Танцуй вопреки

***

Kerry Muzzey, Andrew Skeet, The Chamber Orchestra of London — The Architect Огромные ярко-красные языки пламени сливаются в неизвестном диком танце, красиво пляшут, наполняют теплотой всю округу, но не радуют глаз, не согревают. Наоборот до дрожи пугают. Прорезая воздух, они всё выше к небу тянутся, с наслаждением облизывают миллиметр за миллиметром стены общежития элитной академии искусств Lotus. Через некоторое время, оказавшись во власти свирепствующего уже вовсю огня, здание погружается в полупрозрачное марево. Голубое небо над ним уже и не такое голубое, белоснежных облаков больше не видно, их застилают клубы дыма. Словно прилетевший на громадных крыльях свирепый огнедышащий дракон решил уничтожить прекрасное место, не позволить, чтобы оно существовало в грязном и давно проклятом мире. Запах гари проникал в ноздри, прожигал лёгкие так, что дышать становилось невыносимо, больно. Усилившийся ветер обдавал жутким тошнотворным смрадом. От общежития только со всех ног мчатся. Дальше, насколько возможно. Парень, наблюдавший за этим страшным зрелищем, в очередной раз не двигался, не находил сил пошевелиться. Всё, как в его снах. Всё, как в его самом жутком кошмаре. Отличалось только то, что рядом доносились голоса репортёров, вой сирен, собравшейся толпы, среди которой он слышал и крики Хосока, надрывно просившего пустить его за жёлтые ленты с предупреждающими об опасности надписями. А ещё в отличие от кошмаров из самого общежития не доносились крики о помощи, как из того ветхого домика… Чимин не слышал доносящиеся из здания голоса живых людей… Живых… Он не слышал Чонгука. Не чувствовал его, как показывали в романтических сериалах. Он не чувствовал никакой связи с ним. Ноги не двигались. Пак не пытался глотать загрязнённой гарью воздух. Да и вообще вряд ли помнил, как дышать. Делал это по наитию. Смотрел на уничтожающий огонь и видел, как спасатели рядом, переглядываясь друг с другом, качали головой и разводили руками. Репортёры, узнав о последних данных, сообщали зрителям, что удалось вывести всех оставшихся, кроме, возможно, одного студента, который в момент пожара мог быть в комнате, где и началось возгорание. «Вход на четвёртый этаж перекрыт. И любая попытка добраться до комнаты 404 может обернуться ещё большей трагедией. Если студент там, то шансы найти его живым практически сведены к нулю».

***

— Отойти всем! — кричит пожарный, когда сыпятся штукатурка и стёкла. Люди отодвигаются на пару шагов, но никак не могут отлипнуть от завораживающего зрелища. На их лицах читается страх, шок, сочувствие и одновременно восхищение. Только восхищение чему? Красоте цветов, которые предвещают чужое горе? Знают ли они, что Чонгук уже раз бывал в огне, из-за семьи Чимина? Знают ли они сколько всего им всем пришлось пережить из-за этого пожара? Со сколькими потерями столкнулись? Знают ли они, что прямо перед глазами Чимина повторяется история, с последствиями которой они так отчаянно пытались бороться? Не знают. Эти люди ничего не знают. И не должны. Для них там просто студент. Для Чимина — его душа. — Чимин! — бежит к нему Тэхён, не переставая оглядываться на Хосока, пытающегося растолкать спасателей. — Ты меня слышишь?! — трясёт его, но Пак стоит парализованный и смотрит на четвёртый этаж. В зрачках Чимина отражается оранжево-багровый огонь — страх, который выбрался из кошмаров. Страх, с которым он столкнулся лицом к лицу. Страх, который сковал всё тело, коварно заставляя смотреть, как с каждой секундой уничтожает того, в ком Чимин увидел способ борьбы с ним. — Молодые люди, отойдите! — раздаётся сквозь шумы металлическим голосом. Прямо в эту секунду что-то большое и тяжёлое падает перед ним буквально в метре и разбивается на маленькие частицы. — Чимин! Здесь опасно стоять! — Тэхён крепче хватает со спины и пытается оттащить Пака. Но удаётся лишь на жалкие миллиметры. — Он там… — шевелит губами Чимин, не отводя взгляд от одной единственной точки. Такой слабый. Такой немощный. Чонгук умирает, а он стоит и вместе со всеми зеваками смотрит. Смотрит, как огонь поглощает его надежду, его веру, его любовь. А заодно выжигает все органы внутри него. — Чимин, прошу! — очередная попытка Кима спасти друга. — Нет… — Пак качает голову из стороны в сторону. — Не позволю. Не в этот раз… — Может, он не там! Мы не уверены! — голос как сквозь толщу воды. — Там… — повторяют сухими губами. — Тогда он выберется! Чонгук сможет! — Не выберется… — как в бреду. — Он боится замкнутых пространств… — Чимин знает.

— Я не вставал… Правда-правда…

— Я верю, Чонгук. Верю. Всё кончено. Ты можешь идти.

— За что наказали?.. Я ничего не делал…

Не в этот раз.

— Чимин, его спасут! — орёт во всё горло Тэхён, надеясь так быть услышанным. — Спасу… Я спасу… — Чт-т… Чимин одним рывком снимает с головы Кима чёрную бандану, хватает под недовольный возглас из рук незнакомца бутылку воды и, разрывая ленту, оказывается по ту сторону. — Чими~ин! — доносится крик по всей округе. — Парень, ты куда?! — пальцы одного из спасателей касаются куртки Чимина, но не удерживают, соскальзывают. Если Пак Чимина не остановит больше собственный страх, то кто ещё способен? — Сумасшедший! — орёт кто-то из толпы. — Что он собрался сделать? — подхватывает второй. — Я не оставлю тебя, — шепчет Чимин, смотря прямо в глаза своему страху. Он видит жизнь только в окне комнаты 404. Им руководит одно желание — увидеть и услышать его. Ничего больше не имеет смысла. Там, где для спасателей завершается операция из-за холодного разума и строгого расчёта, начинается история человека без инстинкта самосохранения, которым руководит только одно. Отчаянная любовь. Хосок и Тэхён одновременно с разных сторон бросаются за Паком, но их хватают спасатели. Фигура же главного танцора теряется в огненно-серой пелене.

***

Не успевает парень приблизиться к лестничному проходу, как рядом с ним падают доски объявлений, разлетаются осколками стекла, царапают открытые участки тела. Чимин только морщится, но, превозмогая боль, двигается вперёд и зовёт Чонгука. В ответ ожидаемо слышит лишь грохот и треск. Когда оказывается на третьем этаже, внезапно с потолка валится штукатурка, а следом светильник. Парень едва успев прижимается спиной к стене и тяжело дышит, пуская загрязнённый дым в лёгкие. Мозг требует оставить попытки и вернуться обратно. В безопасное место. Но его опережает сердце, просящее продолжить и найти Чонгук. Живым или… живым. — Чонгу~ук! — кашляя, кричит и поднимается на четвёртый этаж. На ногах чувствует жжение и влагу, но не останавливается. Оказавшись же у входа на четвёртый этаж, парень замирает. «Это конец» — шепчет его разум, когда в карих глазах загораются ярко-оранжевые языки пламени. Именно здесь, перед комнатой 404, разинув пасть, его поджидает огнедышащий дракон, который уже не кажется мифологическим существом из кошмаров. Чимин различает его силуэт сквозь огонь и дым. Видит жуткий оскал, застывает. Дракон извергает огонь и ждёт долгожданного момента, когда можно будет проглотить новую добычу. «Не отдам», — эхом доносится рык дракона. «Тебе его не забрать», — кровь стынет от леденящей душу ухмылки. Страшно. Но страх перед огнём уступает страху потерять Чонгука. Потерять смысл жизни. — Один раз тебе не удалось его забрать, — в голос произносит Чимин. — И сегодня я не дам это сделать, — решительно поправив на лице пропитанную водой и потом бандану, добровольно бросается в огонь.

***

Cage — Simon Christenko Упавшая сверху балка чудом не задевает Чимина, а, напротив, на доли секунды прикрывает от пламени. — Чонгу~ук! — не обращая внимания на дышащего позади человека с косой, он продолжает звать и крепче прижимать бандану ко рту. — Пожалуйста, малыш! Ответь! — из последних сил. — Не бросай меня! Не сейчас! Умоляю! — глаза наполняются слезами от дыма, от боли. Комната, в которую он врывается, встречает гнетущей тишиной. — Чонг~гук?.. — неверие в глазах. Никого? Если Чонгук и правда был не в общежитии, то где он? Почему снова исчез? Почему не отвечает? Обратный путь не менее опасный. Но какая уж разница, если Чимин умирает? Горячее дыхание смерти обжигает кожу затылка. Кислород с трудом поступает в лёгкие, а комната пред глазами теряет ясные очертания. Может, это то самое наказание за злодеяния его отца? Тот отобрал жизнь родителей Чонгука, бросив их в огонь, а судьба в ответ тем же способом отбирает у него сына? Бумеранг, карма, в которые до сегодняшнего дня не верил? — Из-звини… — парень просит прощения в пустоту, чувствуя, как сознание начинает медленно уплывать. В ушах только собственное дыхание. Ещё один шаг и, если так суждено, в их мире наступит равновесие. Но шаг не позволяет сделать еле пробирающийся сквозь толщу воды голос. Имя. Его имя. — Ч-чимин… Послышалось? Чимин правда потерял последнюю нить, связывающую его с реальностью, и слышит несуществующие голоса? Он уже не верит ни своим глазам, ни ушам. Но вдруг неразбираемый хрип где-то рядом повторяется. — Ч-чонгук, — плевать, если сознание насмехается. Чимин ползёт в сторону звука. В сторону шкафа. — Чонгук?.. Чонгу~ук! — крик вырывается из горла, зрачки расширяются. Позади шкафа, до которого огонь ещё не добрался, лежит Чонгук с закрытыми глазами. Если бы не приоткрывающийся рот, словно у брошенной на берег рыбы, можно было подумать о самом худшем. Но он жив. Не теряя и секунды, Чимин подхватывает под руки и пытается помочь привстать. Но собственные силы на исходе. Себя даже дотащить вряд ли сможет. — Ух-ходи… — еле слышно просят его. — Ос-ставь… Понимает ли Чонгук, где он? Кого просит уйти? — Чонгук, прошу! Помоги мне! — напрягаясь всем телом, тянет. В глазах лопаются капилляры, белок наполняется кровью. — Ещё чуть-чуть! Прошу! — Ёж-жик… — понимает. Чонгук понимает, кто держит его в руках. Понимает, кто пришёл за ним. Не отпускает. Понимает, но уходит! — Не трать силы! — бандана пропитывается солёными слезами, которые идут бесконечно. — Я л-люб... — Чонгук пробует говорить. Но признание, так и не закончившись, растворяется в воздухе. Веки его на секунду вздрагивают, но Чимин так и не видит оленьи глаза. Парень в руках больше не шевелится. — Нет-нет! Не может быть… — Чимин не может нащупать пульс. — Чонгук, родной… — пытается снова оттащить. Неудачно. Чонгук выбрал родителей? Решил уйти к ним? А Чимин? Что делать Чимину? Почему его никогда никто не выбирает?! «Если собирался уходить, почему вообще ворвался в мою жизнь?!» Чонгук буквально сбивает с ног брюнета, тут же падающего и опрокидывающего на себя стакан с напитком. — Ох, простите! Вы не обожглись?! Я помогу, — протягивает ему руку Чонгук, заглядывая в глаза. — Куда ты несёшься?! Слепой что ли?! А если бы кофе горячим был?! «Почему рискнул приблизиться?» — Кто ведёт? — уверенность тут же пропадает, когда Чон оказывается так близко к партнёру. — Без разницы, — слишком напряжённо прилетает. — Но если сделаешь лишнее движение, которое мне не понравится, останешься без рук и ног. — Договорились. Можно? — нерешительно протягивает руку, чтобы положить на спину. — Рискни. «Зачем захотел узнать меня?» — Запомни, ты для меня даже не одногруппник. Между нами ничего общего. Мы с тобой незнакомцы. — Спасибо. — За что? — Ты хотя бы назвал этап наших отношений. Переход от незнакомца к знакомому — не такой уж и сложный этап. «Почему увидел шрамы?» Он уже мысленно готов, что губы столкнутся… Мысленно несколько раз врезает по нахальной роже. Мысленно осыпает последними словами Чона. Мысленно корит себя за бездействие, приведшее к этому. Снова в мыслях повторяет: Чон не посмеет. И на этот раз правильно. Не происходит абсолютно ничего, а вместо этого слышится то, что пробуждает, отрезвляет Пака, выводит из трансового состояния. Падает то, что и вставать не должно было. — Это… — карие глаза Чона смотрят уже не на губы. На его лоб… Выше левой брови. Вода смыла макияж. Обнажила потайное. — Чимин… — Отойди, — Пак поправляет намокшую чёлку, скрывая некрасивый маленький секрет в виде глубокого Т-образного шрама. — Прости… — Не прощу, Чонгук! — кричит уже вслух. Но и этот крик не поднимает тело в руках. «Зачем протянул руку, когда не просил?!» — Танцуй вопреки, — слышит шёпот, адресованный только ему. «Зачем каждый раз прощал, спасал?» — Может, останешься со мной на земле? Здесь тоже неплохо. — Зачем, просил, чтобы вот так бросить?! Зачем, не спросив, влез в мою жизнь, отобрал первый поцелуй, стал первым, кто коснулся тела?! Зачем? Зачем? Каждый кадр с Чонгуком, вихрем проносящийся сейчас перед глазами, делает больнее, чем лёгкие, лишающиеся кислорода. Нет. Чимин не сможет. Он узнал, что такое настоящая любовь. Он привык к ней. Ощутил её вкус по полной, чтобы не иметь возможность больше и на кончике чувствовать? Он больше не сможет. Не выдержит. — Открой глаза! Слышишь? Ты должен… Ты же обещал. Обещал, что подождёшь! Обещал мне самое прекрасное свидание, — после совсем обессилено: — И подсолнух... Ты не подаришь мне подсолнух?… Никакого ответа. Ему и правда не подарят подсолнух? Почему так сложно признать и принять? Почему Чимин всё ещё верит, что всё это происходит не с ними? Хотя уже терял. И не раз. — Чонгук, прошу… — просит в последний раз едва слышно среди треска. И вдруг, ловя своё в отражении в зеркале напротив, вспоминает ядовитые слова: «Лучше бы и он тогда превратился в пепел! Я уничтожу и его! Вы не будете счастливы!» «По предварительным данным возгорание началось в комнате 404 на четвёртом этаже». Неужели… — Ты этого хотел, отец? Или… ты это сделал?.. Снова… Вот она самая настоящая боль. Боль от раны, когда теряешь любимого. Та самая боль, которую испытывал Чимин всю свою жизнь, думая, что он больше никогда не увидит мать. Эта рана внутри, которая не затягивается, не перестаёт кровоточить. Которую не смогут ни закрыть, ни залепить, ни зашить. Её и не все способны заметить. Чонгук смог. Заметил. Попробовал вылечить. Но тоже решил оставить. И во всём снова виноват Чимин. Пак Борам был прав. Вот, кто виновен во всём. Не тот человек, кто уже за решёткой. Не то чудовище, которое уже точит когти и поджидает добычу за дверью. А тот, кто в зеркале. Других виновников не нужно искать. Слёзы обжигают щёки. Горячее тело в руках всё ещё не подаёт признаков жизни. Пожар бушует вокруг, а маленький огонёк тлеет внутри. В голове только одна мысль: «Танцы не спасут. Ты заблуждался, салага. Я уже никогда не буду здоров».