и смотрящего только на свои колени. — Я всего лишь хотел проучить! Поджечь дом, а не людей! Дома в это время никого не должно было быть! Мне передали неверную информацию! Я был в таком же состоянии, как ты сейчас, когда узнал, что на самом деле произошло. Именно по этой причине сделал всё, чтобы их сын не нуждался ни в чём, когда потерял и деда!  — Сделал всё… Оставив его без родителей… — каждое слово Чимина выходит как из преисподней. Голос еле слышный, хриплый.   — Да, Чимин! Я сделал всё! Всё, чтобы искупить вину! — Ты и правда любил маму до безумия… До настоящего безумия… Ты безумен, отец. Т-ты... Ты убил родителей Чонгука. Ты заставил его пережить всё это...  — Тогда по твоей логике убил ты их. Ты, сын, — говорит что-то абсурдное. — Что ты несёшь?! — Чимин, впившись ногтями в ноги отца, поднимает бледное лицо с красными глазами. Во взгляде отражаются муки всего человечества: — Я был всего лишь ребёнком, когда ты погубил столько судеб! — Если бы не ты, сын мой, — тот смотрит сверху вниз. — Я бы никогда не нашёл вас с матерью. Никогда бы не узнал о родителях Чона. — Ч-что ты говоришь... Я не понимаю...  — Мы долго не могли найти вас. Ты тогда позвонил мне с нового номера матери. Случайно нажал или нет, я не знаю. Но благодаря тебе удалось вычислить ваше местоположение. Полиция поддержала отца, у которого жена с психическими отклонениями украла ребёнка. — Нет, нет… — сначала тихо, а после так громко, что на кухне подпрыгивает служанка: — Не~ет! Не может быть! — размазав слюну по уголкам рта, Чимин закрывает ладонями уши, будто так спасётся, убежит от правды, которую остриём вонзили в носоглотку.  — Ты сам хотел слышать правду, сын, — Пак Борам наклоняется к Чимину. — Именно от этого я и защищал тебя, — принимается гладить взмокшие волосы парня. — Ты не такой сильный, как я. В тебе всегда было больше сочувствия и сопереживания, хоть и старался не показывать мне, потому что это всё проявление слабости.  — Я всё расскажу, — ногти Чимина оставляют кровавые следы на зажатых ладонях. — Ты получишь то, что заслуживаешь. — Расскажешь о том, что твой отец убийца?  — Расскажу, — плюётся парень. — Ты должен ощутить сполна боль всех людей, которых погубил! Должен!  — И сделаешь убийцей Чонгука, который точно захочет отомстить за смерть родителей? Оставишь того уборщика без друга? Лишишь старосту Ким отца, который помогал мне скрыть улики? Помог разобраться со статьями, где этот придурок-журналист, возомнивший себя детективом, начал копаться, и, ничего не сумев доказать, специально описал всё с фактическими ошибками, чтобы другие заметили?  Чимин замирает, начиная понимать причину спокойствия своего отца, его не таких безболезненных, как считал, откровений.  У Пак Борама был в руках козырь.  Козырь в виде судеб дорогих и близких Чимину людей.  — Чонгук — не убийца, как ты… Он не пойдёт на такое. Достаточно будет того, что ты будешь гнить в тюрьме, — плюётся ядом, который точно действует на Пак Борама моментально. Глаза у мужчины расширяются, смотрят зло на сына:  — Гнить в тюрьме? Ты правда желаешь такое своему родному отцу?!  — Я? — Чимин, превозмогая дрожь в теле, кое-как заставляет себя встать, чтобы посмотреть в глаза отцу. Также зло. С ненавистью: — Я желаю тебе сгореть в том огне, который видел каждый божий день во сне! — оказавшись на ногах, стучит пальцем по груди мужчины. — Желаю, чтобы ты ощутил всю их боль на свой коже! Чтобы миллиметр за миллиметром твоё тело горело! Таким чудовищам нельзя свободно ходить по нашей земле!  — Эмоции. Одни эмоции в твоих словах, — Пак Борам возвращает безразличный взгляд. — Допустим, ты прав, и Чонгук не пойдёт на убийство. Но точно не будет рад, узнав правду. Так или иначе ты лишишь его душевного спокойствия и шанса на лучшее будущего, которое он обрёл благодаря мне. Или всё ещё надеешься, что ради тебя он закроет глаза на то, что встречается с сыном убийцы родителей?  — Откуда т-ты…  — Откуда я знаю о ваших отношениях? Откуда знаю, что вы давно с Чоном не враги? И даже отдыхаете вместе? — насмехается. Настроение у мужчины заметно поднялось. Ему и не пришлось думать, как разъединить двоих. Чимин собственными руками нашёл способ. — Ты пожелал мне гнить в тюрьме, тогда как я всё делаю для тебя. Без меня у тебя не будет ничего. Даже друзей, — неприятно кривит губы.  — Тэх-хён… — Чимин сегодня умрёт. Точно попрощается с жизнью.  — С тобой сложно, сын. Ты прекрасно меня знаешь. Но с таким отцом, как я, все проблемы решаемы. В том числе и с кругом общения. Я нашёл тебе друга. Лучшего друга, — уточняет. — Шпиона… Не друга… Ты его шантажировал. Шантажировал отцом. Ведь так? Я прав?!  — Отчасти, — Пак Борам приподнимает плечо. — Только вот он начал по моей просьбе дружить с тобой задолго до того, как я сообщил, что мне известно о делишках его отца. Ты не мог не заметить эти изменения.

… с первого года поступления в академию желающий доказать всем, что он ничем не хуже лидера, в последние месяцы уделяет слишком большое внимание его «скромной» персоне, предпринимая попытки сблизиться.

Чимин замечал. Но причину не знал.  — Он знал? Тэхён всё з-знал? О случившемся?  — Не в подробностях. Ему неизвестно, что речь идёт о моём деле и семье Чон. Есть ещё вопросы? — мужчина спрашивает по-деловому.  — Никаких. Отец в очередной раз подтвердил слова, когда-то произнесённые Чимином Чонгуку: «Если у преступника есть деньги и власть, а жертва лишён всего этого, то первого не накажет ни один закон, а второго общество с подачи того же преступника осудит. Потому что слово последнего — чаще и есть неписаный закон».  — Никаких вопросов отец. Теперь я понимаю, что мама сделала всё правильно. От таких, как ты, нужно бежать, куда глядят глаза. — Молчи! — не сдержавшись, Пак Борам снова вскипает и одним резким движением даёт пощёчину: — Это она меня доводила! Она своей неверностью! Как ты можешь защищать ту, которая оставила тебя! Своего ребёнка ради первого встречного! — Полюбить чадо дьявола не так легко, — Чимин не отшатывается от удара, всё таким же холодным взглядом смотрит на отца. — Теперь у меня никаких вопросов ни к тебе, ни к ней.

***

— Зачем Вы рассказали ему? — спрашивает Сынми, успевшая подслушать разговор. — У него же явно не было никаких доказательств. Вы не тот человек, который повёлся бы на провокации.  — Он мой сын, — мужчина снимает маску безразличия, нахмурив брови, смотрит перед собой. Не на женщину. — Он сын Пак Борама. Рано или поздно эти доказательства оказались бы в его руках. Так хотя бы будет держаться подальше от Чон Чонгука, остановит своё расследование и не выйдет на более серьёзный обман, — переводит взгляд на женщину, которая понимает, о чём речь. — Только откуда он вспомнил про шрам? Этому шарлатану-психологу мало денег что ли платили, чтобы он заставил Чимина раз и навсегда забыть тот день?  На этих слова Сынми, пожимая плечами, отводит взгляд в сторону.  End Flashback

***

Colorblind — Diary of Dreams — Не надо, Чонгук, — наконец, произносит, Чимин. — Ничего не надо.  И в ту самую секунду ладонь слабеет, выпуская из рук подсолнух, который падает в лужу под ногами. В то же мгновение дуновение появившегося ветра поднимает жёлтые лепестки, кружит несколько секунд перед глазами парней и уносит их по разные стороны. Не жалея, разъединяет то, что всего пару минут назад было целым. Таким красивым. — Чимин?.. Над их головами зажигаются первые звёзды, а внутри поочерёдно гаснут другие.  Чонгук понимает: всего несколько секунд до его окончательного краха.  За неимением ничего другого, он поставил в качестве ставки в игре своё сердце, и по взгляду Чимина, очевидно, проиграл.  — Объяснишь? — Чонгук всё ещё держится.  А что Чимин может объяснить?  Он такая же жертва, как и Чонгук. Он не убивал, как бы Пак Борам ни пытался скинуть всю вину на своего трёхлетнего сына, набравшего номер отца. Чимин был крохой.  Чимин — жертва. Не убийца.  Но тем не менее стоит перед Чон Чонгуком. Видит в грязной луже рядом с ярко-жёлтыми лепестками вместо своего отражения отражение заплечного дел мастера, с топора которого ещё стекает свежая алая кровь.  — Почему молчишь? — напоминает о себе Чонгук.  Чонгука ломали всю жизнь. Он такой же поломанный, как и Чимин. Но если Чонгук продолжал улыбаться наперекор всем, то Чимин ломал других. Одним брошенным словом, безобидным действием. Ломал. Юнхо — тому пример. Чимин унижал, оскорблял, думая, что имеет право.  Но жизнь преподала слишком жестокий урок.  

«Я тоже… Я тоже буду защищать тебя, Чонгук», — дал себе когда-то обещание. 

И сегодня выполнит.  Защитит от своей семьи. От самого себя. Оставит на Чонгуке царапины, пусть и глубокие, дабы не сломать такого доброго человека окончательно. — Помнишь, Чон, — начинает Чимин: — ты говорил, что избавишь меня от ран? Поможешь решить все мои проблемы? — Говорил, — Чонгук пытается в карих, таких полюбившихся глазах увидеть крупицы надежды, которых недавно было так много. Но ничего. Глаза Чимина не выражали абсолютно ничего. В них одна усталость и пустота. — Говорил. И от своих слов не отказываюсь. — Тогда избавь меня от одной прямо сейчас.  — И от какой… — От себя. — Я твоя проблема? — Чонгук не верит своим ушам.  — Не заставляй повторять. — Один вопрос, здесь нет скрытых камер? — Чон оборачивается, смотрит по сторонам. Как и ожидалось, ничего. — Ты же не шутишь так? — снова возвращает взгляд на того, кто решил сегодня вынуть из него сердце, которое он бы отдал и так, собственными руками. Только попроси.  — Не шучу, Чонгук. — Ты попросил позволить тебе помочь кому-то. Я для тебя стал экспериментальным объектом, так? — Чон ощущает, как из образовавшейся дыры в левой груди вытекает тёплая красная жидкость, пропитывая футболку.   — Получается, так.  — Неудачным экспериментом.  — Видимо.  — Тогда позволь задать мне ещё один вопрос. Ты всегда играл? — голос Чонгука дрожит, но он обязан выяснить. Обязан. Если и ставить точку, то однозначную. Многоточия не для него. — Хочу понять, насколько я был слеп и глух? Насколько сильно ошибался в людях? Насколько сильно был прав мой друг, каждый раз пытающийся удержать, остановить меня, не дать втюриться в тебя по уши, как последний дурак? — И я предупреждал.  — Почему мне кажется, что ты и сейчас врёшь? Почему я хочу снова оправдать тебя?! — Чонгук не выдерживает, повышает голос. По щеке скользят слёзы, которые не остановить. — Почему я снова веду себя, как идиот, готовый вновь услышать весомые причины?  Чимин видит в глазах Чонгука искреннее неверие и желание обелить его. И принимает самое худшее для себя и лучшее для Чонгука решение. Соврать. Показать, что он правда монстр, не имеющий оправданий, не заслуживающий прощения. Если решил заставить Чонгука отказаться, то — до самого конца:  — Не надо ничего искать. Зря потратишь время. Хочешь знать правду? Это я тот, кто копался в твоем прошлом, а после раскрыл правду перед всеми. Тот, кто потребовал развесить плакаты с твоими фотографиями по всей академии.  — Чушь. Чушь, Чимин! — Чонгук переходит на крик. — Чушь собачья! Придумываешь на ходу! Не знаю, зачем тебе это, но говоришь чепуху! — Тогда сказать, кому я отдал приказ? Можешь, у него лично спросить. Спросить, он или не он узнал правду о тебе, не он ли приклеил на фотографии? — делает недолгую паузу, чтобы Чонгук переварил услышанное. — Ли Юнхо. Я не только благодаря нему раскрыл твоё приютское прошлое, а намеренно использовал того, кого ты считал другом, чтобы тебе было больнее, — говорит Чимин, а внутри разрывает, кромсает себя за откровенную ложь.  — Я не верю! Не верю ни единому твоему слову! — Тогда подожди, — кое-как контролируя трясущиеся руки, Чимин достаёт телефон и набирает нужный номер, и, как только отвечают, ставит на громкую связь.   — Неожиданный звонок от самого главного танцора, — слышится на той стороне голос одногруппника. — Ничего не спрашивая, ответь. Как тебе удалось тогда добыть документы Чона для меня? И выяснить правду о приюте, которой ты решил поделиться со всеми?  — Издеваешься? Ты позвонил мне в это время, чтобы задать вопросы, на которые и сам знаешь ответы?  — Спасибо. Спокойной ночи, — Чимин смотрит на Чонгука и, не дожидаясь ответа, выключает телефон. — Думаю, ты не настолько глупый, чтобы не понять, что Юнхо не был удивлён моими словами и фактически всё подтвердил.     — Не может… Не может этого быть! — Чонгук хватается за уши, пытаясь не слышать больше этого бреда. Так сильно ошибаться не мог. Не мог! Невозможно!  — Ты слишком сильно подобрался к моему месту в академии, ко мне. Я не мог позволить перейти границы.  — Но твои глаза, блять! Твои глаза не могли так врать!  — Они врали не всегда. Потому что я сам начал думать, что испытываю к тебе хоть какие-то чувства. Но прости. Оказалось, что я правда не умею любить. Пытался. Но и после того признания ничего не изменилось. Никаких чувств. Нет чувств.  — Получается. Пока я в тебе видел спасение от всех проблем, ты смотрел на меня, как на очередную проблему?  — Прости. — Это на самом деле больно. Но я справлюсь. Наверное, — совсем неубедительно. Попытка показаться не таким жалким.  — Теперь можешь спокойно меня ненавидеть. — Ненависть — слишком сильное чувство. А ты, Чимин, не заслуживаешь никаких чувств, — Чонгук с отвращением давит ногой лепестки подсолнуха. И, плюнув под ноги Паку, уходит.  «Прости. Видимо, я не умею любить. Пытался. Но и после того признания ничего не изменилось. Никаких чувств. Нет чувств…» — уверенно ему в лицо.  «Нет чувств… красивее тех, что испытываю к тебе» — искренне в мыслях, в пустоту.  — Уходя, сможешь забрать с собой воспоминания? — вслух одному ветру. 

«Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Боюсь, разрушение затронет и тебя». 

Чимин ведь предупреждал. Почему? Почему он пошёл на поводу глупого сердца? Почему дал себе возможность поверить в то, что в этот раз сложится иначе? Что в этот раз он и правда получил подарок от судьбы — близких, любящих его людей? Чтобы вот так собственноручно вернуть обратно? Почему их счастье было таким кратковременным? Неужели на коробке со счастьем Чимину никогда не увидеть надпись «Срок годности не ограничен»?

***

Чимин, оставив машину, плетётся пьяными, беспорядочными шагами по тротуару, словно успел пропустить несколько стопок. Иногда заваливается на проезжую часть, не замечая летящие на него грязные брызги, не слыша, как сигналят водители, пытаясь разбудить, образумить парня, не разбирая разговоры и приглушённые крики прохожих: «Сумасшедший что ли?», «Пить надо меньше!», «Под наркотой что ли?», «Такой молодой, а уже пьяница».  Парень, не дождавшись переключения на разрешающий свет, переходит дорогу на красный, лишь чудом уцелев от столкновения в последний момент. Вспышка яркого света бьёт в глаза, ослепляет и немного отрезвляет. — С Вами всё в порядке?! — выбегает из машины испугавшийся водитель. — Д-да… — Чимин поднимает голову и смотрит на махину, под которой чуть не оказался расплющенным. Таким, как себя ощущает после того, как дошёл до конца тоннеля под названием «правда». — Да, наверное… — улыбается странной, неестественной улыбкой.  — Может, в больницу?! — не унимается водитель, осматривая парня.  — Со мной всё в порядке… Правда…  — Я не могу Вас оставить в таком виде, — мужчина разглядывает мокрого, измазанного в грязи парня. — Не прощу себе никогда. Тогда давайте отвезу домой? — снова предлагает. — Домой? — парень пробует слово на вкус смотрит на водителя, будто тот произнёс что-то диковинное.  Есть ли дом у Чимина? Дом — такое тёплое, уютное слово со сладким вкусом. Дом — уютное убежище от всех проблем и невзгод. Дом — место, по которому скучают. Дом — место, куда хочется возвращаться, потому что ждут.  Нет. Дома у Чимина нет и никогда не было.  Было только место, где он ест и спит. Место, ничем не отличающееся от любых других задний и помещений. Отелей и гостевых домов.  — Скажите адрес, и я Вас довезу! И Чимин, глядя в переживающие глаза мужчины, соглашается, называя адрес «дома». Незачем портить день ещё одному человеку. 

***

A Beautiful Lie (Half Caf) — Thirty Seconds to Mars — Чимин?! — встречает парня Сынми. — Что с тобой? Что за вид?! — встревоженно оглядывает с ног до головы. Касается плеч, рук.  — Не трогай, прошу, — без крика, без приказа. — Я в танцевальную комнату. Немного потренируюсь.  — Чимин? — женщина провожает растерянным взглядом спину поднимающегося наверх парня.  Заходя в танцевальную комнату, Чимин прикрывает за собой дверь и, уставившись несколько минут, а может и часов, смотрит в одну точку. На своё отражение в зеркале.  — Не смотри на меня, — просит сначала тихо, а потом переходит на крик, который из-за звукоизоляционных стен никто не слышит. Только его отражение, которое не слушается.— Исчезни! Испарись! Ты отпрыск монстра! Ты сам чудовище! Не смотри на меня!  Парень, как сумасшедший, ищет глазами хоть какой-то предмет, и, наткнувшись на пульт от аудиосистемы, хватает его и кидает в своё отражение. Ничего. Ничего не происходит.  Приблизившись, в приступе истерики бьётся головой об зеркало, пытаясь перенести душу по ту сторону. Вырвать сердце, разбить череп, превратить мозги в кашу. Чтобы не чувствовать боль, не дышать отравленным воздухом этого мира. Не быть. Не существовать.  Но снова ничего. Отражение лишь насмехается его безуспешным попыткам.  Тогда Чимин, ещё больше разозлившись, наклонившись, берёт огромную колонку, вновь подходя к своему врагу — к своему отражению, со всей силы ударяет колонкой. На этот раз зеркало разбивается, разлетаясь десятками осколков по сторонам.   Чимин, как обезумевший смеётся, смотрит на осыпанные на полу осколки. 

Знаешь, почему я не связал свою жизнь с наркотиками, алкоголем и беспорядочным сексом, а начал танцевать? Я люблю своё тело, хочу подчинять его, а не оставлять на контроль каким-то внешним факторам. И ты тоже по этой причине стал тем, кто ты есть сейчас. Ты тоже решил заглушить свои непрошенные мысли танцами, а не всем тем дерьмом, что я перечислил. Иначе мы оба, возможно, лежали бы в соседних койках с номерами пациентов на груди и дожидались очередного укола.

Может, Чонгук прав. Может, танцы и сейчас помогут.  Чимин снимает обувь и наступает на осколки. Шаг и следом ещё один. Похоронная музыка горящей и тлеющей души ведёт его. Парень грациозно скользит по полу, ударяет ногой, взмывает ввысь.

«Ты никогда не дотянешься до неба, если не научишься прыгать от земли». 

Прыжок! Второй! Третий! Чимин плачет, сталкиваясь со своим отражением в оставшихся зеркалах. Несмотря на то, что ноги горят, шипят от полученных ран, пробует ещё, не останавливается. Прыгает, но снова и снова возвращается на землю, наступая в который раз на рассыпанные повсюду осколки, окрашивая белоснежные носки в расплывающийся алый цвет и превращая стопы в кровавое месиво.  Не получается. Физическую боль от впивающихся в кожу осколков не так сильно чувствует, а боль в груди не отступает. Душа всё ещё горит, всё больше воспламеняется. И ничего её потушить больше неспособно. Человечество не изобрело ничего против возгорания, причиной которого человеческая сущность и является.  — Чонгук, танцы больше не спасают, — упав на колени, произносит Чимин и тянется к манящему сверкающему стёклышку. — Может, хоть это спасёт? — с такими мыслями разглядывает единственную надежду на освобождение от боли.  Ведь проведи он лезвием по тонкой коже, земля не разверзнет, моря не высохнут, дожди не перестанут идти. Ничего в этом мире не изменится от потери одного ничтожного парнишки, который в жизни так ничего не добился и никому пользы не принёс.  Чимин отказывается от роли. В заключительном концерте. От роли, уготованной ему судьбой.  — Сон и правда чем-то похож на кратковременную смерть, — последние слова, которые звучат со сцены из уст актёра. А дальше аплодисменты и занавес. Публика покидает зрительный зал. — Я хочу жить. Правда. Но мне не дают прожить её достойно, — Чимин плачет и касается осколком по тонкой коже запястья.  Гаснет свет. Наступает могильная тишина. 

***

— Чимин? Чимин! Не надо! — подбегает к нему экономка и бросает из рук стекло. — Отпусти! — Чимин снова тянется за стеклом, но Сынми успевает схватить парня и прижать к груди. Парень настолько обессилен, что ему не удаётся оттолкнуть женщину.  — Всё будет хорошо. Чимин, ты не должен. Не должен, слышишь? — трясётся всем телом она, но из рук парня не отпускает. С ужасом смотрит на окровавленные ноги того.  — Неужели я не заслуживаю счастья? — дрожавшим голосом, сквозь рыдание спрашивает Чимин. — Даже не так! Неужели я не заслуживаю быть живым, чувствовать себя живым?! — бьёт себе по груди. Но тот всё барабанит, к его сожалению, не останавливается. — Сынми, скажи! Я умираю, понимаешь? Впервые кому-то оказался нужен! Впервые меня кто-то полюбил, но я оттолкнул понимаешь?! Откусил протянутую руку помощи! Откусил до самой кости!  — Пожалуйста, не надо. Прошу, — женщина тоже не выдерживает, плачет. Вопросы, которые не оставляют шанса остаться хладнокровной, безучастной.  — Хочу умереть… Я так хочу умереть, — охрипшим голосом говорит парень. — у меня никого нет. Никого не осталось на всём белом свете, — закрывает глаза.  «Есть. Есть, Чимин», — думает экономка, но не решается произнести вслух.

***

Умереть хочет и другой парень, потому что боль от обиды застревает в горле, перекрывая дыхательные пути.  — Расскажешь, наконец, что случилось? — Хосок сушит влажные волосы парня, вломившегося средь ночи к нему в комнату.  — Можно, я сегодня посплю у тебя? — бесцветным голосом спрашивает Чонгук.  — Дядя Сухо взял отпуск на пару дней. Думаю, он не будет против, — переживая за парня, отвечает Хосок, не решаясь отказать в просьбе.  — Тогда я посплю. Мне немного нехорошо, — Чонгук отодвигается и кладёт голову на ободранный подлокотник дивана.  — Гук, не расскажешь, что стряслось? Ты же должен быть на свидании с Чимином?  — Не надо, — тихо произносит Чонгук и прикрывает глаза. —  Давай больше не будем о нём, — с мольбой в голосе.  — Я убью этого парня, если он тебе что-то сделал!  — Хоуп, он ничего не делал, — не открывая глаза, Чонгук причмокивает губами и дрожит всем телом. — Если ты мне друг, то просто оставишь его в порядке и не будешь больше вспоминать о Чимине.  — Чонгук, но вы же… Между вами…  — Не суждено, Хоуп. Просто не суждено, — Чонгук отворачивается к стене, скрывая слёзы, которые не успев высохнуть, снова наворачиваются на глазах и капают с кончика носа.  — Не знаю, что случилось, сделал ли он что-то, но в любом случае ты должен стать только сильнее. Мы всегда так делали, Гук. «Если кажется, что ночь стала бесконечной, научись жить в темноте. Тогда наступление рассвета будет приятным бонусом, а не необходимостью», — помнишь свои слова?  — Помню, — в полудрёме бормочет Чонгук. — Знаю, что буду в порядке… Сегодня не обещаю. Завтра попробую.  Хосок накрывает быстро уснувшего Чонгука, видя перед собой мальчика из приюта, которого возвращали после комнаты наказаний. Когда казалось, что Чонгук там встретился с каким-то чудовищем, о котором не решался рассказывать, или даже с самой Смертью. Казалось, что тот больше не будет создавать для себя проблем, чтобы не попадать туда. Но младший Чон с улыбкой продолжал делать по совести, поступать так, как считал правильным, уже на следующий день оказываясь в той же комнате.  Хосок надеется, что и завтра будет так. Сломленный сегодня Чонгук снова встанет на ноги и опухшими после плохо скрываемых от него слёз глазами пойдёт покорять мир своей решительностью и яркой улыбкой. 

***

«Люди думают, что взаимная любовь всегда побеждает. Влюблённые так или иначе преодолевают все препятствия и воссоединяются. Но, увы, бывает и так, что, пройдя тернистый путь и дойдя до самого финиша, они осознают, что им просто не суждено быть вместе. Просто не суждено. И, возможно, в следующей жизни повезёт чуток больше», — женщина делает заметку в дневнике, и как только слышит приближающиеся шаги и голос: «Время отбоя!», быстро прячет дневник в выдвижном ящике и выключает маленькую настольную лампу.