Спасая тебя, спасаю себя
16 января 2025 г., 19:04
Примечания:
Музыка к главе:
You — Besomorph, Jagsy, Sarah de Warren
no no — Kirkinson
Callisto — Цифей
Life on Titan — Voices From The Fuselage
Inside — Notan Nigres
Birmingham (slowed + reverb) — T3NZU
***
***
— Молодой человек! — слышит Чонгук за спиной и, быстро сообразив, отходит, чтобы не попасть на глаза Пак Борама. — Кто вы?! — подходит к нему мужчину в форме. Очевидно, охранник. — Извините, я, видимо, немного сбился с дороги… — первое, что приходит в голову. — Это частная территория! Без разрешения нельзя! — строго заявляют ему. — Я не знал, — Чонгук хватается за лямки рюкзака, мол смотрите, я ещё студент. — Решил устроить пешую прогулку, — потерянно оглядывается по сторонам. И, зацепившись взглядом за картину впереди: — Подняться на ту гору, — указывает пальцем. — На ту гору? — мужчина смотрит на него, как на умалишённого. — Туда никто ещё не лез. Тебя как сюда занесло? — Люблю быть везде первым, — выдавливает улыбку Чонгук, надеясь, что она не такая напряжённая, как он сам. — А что здесь за место? — решается спросить. — Читать хоть умеешь? — недовольно бросает мужчина, отходя в сторону и показывая на мраморную табличку. — Частная психиатрическая клиника «Другой взгляд», — читает вслух Чонгук и понимает: «Не ошибся». — Иди-ка ты, дружище, отсюда, — прищурившись, говорит охранник. — И больше, чтобы я тебя здесь не видел. Второй раз разговор состоится при полицейских за проникновение на частную территорию. — Ещё раз извините, — спешно говорит Чонгук. — Туда правда никто ещё не поднимался? — задаёт вопрос, чтобы не вызвать ещё больше подозрений. — Никто, — прилетает строго. — Тогда лучше вернусь на такси, — кивает Чонгук, доставая из рюкзака телефон. — У тебя есть десять минут, парень. Чтобы больше в этой округе не видел. Чонгук, ещё несколько раз кланяясь, нажимает на приложение и вызывает такси. К его везению, машина приезжает быстро. Водитель всю дорогу недовольно бубнит, понимая, что пункт назначения — академия Lotus — не близкий. Чонгук не слышит точные фразы, погрузившись в размышления, сминает в ладонях листок, куда записал название и точный адрес психиатрической клиники. Несмотря на недовольства, водитель довозит пассажира в целостности и сохранности. В целостности и сохранности физически. Но ко внутреннему состоянию парня никак не отнести данные слова. Всё с точностью наоборот. Внутри что-то с неприятным звуком треснуло в тот миг, когда он взглядом столкнулся с женщиной. Женщиной, которая, по словам, Чимина, отвергла родного сына. Женщиной, которую парень упомянул с нескрываемой грустью и болью. Женщиной, которая, если не подводит память, должна быть захоронена давным давно под сырой землёй, а не сидеть на свежем воздухе в саду психиатрической больницы.***
You — Besomorph, Jagsy, Sarah de Warren — Что же происходит? — стоя у входа в академию, Чонгук от пошатнувшихся нервов и непонимания увиденного сжимает в потных руках телефон. — Нужно ли мне выяснить? Имею ли право? Или… Или не должен… — крутятся вопросы в голове. — Чонгук, ты чего тут стоишь? — подходят к нему. — Почему пропустил первые занятия? — Чанми, ты не знаешь, где сейчас Чимин? Он побежал рано утром к дому семьи Пак, надеясь увидеть Чимина и поговорить с ним до начала занятий. Но из-за неожиданной поездки в незапланированное место задуманному не суждено было сбыться. — Его сегодня тоже не было, — девушка и не думает обижаться, на то, что оставили без ответа её вопросы. — Не было?.. — задумчиво повторяет парень. — Нет. Старосте тоже неизвестно, по какой причине, — добавляет Чанми: — Странно, конечно. Чимин только восстановился, но снова пропускает занятия. Нашего лидера в последнее время будто подменили. — Почему ты так думаешь? — спрашивает Чонгук лишь для подтверждения своих ощущений. — Тот, кто постоянно напролом бежал вперёд, лишь изредка для передышки садился в позу лотоса, словно резко остановился и медленными шагами пошёл назад. — Ясно. Спасибо, — растерявшись от откровений, благодарит Чонгук, и, получив кивок, направляется в сторону выхода. Но не успевает уйти далеко, как окликает девушку: — Чанми! — Да, Чонгук? — Тебе же нравится Чимин? — отчего-то выскакивает из губ. — Мн-не? — одногруппница явно опешила от подобного неожиданного и нетактичного вопроса. — Извини. Я просто уже столько времени пытаюсь понять этого парня. И каждый раз, когда думаю, что приблизился к правде, сталкиваюсь с непробиваемой стеной, — озвучивает мысли, а в голосе слышится безысходность. — Но прич-чем здесь я? — Обычно люди, которые что-то чувствуют к другому, следят за объектом своей симпатии, и видят больше, чем другие. Мне так нужен был взгляд со стороны. Может, я что-то упускаю, — с остервенение теребя лоб до красноты, объясняется парень и, понимая, насколько оплошал, повторно извиняется: — Извини, правда. Я несу полнейший бред, — язык его тела выдаёт обречённость, из-за которой девушке, видимо, становится жаль парня: — Я правда с первого курса не была равнодушна к нему, — смущаясь, но заговаривает. — Возможно, прежде меня привлекла его внешность. Он очень красивый… — Красивый… — на автомате повторяет Чонгук. «Очень красивый», — перед глазами шоколадные. Ставшие быстро родными и резко чужими. — А ещё причина в том, что не чувствовала исходящую от него опасность, о которой говорят многие. Видела только красоту, безграничный талант и ответственность, которую возложили на него, сделав главным танцором и заместителем старосты нашей группы. Все свои функции до сегодняшнего дня он исполнял безукоризненно. Возможно, где-то суровыми и жёсткими методами. Но результат виден всей академии. Благодаря нему другие отделения с уважением относятся к хореографическому, а другие учащиеся хореографического мечтают попасть в нашу танцевальную группу. Надеюсь, мне удалось ответить на твой вопрос. Причин испытывать влюблённость к Пак Чимину было не мало. — Ты говоришь в прошедшем времени, — замечает Чонгук, радуясь внутри тому, что он оказался не совсем глупым, когда чуть ли не в первые дни, несмотря на ужасное отношение главного танцора к нему, сделал такие же выводы. — Потому что влюбленность прошла, — уверенно, но с таким же смущением сообщает девушка. — На самом деле в какой-то момент я поняла, что мне никогда не получить взаимность. — Поняла, что он не умеет любить, — повторяет Чонгук слова, произнесённые самим Чимином. — Скорее, наоборот. Поняла, что он умеет, — смущение во взгляде больше нет. Глаза девушки хитро смотрят на Чона: — Только объектом этой любви мне уже не быть. Чонгуку бы спросить, почему она так решила, но взгляд девушки оказывается многозначительнее всех слов. Он обязан поговорить. Вновь попытаться. Если и придётся — растоптать гордость и шагнуть по ней. — Не идёшь? Уже следующее занятие началось. — Нет, — отрицательно качает головой Чон. — Если будут спрашивать, скажи, пожалуйста, что не очень хорошо себя чувствую. — Может, к медсестре? — встревоженно спрашивает Чанми. — Нет-нет. Всё хорошо. «Наверное». — Ладно тогда. Скажу. Но лучше не пропускай, — девушка считает нужным напомнить. — Сам же понимаешь. Два претендента на главную роль и двое же отсутствуют. Учитель Чхве не обрадуется. — Спасибо тебе, Чанми. Ты мне очень помогла. И ещё раз извини за мою бестактность. — Мы же друзья? — улыбается она. — Всё в порядке. — Спасибо, — Чонгук дарит ей в ответ свою улыбку.***
no no — Kirkinson Второй раз за день Чонгук оказывается у ворот дома Чимина. Второй раз за день предпринимает попытку разобраться в случившемся. Надеется, что никто больше из мёртвых не восстанет и разговор всё же состоится. — Да? — отвечают ему женским голосом после нажатия на кнопку вызова. — Добрый день, — начинает Чонгук, лбом касаясь холодных ворот. Чувствует себя хуже, чем после избиения несколькими отморозками. — Могу я поговорить с Чимином? — голосом загнанной в угол жертвы. Никогда ранее парень не испытывал настолько сильного отчаяния, сравнимого лишь с ощущениями, возникающими в закрытом пространстве. Вокруг всё расплывается, становится нечётким. Приходится закрыть веки, насыпанные песком, и стоически выдержать неприятное покалывание и жжение. — Как мне вас представить? — Чонгук… Его… — секундная пауза. Горькое осознание, что он не знает, кем приходится Чимину. — Его одногруппник, — озвучивает самое логичное. — Сейчас сообщу о вашем приходе, — говорят, а Чонгук удручённо ухмыляется. На что он рассчитывал, когда припёрся сюда? Тот, кто избегает его в академии, вряд ли пустит в свой дом. Чонгук уже намеревается отступить от нелогичного поступка, как слышит другой женский голос: — Сыбёк, кто там? — Хотят увидеть младшего господина. Говорит, одногруппник. Чонгук. — Чонгук?.. — и после небольшой заминки произносит одно слово, вселяющее надежду.— Пусти.***
— Вы меня пустили? — Чонгук стоит перед женщиной. Сынми, если ничего не путает. — Почему так удивлён? — та оглядывает парня. — В прошлую нашу встречу вы были недовольны моим приходом. — Я и сейчас не рада твоему визиту. И очень сильно сомневаюсь в том, что поступаю верно. Поэтому постарайся сделать так, чтобы я не пожалела о своём решении, — сверлит взглядом и строго бросает: — Чимин в танцевальной комнате. Я проведу. — Он не любит, когда его отвлекают от танцев, — находясь не в лучшем состоянии, Чонгук всё равно помнит всё, что связано с Паком. — Сомневаюсь, что он сейчас танцует, — неожиданно невзначай бросает экономка и, поправив воротник классического чёрного платья, поднимается по лестнице. Чонгук, не успев спросить, почему женщина так решила, нахмурив брови, следует за ней.***
Чимин с самого утра, как только открыл глаза, перебрался из своей комнаты в танцевальную. Пак Борам после всех сломавших парня откровений не задавал вопросы об академии, не спрашивал, почему он пропускает занятия, не контролировал шаги сына и в целом старался поменьше попадаться парню на глаза. Если в монстре и осталось что-то от человека, то, наверное, мужчина понимал, что довёл сына до края обрыва и ещё одно слово с его стороны просто-напросто станет последним, роковым. Или же испугался того, Чимин передумает и проложит ему путь до не совсем злачного места с решётками. Об отсутствии контроля со стороны отца и свободе парень мог когда-то только мечтать. Но лучше бы ничего из этого не получал. Слишком высокую цену пришлось заплатить. Так или иначе Чимин в любом случае предпочитал подстраховываться и проводить больше времени в танцевальной комнате, в которой его никто не смел тревожить. Сынми, той ночью ставшая свидетелем нахождения парня на грани самоуничтожения, своими глазами видевшая рядом с ним силуэт Смерти, согласилась оставить Чимина в покое, но только с одним условием: он будет держать дверь приоткрытой. В иной раз Пак бы по привычке нагрубил ей и выставил за дверь, напомнив экономке об её положении в этом доме. Но Чимин, осознающий, куда он мог попасть, расскажи она другим правду, без лишних слов согласился, требование не нарушал. Поэтому он искренне удивляется, когда слышит несколько нескончаемых стуков в дверь. — Я же просил не беспокоить! — не выдержав, раздражённо кричит и через секунду: — Мне — нет, — спокойно. Совсем не женским голосом. Чимин от услышанного голоса подскакивает на ноги. Чего он никак не ожидал, сидя сжатым комочком на полу, что на пороге увидит его. Того, от которого бегает. Того, ради которого не ходит в академию. Глаза встречаются с его глазами. Такими же потускневшими. Безжизненными. Чимин — страшный человек. Он хуже кровопийца, который вонзив клыки высасывает жизнь из человека. Ему и клыки не понадобились. Только открыв рот и произнося самые лживые слова, что исходили не от сердца, он лишил одного из самого жизнерадостного человека улыбки на губах, озорного блеска в оленьих глазах. И осознание не помогает. Не останавливает. Он знает, что ему нужно продолжать начатую игру. Знает, делает глубокий вдох и выдох и продолжает. Только льститься надеждой, что с дозой вранья угадает и не перестарается. Вовремя остановится. И наполняя душу Чонгука ненавистью к себе, случайно вовсе не лишит его души. — Когда-то между ними уже был обмен подобными фразами, — Чонгук не отрывает от него пронзительно чистый взгляд. Тихонько пропускает через ноздри любимый аромат мяты и цитруса, от которого образовавшаяся той ночью дыра разрастается. Он так скучает. Кто бы знал, как сильно нуждается в том, кто дыру создал. И в единственном, кто её сможет заделать.— Я же сказал убираться.
— Мне подобного не говорил.
— Только в этот раз я говорил тебе не просто не беспокоить, а исчезнуть из моей жизни навсегда, — а у Чимина взгляд, не выражающий никаких эмоций. Чонгук закрывает за собой дверь и, вцепившись за рюкзак, украдкой оглядывает большое просторное помещение, похожее на танцевальный зал в академии. Отличие только в отсутствии зеркал на потолках. А вот на стенах парень может лицезреть своё отражение. Кроме… Глаза Чона в моменте останавливаются и дольше положенного смотрят на одно выделяющиеся пустующее место, где по всей логике тоже было зеркало. Ловит его заинтересованный взгляд и Чимин: «Это то, что осталось от разбитого зеркала. И моего разбитого сердца», — с горечью в мыслях, с тяжестью в душе и на автомате прикрывая рукавом запястье со следами ночи, что могла стать последней. Весь мир Чимина, как оказалось, был иллюзорным, сделанным из хрупкого стекла. И ожидаемо от малейшего дуновения ветра треснул, рассыпался мелкими осколками перед его глазами, до крови исцарапав кожу, а в отдельных, жизненно важных местах вонзившись глубоко, по самое мясо. Видит ли Чонгук больше, как обычно? Или он тоже в этот раз не замечает, что от главного танцора осталась лишь оболочка? Чимин всё ещё надеется и верит, что последнее. Но приход Чонгук в логово чудовищ говорит об обратном. — Долго будем молчать? — Пак демонстративно скрещивает руки у груди. Будто готовится к борьбе. — Чанми сообщила, что ты пропустил занятия, — Чонгук, напротив, всё также спокоен. И в борьбу вступать не намерен. — И? — одна буква вылетает с пренебрежением. — Ты же уже поправился. Почему пропускаешь тогда? — Чон снимает рюкзак, который внезапно стал слишком тяжёлым. «Пропускаю, чтобы ты без вопросов обогнал меня по баллам. Вернусь к привычному режиму, только убедившись, что отрыв большой и твоему месту победителя ничего не грозит». — Пропускаю, потому что уже всё решено. Ты наивен, если до сих по не понял, — Чимин уверенно произносит далекий от правды ответ. — Юнхо отвалился. Следующая очередь твоя. Эта роль была изначально моей. Вы всего лишь создавали видимость наличия выбора и демократии. — Именно поэтому ты помогал мне с учёбой, тренировками и репетициями? — Ты решил снова попытаться оправдать меня? — с ухмылкой на лице. — Или успокоить себя тем, что не совсем наивный неудачник? — Я решил выяснить правду, — ровным голосом. — Без лишних эмоций. — Правду? Какая тебе ещё правда нужна? — раздражённо спрашивает Чимин. — Скажи, у тебя мазохистские наклонности? Ты любишь, когда тебе делают больно? Когда причиняют страдания? — Правда должна быть очевидной. А в твоей много несостыковок, — тон Чонгука не меняется. «Почему ты такой?!» — внутренне воет Чимин. «Почему ты всё ещё стоишь передо мной?!» «Почему только своим присутствием здесь заставляешь дышать и верить в лучшее и несбыточное?!» — И в чём ты видишь несостыковки? — Я уже спросил. Для начала человек, который не хотел допустить, чтобы заняли его место, не стал бы делать всё, чтобы кто-то ещё поднялся в списке. — Ладно. Раз уж ты хочешь продолжение банкета, полного унижения, то я не лишу тебя удовольствия. Тебе интересно, почему я тебе помогал? — Да. Интересно. — Будь по-твоему. Вспомни, — твёрдый шаг вперёд. Взгляд тяжёлый. — Я начал тебе помогать лишь тогда, когда пришлось ходить с костылями и у врачей было мало веры, что мне удастся вернуться к танцам. А для меня как лидера танцевальной группы важнее собственного успеха — успех нашей группы. Я готов сделать всё, чтобы концерт прошёл идеально. Ты был объективно лучшим вариантом на замену. — Допустим. Почему тогда взялся помочь нам с документами? Это же было после того, как ты узнал, что можно возвращаться к танцам. — Повод поехать в Пусан? Поразвлечься? Тем более я признался, что в тот момент возникли сомнения в наличии возможных чувств к тебе. Решил проверить. Мало ли, — равнодушно пожимает плачами. — Но увы и ах, — кривит губы. — Я не про поездку Чимин, — Чонгук чувствует в воздухе теперь, помимо мяты и цитрусов, приторный запах вранья. Только первоисточник не может найти. — Я про подключение твоих связей и вложение финансов. И не пытайся лукавить. Хосок мне всё рассказал. — Чон, ты уже докучаешь меня. Я даже чувствовал вину перед тобой, но сейчас мои нервы на пределе. У Чимина по-настоящему сдают нервы. Почему ему не удаётся оттолкнуть?! Почему они всё ещё стоят в одном помещении? В его убежище? Как Чонгук добрался и до этого места?! Так близко, что внутри вот-вот всё треснет от напряжения! — И в историю с Юнхо я сразу поверил. Но могу переступить через гордость и узнать подробности у него. Думаю, могут всплыть и другие подробности. Зажмурив глаза, Чимин хватается за вибрирующие виски. Его будто загнали в ловушку, окружив со всех сторон фактами, против которых сходу при всём желании не сочинить сказку. Нет-нет. Чимин не из тех, кто уходит, всё ещё надеясь, что за спиной шепнут «останься»! Если и помещать себя в гроб, то только наглухо заколотив крышку. Потому что, если нельзя любить и быть любимым, то для чего им мучения?! Если из любящего сердца Чонгука себя не вытащить, то позвольте хотя бы закрыться в месте, где у того ненависть таится! Ничего лучше не придумав, парень, резко открыв чёрным огнём горящие глаза, освобождает облизывающихся монстров. Тех, кто уничтожит их: — Я же просил избавить меня от головной боли. Избавить от себя. Откровенно рассказал о том, что использовал твои слабости. Унизил перед всеми. Но ты, видимо, так привык к подобному отношению к себе и так нуждаешься в заботе, что тебе плевать. Плевать на то, какой ценой получаешь эту заботу. Да? — Чимин подходит совсем близко и, с отвращением окинув Чона взглядом с ног до головы, зло и чётко произносит прямо в губы: — Да, приютский мальчик? — Какой же ты урод, Пак Чимин! — Чонгук в отчаянии ударяет кулаком по лицу парня напротив. Так сильно, что тот отлетает к зеркалам позади, разбивая ещё одно. Осколки с характерным звуком тут же сыпятся на пол. — Ты снова это сделал, — по танцевальной комнате эхом раздаётся истеричный смех главного танцора. — Наконец, получилось. Наконец, Чонгук намеренно оттолкнул, а не как тогда в танце. Наконец, он снова на полу с разбитыми стёклами. Чимин держится за горящую щеку, а его безумный смех не прекращается. — Чимин, за что?! — у Чонгука трясётся всё ещё поднятая ладонь, которую он не смог проконтролировать. У него дрожат губы. Дрожит голос. Он дрожит всем телом, злясь на Чимина за жестокость, на себя — за несдержанность. — За то, что снова, замечу, по твоей же просьбе, сказал правду в лицо? — Чимин проводит пальцем по губе, всматриваясь в красный цвет жидкости, продолжает безумно улыбаться. — Не я мазохист, Чимин, — Чонгук в ужасе от случившегося безостановочно мотает головой. — Ты. Ты зачем-то делаешь всё, чтобы причинить боль. И нет. Не другим, как многие думают, — трясущимся пальцем указывает на парня на полу. — Себе. Только себе. — Значит, мы оба такие, — Пак облизывает нижнюю губу, наслаждаясь солоноватым вкусом собственной крови. — Больные на всю голову. Ты и сам как-то сказал, что мы похожи, — выплёвывает скопившуюся слизь и небрежно вытирает локтем, не замечая, что свитшот задрался вверх. Обнажил то, что не успело зажить. То, что удалось замазать на занятии. Callisto — Цифей Но зато замечает другой. Тот, кто следил за действиями парня. И увидел то, что не должен был. — Чимин?! — Чонгук падает на колени. — Блять, Чимин, что это?! — грубо перехватывает за запястье, не давая пришедшего в себя парня скрыть рукавом. — Царапина… — Пак напуганно сглатывает слюну. — Когда мне сказали про раны на ногах, я ещё мог допустить мысль, что ты неудачно наступил на что-то. Но это?! — Чонгук, тебе что?! Тебе что, если сделал я?! Моё тело, мои ноги, мои руки и моя жизнь! — и после уставшим голос: — Делаю, что хочу. Чимин дёргает руку и прикрывает след на запястье. Он устал. Устал придумывать, сочинять. Не жизнь, а фанфик с главной меткой «ангст», разбавляющейся иногда меткой «юмор/стёб». Только вот юмор чаще чёрный, и стебает судьба чаще его. — Умереть? Ты, блять, хочешь умереть?! — Чонгук больше не предпринимает попытку взглянуть на руки Чимина. Вместо этого перемещает свои горящие ладони на покрасневшие щёки парня. Обжигается, но руки не убирает.— Чимин, может останешься со мной на земле? — со страхом во взгляде
спрашивает Чонгук.
— Здесь тоже неплохо.
— Думаю, там намного лучше.
— Ты никогда не дотянешься до неба, если не научишься прыгать от земли. Пожалуйста, останься пока здесь, со мной, — повторяет уже сдавленным, умоляющим голосом.
— Говоришь так, словно я собрался покинуть этот мир, — казалось бы глупости, но у Чимина вместо нормального смеха, выходит нервный смешок.
Неужели тогда Чонгук не без причины подумал о худшем? Он и правда мог так нелепо потерять, отдать в руки смерти того, в ком увидел смысл своей жизни? Просторное помещение, пару секунд назад наполненное ярким светом погружается в темноту. Звукоизолирующие стены с четырёх сторон медленно надвигаются на них. — Даже если и так? — страшное подтверждает и Чимин. — Если и хочу сдохнуть, что тебе даст это знание? А, ответь?! — Ты меня спрашиваешь, что даст мне это знание? — Чонгук, не выдержав вес собственного тела, полностью валится на пол. — Тебя, Чон Чонгук. Того, кого я кидаю в грязь раз за разом. Давлю рукой, чтобы захлебнулся быстрее. Но ты вечно умудряешься всплыть, оказываешь рядом и о чём-то просишь. Другой бы уже утонул. Почему ты не можешь забыть и отпустить? — Может, ты не понимаешь, но не так легко забыть! — Чонгук снова берёт лицо Чимина в свои руки. Пусть не отводит взгляд. Пусть смотрит только на него. — Не так легко отпустить, Чимин! Не человека. Человека можно отпустить одним словом. Сказать «прощай». Закрыть перед ним двери, удалить из всех мессенджеров, заблокировать. Но вот с собственными чувствами так, блять, не работает! Это тебе не товар на прилавке магазина! Ёбаные чувства не купить и так просто не вернуть! — Что сделать, чтобы ты прекратил преследовать меня? — со смертельной усталостью от эмоциональных качелей, на которые их посадила судьба. — Мне броситься на колени и умолять тебя? — Чимин, ты вот тут, — Чонгук, всё ещё смотря в глаза напротив, берёт чужую холодную ладонь, нежно проводит большим пальцем по следу на запястье и кладёт на свою левую грудь. — Слишком глубоко. — Чонгук, — готовясь завыть попавшим в капкан зверем. От отчаяния. Незнания, как поступить. — Можешь оскорблять, просить, умолять. Но оно, — Чон крепче прижимает руку, — не слушается и меня. Не слышит и моих просьб. Сколько бы я ни пытался достучаться, никак. Оно глухо и слепо. Сколько бы ты ни пытался разбить моё сердце, оно выбирает почему-то только путь к тебе. Тебя. Чимину нечего ответить на льющиеся откровения. Он снова проиграл. Тот, кто до появления в его жизни Чонгука всегда только и делал что побеждал во всём, теперь проигрывает даже в битве на роль врага. — Я больше не буду давить и просить рассказать правду. Потому что так её и не услышал, — Чон опускает руку. — Но она есть. Я знаю. Иначе Пак Чимин, не лезущий за словом в карман, говорящий по делу, продолжил бы препирательства, а не, запутавшись в сказанном, разбито сидел на полу. — Напомнить, что это из-за тебя я оказался на полу? — скользит пальцем по разбитой губе. — Скажешь, зачем ты это сделал? — Чонгук задаёт встречный вопрос, мимолётно взглянув на руку Чимина. — Как так выходит, что мы всегда приходим к вопросам о моих чувствах? — обречённо, с принятием поражения. Сил на продолжение игр не хватает. — Скажешь, что тебя так сильно расстроило? Я как-то связан с этим? — Чонгук морщится. — Почему ты так себя ведёшь? «Почему снова ищешь грязь в себе, когда я сплошное дерьмо?» — Люблю? — Чонгук вроде как спрашивает, а вместе с тем не оставляет сомнений в единственно возможном правильном ответе. Чимин понимает. Ещё больше убеждается в провале своего первоначального плана — заставить того ненавидеть. Чонгук его любит. Просто. Сильно. Как и он его. Взаимная любовь прекрасна? Неправда ли? Настолько прекрасна, что заставляет вот так сидеть друг напротив друга на полу в окружении острых осколков разбитого зеркала. Шаг влево — изрезанная кожа и кровавые следы. Шаг вправо — разбитые сердца и тысячи сожалений. За что им всё? Почему именно им даровано столь прекрасное чувство, у которого никакого будущего из-за грязного прошлого? — Но, как и сказал, мы оставим эту тему на потом, — Чонгук не давит. Собственные обиды вновь пытается отодвинуть на последний план. — Меня волнует другое. И я всё ещё хочу получить ответ. Почему ты хотел?.. — «лишить себя жизни» — никак не произнести. — Не обольщайся. Слишком много на себя берёшь. С тобой не связано, — очередное враньё во благо. Наверное. — Я очень сильно поссорился с отцом, — Чимин отодвигается и, отряхиваясь, встаёт на ноги. Не видит, как Чонгук отодвигает большие, чтобы не наступил. А только после встаёт вслед за ним: — В этом вся причина? В ссоре с отцом? — Эмоций было слишком много. Глупые ошибки совершают все. И я не исключение, — Чимин возвращает наигранно бесстрастный взгляд. — Чимин, — Чонгук снова подходит к нему, смотрит со страхом: — Ты больше не… — Поверь, такого не повторится, — перебивает его Чимин. — Сам видел. Там всего лишь царапина. Не порез. — Твой отец так сильно обидел тебя? Есть что-то, о чём ты хотел бы, но не можешь рассказать? «Есть Чонгук. Есть». — Дело не в обиде, Чон. Мой отец не самый лучший человек. «Чудовище». — Но он мой единственный оставшийся родной человек. Для нас ссора — редкость. Подобного между нами и не было. «Потому что я был послушным. Удобным». — Поэтому, столкнувшись с новым, я немного потерялся в эмоциях. В одно мгновенье мне показалось, что я потерял его, остался совсем один. При живом родителе стал сиротой, — Чимин замечает, как дёргается уголок губ Чона: — Знаю, для тебя это звучит странно. Ты ведь двоих родителей потер… — Я «приютский мальчик», — договаривает Чонгук с усмешкой. А Чимин и не извиняется за сказанное. Заставить ненавидеть не получается, но и продолжать влюблять в себя не станет. — На самом деле не странно. Сирота — не про смерть обоих родителей. Я ведь почувствовал себя настоящей сиротой не тогда, когда меня так называл каждый зевака, знающий о произошедшем с родителями. А только после смерти дедушки. Поэтому я понимаю твои чувства. Чимин слушает. Прикрыв на секунду глаза, чувствует, как от воспоминаний Чонгука, кровоточит свежая рана. Как призрак прошлого с остервенеем проводит по ней острым кончиком кинжала. Как скажите свыкнуться с мыслью, что твоя семья причастна к ужасающей трагедии?! Как стоять вот так перед лицом Чонгука и делать вид, что всё в порядке?! Когда ты знаешь больше, чем следовало?! Как?! — Чимин, — неуверенно начинает Чонгук. Пользуется— После известия о смерти моей супруги — матери Чимина — мне приходилось водить по разным специалистам, чтобы вернуть хотя бы тень жизни. Не представляешь, как больно видеть в глазах десятилетнего ребёнка — ровным счётом ничего. Никаких эмоций. Пока у сверстников в глазах плескалась жизнь, в глазах моего мальчика — иссякало то, что было.
Слыша воочию некоторые мысли мужчины, мозг и сердце Чона, не сговорившись, подсказывают, что второе. Чимина не отчего-то оберегать. Что может быть хуже состояния, в котором, по словам же Пак Борама, был Чимин после якобы смерти матери? — Мой отец может скоро вернуться, — выводит из мыслей Чимин. — Тебе лучше уйти. — Чимин… — открывает рот Чонгук, но ему не дают продолжить. — Я услышал, что любишь. Понял, что не оставишь затею обелить меня там, где нет и серого. Одно чёрное, — Чимин снова собран и управляет чувствами. — Твой выбор. Но знаю ещё и то, что устанешь играть в спасителя. Путь ко мне заметёт снегом сильно, разгребать будет сложно. И костёр рано или поздно перестанет гореть, если прекратить подкидывать дрова. А ты прекратишь, потому что одной любви и любви одного, чтобы двигаться дальше, не хватит. План Чимина оттолкнуть оказался тщетным. Но есть кое-кто, кто сделает всё за него. Сам Чон Чонгук. Его ожидания, которым никогда не стать реальностью. Если Чимину не под силу уничтожить неправильные чувства, то с этим справятся надежды Чонгука. — Посмотрим, — коротко отвечает Чонгук, и, беря рюкзак, подходит к двери. Не успевает Чимин задышать полной грудью, как у выхода слышит: — Приложи лёд на щеку. Отёк пройдёт быстрее.***
Life on Titan — Voices From The Fuselage «Будь у меня такая возможность, я бы сделал всё, чтобы она была рядом», — Чонгук спускается по лестнице, прокручивая в голове слова Чимина и кривясь от картин следов, отпечатавшихся под веками. — Поговорили? — всё также сухо спрашивает экономка, столкнувшись с парнем. — Да, спасибо за помощь, — отстранённо говорит Чонгук и, сделав почтительный поклон, направляется к выходу. Но, дойдя до дверей, вновь оборачивается к ней: — Вы видели?.. — Что именно? Вместо уточнения Чонгук показывает на своё запястье. По переменившемуся взгляду женщины становится ясно, что та видела и, не ожидав такого вопроса, задумалась, как правильнее ответить на него. — Я его остановила, — наконец, произносит, избегая взгляда Чонгука. — Вы же понимаете, что это серьёзно? — Чонгук упёртый, всё равно старается уловить её взгляд. — А если… — смотрит наверх, а лицо искажается болью. — А если он снова попытается? И вы не успеете? Не остановите? — Он обещал, что такого не повториться, — не так уверенно, как хотелось бы Чонгуку. — Вы готовы взять грех на душу, если окажетесь не правы? Готовы столкнуться один на один со своей совестью? — Я всю жизнь посвятила семье Пак, — экономка начинает суетиться. — За что мне брать грех и сталкиваться с совестью, если я ничего такого не делала? — В том и дело, что не делали. Бездействие даже в уголовном кодексе может быть признано преступлением. Слышали про доведение до самоубийства? — На что ты намекаешь?! — Ни на что. Я всего лишь привёл пример. «Хотя и не исключено», — думает, но не озвучивает. — Но бездействие в вашем случае — тоже ужасно. Вы остановили человека от прыжка с обрыва, за что я лично вам благодарен. Но он всё ещё там. Там. На самом краю, — Чонгук возмущённо жестикулирует пальцами: — И вы, отойдя, смотрите на него, веря лишь обещаниям, что такое не повторится. Не думая о том, что хватит и одного шага. Шага до неминуемой гибели. Я не смогу так. Успокоюсь только тогда, когда пойму, что он сам далеко от обрыва и на безопасном расстоянии. Потому что, если с ним что-то случится, я не… — Не простишь себя, — женщина делает предположение с нескрываемой иронией в голосе. — Не смогу дальше жить. — Юношеский максимализм, — бросает она. — Обесценивание чужих чувств, — парирует парень. — Ты пытаешься меня в чём-то обвинить, хотя слишком молод для этого. — Я пытаюсь найти решение проблемы, а не её маскировки. — Решение? Говоришь так, будто у тебя уже что-то есть на уме. — Есть. Но мне нужно подтверждение, что это поможет, а не ещё больше навредит Чимину. — И что же? — Сынми… Вы впустили меня, хотя знали, что хозяин этого дома не очень обрадуется, узнав, что я вступил за порог, общался с его сыном. Значит, вам всё же не безразличен Чимин. — Он рос на моих глазах, — по взгляду понятно, что та с трудом готова слушать Чонгука. — Я не могу быть безразличной. — Хорошо. Я, конечно, почти уверен, что вы не ответите на мой вопрос, но всё же задам, — бровь женщины приподнимается. — Что случилось с матерью Чимина? — Почему ты спрашиваешь? — Когда он говорит о ней, в глазах отражается слишком сильная и глубокая боль. Думаю, и эта боль стала одной из причин того, что Чимин хотел сделать. — А я не думаю. Прошло много лет, — тоном, будто хочет отвязаться от парня. — Иногда прошлое настигает нас в тот момент, когда мы его и не ожидаем, — Чонгук не отвяжется, он только начал. — И раны, которые должны были зарубцеваться, внезапно начинают вновь кровоточить с новой силой. После разговора с ним, — показывает взглядом на второй этаж, — я больше чем уверен, что случившееся связано, в том числе и с прошлым. Возможно, с прошлыми травмами. Женщина смотрит несколько секунд с недоверием, а после, сдавшись натиску, заговаривает: — Пак Юна убежала с любовником, когда Чимину было четыре. А через шесть лет её любовник нам сообщил о её скорой смерти от болезни. Думаю, любой бы на месте Чимина так реагировал, вспоминая о ней. — Но Чимин любит её. До сих пор. И говорит о ней с болью вовсе не из-за того, что его бросили, а из-за того, что он банально скучает. Скучает по матери. — Я сделала всё, чтобы он не чувствовал себя обделённым. Его отец и я давали ему всё, о чём он пожелает. — А материнскую любовь? — Чонгук быстро пытается вернуть доверительную атмосферу, замечая, как экономка всё больше напрягается: — Извините. Я нисколько не умаляю ваше значение в жизни Чимина. Но я сам рос без родителей. После их смерти обо мне заботился дед. Но он сам несколько раз извинялся передо мной за то, что не сможет заменить маму. — Чонгук, зачем ты сейчас об этом рассказываешь мне? — Что вы почувствовали, когда останавливали Чимина? Когда, как понимаю, увидели кровь на запястьях? Осознали, что могло случиться, если бы вы не подоспели?— Неужели я не заслуживаю счастья? — дрожавшим голосом, сквозь рыдание
спрашивает Чимин. — Даже не так! Неужели я не заслуживаю быть живым, чувствовать себя живым?! — бьёт себе по груди. Но тот всё барабанит, к его сожалению, не останавливается.— Сынми, скажи! Я умираю, понимаешь? Впервые кому-то оказался нужен! Впервые меня кто-то полюбил, но я оттолкнул понимаешь?! Откусил протянутую руку помощи! Откусил до самой кости!
— Ужас, — экономку буквально передёргивает плечами. — Страх. Липкий страх. — А теперь представьте, что вы и правда не успели, — Чонгук держится достойно, а внутри у самого от одного представления сказанного превращается в кровавую кашу, которая норовит выбраться из горла. — Не хочу. Не хочу даже представлять, — женщина качает головой. — Тогда давайте сделаем всё от нас зависящее, чтобы предотвратить подобное. Вы сам сказали, что посвятили всю жизнь семье Пак. Поэтому лучше меня знаете Чимина, — подходит с этой стороны. — Может, есть что-то, что вдохнёт в него жизнь? Он, конечно, сказал, что эмоции взяли вверх, но и сегодня был не в лучшем состоянии, — в ушах Чонгука всё ещё звенит истерический смех, вот-вот готовящийся перейти в рыдания. — Если есть что-то такое, что приходит в голову, что вы хотели бы рассказать, сделать, но по каким-то причинам не решаетесь, то знайте, что я готов взять любую ответственность на себя, — Чонгук рискует. Рискует сильно. Но он никак не доберётся до правды, если не спросит у тех, кто знает о прошлом семьи Пак больше, чем он. В кандидатах три человека: сам Чимин, который точно ни о чём не догадывается. Пак Борам, который, в лучшем случае, вне всяких сомнений, пошлёт его на три буквы. И эта женщина, которая тоже может ничего не знать, а, зная, — захлопнуть дверь перед лицом Чона. Но шансов выяснить от неё объективно чуть больше. — Ты говоришь странные вещи… — с подозрением смотрит на парня, но в голосе женщины давно нет и капли иронии. — Поделитесь со мной, пожалуйста, своими мыслями. Мы должны вытащить Чимина из темноты. К ней не так легко привыкнуть. Мне это хорошо известно. Чонгук следит за меняющимся выражением лица женщины, которая один момент словно готовится к тому, чтобы выставить его за дверь, а в другую — погружается в раздумья.— Хочу умереть… Я так хочу умереть,
— охрипшим голосом говорит парень.
У меня никого нет. Никого не осталось на всём белом свете, — закрывает глаза.
«Есть. Есть, Чимин», — думает экономка, но не решается произнести вслух.
— Не лезь больше в дела семьи Пак. Оставь Чимина в покое, — говорит женщина после небольшой паузы, возвращая строгий вид. Напускной. — Сегодня я разрешила тебе зайти к нему, но ни к чему хорошему, видимо, это не привело. — А вот это не вам решать, — разочарованно выдыхает Чонгук и, поклонившись, саркастично добавляет: — Прошу прощения за грубость. Меня воспитали улицы, — поправив рюкзак, отворачивается от неё и направляется к выходу. — Стой, — слышит позади. — Что-то вспомнили? — Чонгук поворачивает голову. — Из твоего рюкзака вроде выпало, — экономка протягивает листок. У Чонгука округляются глаза, когда понимает, что именно выпало. — Отдайте, — подбежав, тянет руку, а та не спешит отдавать. Замерев, вчитывается: — Частная психиатрическая клиника «Другой взгляд», — поднимает голову и ошеломлёнными глазами смотрит на парня. «Знает», — догадки Чона оправдываются. — Откуда ты?.. — тем временем красные губы дрожат. — Чим-мин? Он? — Не знает, — Чонгук выхватывает из рук бумажку. — Ясно, — сделав глубокий вдох, женщина отворачивается. — Так вот откуда эти непонятные вопросы… — каждая её фраза обрывается. — Я не лез в дела в семьи Пак. Точнее, не намеренно. Я видел сегодня её. Издалека. И хочу понять, почему скрываете правду от Чимина. Молчание. Гостиная погружается в давящую тишину. — Если вы уже всё поняли, то задам вопрос напрямую. Мне нужно понять, что делать с тем, о чём невольно узнал. Это спасёт Чимина или больше навредит? «Возможно спасёт его, но точно погубит тебя и всех нас», — думает женщина. Чонгук уже теряет надежду получить ответы на свои вопросы, как вдруг слышит: — Это изменит судьбу многих, — экономка так и стоит спиной к парню. — Как повлияет на Чимина? — голос Чонгука твёрдый. — Меня больше никто не интересует. — Я не провидица. — Но вы не ответили, что ухудшит его состояние. Значит ли это, что всё это время вы и Пак Борам скрывали правду от Чимина не ради него и не из лучших побуждений? Снова молчание. — «Если бы моя мать не умерла, я бы сделал всё, чтобы она вернулась к нам… Ко мне…». «Будь у меня такая возможность, я бы сделал всё, чтобы она была рядом». Его слова, — продолжает Чонгук. — И я могу попробовать исполнить его желание. Женщина молчит, не смотрит на Чонгук. А через минуту: — Ты не приходил. Я не видела бумажку. И этого разговора не было. Ты обещал взять ответственность на себя, — говорит и скрывается за углом. Его не остановили. Не просили забыть и отпустить, как минутами ранее. Ему не стали угрожать. Ему молчаливо дали добро. — Спасибо, — Чонгук, несмотря на то, что ещё больше запутался в мотивах Чимина и его поведении той ночью, получил ответ на один из тревоживших вопросов. Пусть и неправильно копаться в чужом грязном белье, но он должен. Должен выяснить тайну, связанную с матерью Чимина. Должен воссоединить сына с матерью, если выяснится, что они были разъединены несправедливо. Ради Чимина. Ради себя. Потому что он не хочет терять его.… В древнегреческой мифологии Гипнос — бог сновидений, олицетворение сна и брат-близнец Танатоса. Бога смерти. Так интересно… Ведь сон и правда чем-то похож на кратковременную смерть…
Не хочет передавать его ни в чьи руки. Тем более в руки богов смерти. Пак назвал страшную картину на запястье глупостью и ошибкой, а Чонгук увидел бурлящую пучину отчаяния и безмолвный крик о помощи. И в этой помощи не откажет. Любимому — не сможет.***
Inside — Notan Nigres — Ты свихнулся окончательно! — переходит на крик Хосок, кидая из рук тряпку. — Я готов был услышать, что вы поговорили с Чимином! Выяснили, что произошло недоразумение! Или что ты снова решил его простить! Но не то, что мы должны разворошить чужое осиное гнездо! Попасть в частную психиатрическую клинику и поговорить с матерью Чимина! С женщиной, которая день назад для всех была мертва! — Хоуп, я должен, понимаешь? Должен всё выяснить. — Что должен? Кому? Почему?! Кто ты такой для семьи Пак? — Хосок смотрит на часы и переворачивает табличку на двери на «Закрыто». — Меня волнует только Чимин. — У тебя шило в одном месте? Почему ты вообще попёрся туда? Пак Борам — опасный человек! — Хосок, уже случилось то, что случилось. Прости, но мне не стереть из памяти увиденное. Я не хочу молчать и бороться со своей совестью. Мы оба с тобой потеряли родителей. Мы не понаслышке знаем о боли от потери близких, — стучит указательным пальцем по столу. — Как мне смотреть в глаза Чимина, спокойно слушать про его умершую мать, когда она жива понимаешь? Не уверен насчёт здорова, но жива! А он об этом не знает! — Значит, на то были причины! — Только мне не назвали ни одну! — Чонгук понижает тон, понимая, что крики не услышат: — Я не глуп, Хосок. Я не стал бы лезть в такой щепетильный вопрос, не попытавшись выяснить. — Почему тогда не рассказал Чимину о том, что видел его мать? — Хосок присаживается за столик напротив Чона. — А? Почему сразу не сообщил Чимину, раз уж решил влезть во всё это? Он взрослый. Ему лучше знать, как поступать с правдой! — Потому что боюсь сделать хуже. Мне нужно попасть туда. Поговорить с ней. Понять, как она там оказалась и какие у неё мысли в голове. И только после наверняка решиться рассказать Чимину. — Чонгук, я не понимаю. Хочу, но не понимаю, — Хосок запускает пальцы за волосы. Час от часу не легче. Вместо решения проблем их становится всё больше и больше. Всё серьёзнее и серьёзнее. — Помнишь, ты говорил, что после того, как попал в приют, никогда не хотел встречи с отцом… Потому что… — Чонгук больше не продолжает. — Я идиот. Прости меня, пожалуйста. — Потому что оказался не нужен ему, — за него, не обижаясь, договаривает Хосок. — Так и есть. Тебе не за что извиняться. — Я не должен был использовать твою историю для примера, — Чонгук стучит себе по голове, а старший Чон, схватив за руку, останавливает. — Не смей причинять себе боль! — грозится пальцем. — Тем более за правду. Зато теперь я поднимаю ход твоих мыслей. Ты боишься, что он тоже не нужен ей. И встреча причинит ещё большую боль. — Да, боюсь, — признаётся Чонгук, взглядом благодаря друга за понимание. — По словам и поведению экономки я понял, что скрывали правду от Чимина не ради его блага. Но всё равно мне необходимо прежде самому в корне убедиться в правильности своих предположений. — Отец Чимина — чудовище. Скользкий тип, — вдруг выражение на лице Хосока сменяется гримасой ярости. — Я более чем уверен, что он бы не стал делать что-то ради другого человекам, пусть и собственного сына. Все его гнусные поступки ради собственной выгоды, — парень готов плеваться от истории Тэхёна. — Запугивание, шантаж, преследование, насилие — это всё, чем он пользуется для достижения своих целей. — Есть ещё что-то, о чём ты мне не рассказал? — Чонгук кидает подозрительный взгляд, быстро улавливая переменившееся настроение друга. — Есть, Гук. Но рассказать не смогу, потому что это не моя тайна. — Тэхёна, — не так сложно догадаться. — Я всё ещё сомневаюсь, что всё это правильно. Всё ещё боюсь за твою безопасность, потому что ты решил выйти против страшного человека. Но я с тобой. — Хосок, ты не обязан… Я рассказал тебе, потому что вранья и секретов хватит. Между нами их никогда не было. А сейчас слишком всё запуталось. — Ты верно всё сделал, рассказав мне. Я злюсь сейчас. Но злился бы больше, промолчи ты об этом. Если ты что-то и сделаешь, то только со мной. Мы договаривались. Если и вляпаться в грязь, то вместе. И ещё я должен Чимину. Он сильно выручил нас с документами. Благодаря нему мы остались в Сеуле. Я должен ему не только финансово.— Ему очень плохо, Хосок. Я думал,
почему он так подавлен. Как выяснили, он расстался с Чонгуком, узнал обо мне, а сегодня проиграл Чонгуку в танце. На него свалилось всё и сразу.
— И честно, мне его жалко, — признаётся Хосок, вспоминая откровения Тэхёна. — Он мне не нравился. Это правда. Но потом я начал смотреть на него твоими глазами, — говорит и тут же выставляет ладони вперёд: — Не в том плане, конечно. Кхм. Ну ты понял. И… Если посудить, то мы можем поделиться своими переживаниями, вот так сидя друг напротив друга, получить друг от друга совет, а он… У него никого, — почти повторяет слова Кима. — Тэхён точно тебе о чём-то важном рассказал, — Чонгук постукивает уже всеми пальцами по столу. Хосок собирается возразить, как позади слышится звук колокольчика. — Кафе закрыто, — оборачивается старший Чон и застывает, видя посетителя. — Тэхён? — Привет, — тот неуверенно машет им рукой. — Как раз о тебе и говорили, — Чонгук сталкивается с ним взглядом. — Прекрасно. А я хотел поговорить с тобой, если Хоуп ещё не рассказал обо всём. — О чём он должен был рассказать? — Значит, не рассказал, — Тэхён благодарно смотрит на вставшего перед ним Хосока, будто готовящегося защитить его от своего же друга. — Если Чимин пока не готов меня выслушать, то хотя бы тебе смогу рассказать. — Так о чём? — младший Чон повторяет вопрос. — О своём предательстве, — прилетает чёткий ответ. Чонгук часто моргает, пытаясь переварить услышанное: — Пред-дательстве? — Хосок, можно соджу? — просит Тэхён, устраиваясь на третьем стульчике. Чонгук вопросительно приподнимает бровь. — Думаю, так легче пойдёт наш разговор, — объясняет Ким, а старший Чон молча выполняет просьбу.***
Birmingham (slowed + reverb) — T3NZU — Ты шпионил за Чимином. Потом за нами обоими. Пытался помешать нашим отношениям. Об этом обо всём узнал Чимин и поставил точку в вашей дружбе. И из-за чувства вины игрался с чувствами моего лучшего друга? Ничего важного не пропустил? — безэмоционально перечисляет Чонгук, загибая все пальцы на одной руке. — Чонгук, — Хосок пытается остановить, но его просят замолчать одним движением ладони: — Извини, Хоуп. Но я сейчас говорю с нашим старостой. — Нет. Не пропустил, — невозмутимым видом отвечает Тэхён. — Чонгук, ты не должен, — старший Чон всё ещё встаёт на защиту. — Хосок, я же попросил, — на лице Чонгука тоже никаких эмоций. Он и не поворачивает голову к напрягшемуся другу, продолжая давить взглядом Кима. Приподнимая вторую руку, снова начинает загибать пальцы: — Ты хотел спасти свою семью. В какой-то степени защитил Чимина, потому что выбери Пак Борам другого в роли шпиона, всё могло обернуться хуже. Впридачу терпел угрозы и шантаж. Готов был отказаться от любви, считая себя недостойным. И из-за Пак Борама твой отец оказался в больнице. Верно? — В-верно… — невозмутимость слетает с лица. Тэхён ошарашено смотрит то на одного, то на второго. Не верит, что после всего, что он рассказал, его снова поняли. Не обвинили, не полезли кулаками, не затоптали гордость, как он того заслуживает? Такие люди, как братья Чон, вообще существуют? Хосок, поймав растерянный взгляд Кима, улыбкой показывает, что не о чём было переживать. А Чонгук, словно всё рассказанное в порядке вещей, впадает в раздумья: — Пак Борам — не человек. Он спокойно манипулировал вчерашним подростком, чуть не лишил тебя родителя, — злость Хосока передаётся Чонгуку, но вдвое больше. — Теперь понятна причина сильной ссоры Чимина с отцом и его реакции. Он узнал жестокую правду. Пак Борам следил за ним, контролировал шаги, использовал для своих омерзительных целей его друзей. — Чонгук, а какой реакции говоришь? — спрашивает Тэхён. — У меня почти не осталось сомнений, — встаёт младший Чон, размышляя сам с собой, будто забыв, что в помещении двое. — Жена Пак Борама — скорее всего, ещё одна жертва этого человека. — Жена? — Тэхён поворачивает голову к Хосоку и смотрит сильно расширенными глазами: — Ты что-то понимаешь? Тот в ответ молча кивает в сторону расхаживающего по кафе Чонгука. — Чонгук! — подскакивает Тэхён. — Что ты только что сказал? — положив руку на плечо парня, разворачивает к себе. — Ты про мать Чимина? Что он с ней сделал? — Тэхён, — встаёт следом Хосок. — Я имею право знать! Не только как друг Чимина, пусть и таковым он меня не считает! Но и как враг Пак Борама. Он чуть не разрушил мою жизнь! Жизнь моей семьи! — Мать Чимина, — Чонгук подключается к разговору. — Она жива, Тэхён. — Чт-то? — ноги холодеют. Ким отшатывается назад. И если бы не руки подбежавшего Хосока на талии, точно бы свалился вниз. — Лучше нам снова сесть. Я принесу ещё соджу, — предлагает старший Чон.***
— Безумие, — Тэхён залпом осушает стопку и вытирает рот тыльной стороной ладони. — То есть всё это время Чимин горевал по матери, которая… — Жива, — кивает Чонгук, следуя примеру Тэхёна, опустошает свою рюмку. — И сейчас находится в психиатрической клинике. — Я до сих пор не могу поверить в то, что услышал, — Тэхён пытается проглотить правду вместе с напитком. — Что за человек этот господин Пак? Как можно такое скрывать от сына? — Именно это я и собираюсь выяснить. — Я с вами, — говорит Тэхён. — Ты не полезешь в это во всё, — Хосок решительно выступает против. — Хоуп, я тебе уже говорил. Я обязан помочь Чимину. — Тэхён, но ты уже многое пережил из-за этого урода. С тебя и так хватит, — Хосок кладёт руку на ладонь Кима. — «Иначе чувство вины сгрызёт меня». Помнишь? Ты этого хочешь? — Не хочу… — Тогда позволь помочь вам добраться до истины и искупить свою вину. И чего мне опасаться, если уже не один выступаю против чудовища? — Мы не знаем, с чем столкнёмся, — Чонгук мрачнеет. — Подумайте хорошенько. Не хочу втягивать вас в проблемы. — Думаем, здесь всем присутствующим предельно ясно, что иного выбора у нас нет, — Тэхён стряхивает со стола несуществующие крошки и из-под ресниц озорным взглядом глядит на парней. — Три мушкетёра? — Скорее, три идиота, — Чонгук выпивает ещё одну рюмку. — Но когда это нас останавливало? — пожимает плечами Тэхён, наливая стакан.
