Теория порванных струн

Психиатр представился, но его имени Кенни не услышал. Сквозь оконные стекла в кабинет проникал неестественно желтый, давящий на нервы свет. В висках пульсировала мигрень, а желудок сводило из-за пропущенного завтрака. Кенни приехал сюда сразу после воскрешения, мчался как ненормальный, но спешка, по сути, была обоснованна лишь усиливавшимся с каждой секундой чувством тревоги; за ту неделю, что Кенни был мётрв, произошло слишком много непоправимых событий. — Мистер Хаос, значит, — врач извлёк из недр деревянного стола больничную карту: - да, интереснейший случай. Пробежавшись взглядом по истории болезни, он недовольно цокнул языком: — Так кем вы ему приходитесь? — Я его… друг. Вежливый кивок и едва заметное напряжение в уголке губ. — Вы можете сказать, что с ним? — С ним? Одержимость NFT, очевидно. — Он усмехнулся, хотя Кенни был уверен, что веселье здесь совершенно неуместно. — Больше всего это похоже на защитную реакцию — когда он сталкивается с травмирующим событием, то цепляется за что-то хорошо знакомое и понятное, то, в чем он отлично разбирается. Он вполе способен поддерживать осмысленный диалог, но при малейшем стрессе теряет интерес ко всему, кроме NFT, видимо, используя эту тему в качестве личного островка безопасности. — Вздохнув, психиатор убрал папку в ящик. — В целом у мистера Хаоса наблюдается отрицание прошлых событий, особенно детства. Полагаю, это вызвано насилием в семье. Поначалу мы подозревали у него диссоциацию фуга, но исследования показали, что он прекрасно помнит свои детские годы, но всеми силами старается абстрагироваться от своей старой жизни, притворяясь новым человеком. Осмелюсь предположить, что «Виктор Хаос» — это псевдоним? Кенни молча кивнул. Психиатор поправил очки и продолжил: — Помимо этого, на лицо явные признаки психопатии, бред и галлюцинации. Например, — врач многозначительно взглянул на Кенни, — он утверждает, что видел, как вы погибли. При чём, не единожды. МакКормику оставалось только покорно слушать. Он и сам уже понял, что Вик один из немногих знал о его смертях. Но почему? Кто еще помнил о проклятии Кенни? Родители. Но их, скорее всего, можно было не брать в счёт, в конце концов, прокляты были именно Кэрол и Стюарт, сам же Кеннет был лишь слуйчайной жертвой их кары. Тимми. На его счёт Кенни не был уверен. Несколько раз Барч делал ему туманные намёки, но на прямые вопросы всегда загадочно отмалчивался. Эрик. Вот в этом случае Кенни мог уверенно сказать, что Картман не только помнил о его смертях на протяжение всего детства, но ещё и начисто забыл о них, после того, как начал лечиться от шизофрении. Что объединяло Виктора, Картмана и Тимми? Кенни хорошо помнил, как Тимми искренне волновался за друзей или своего питомца, но при этом с пугающим безразличием смотрел на гибель людей, до которых ему не было дела. Про Эрика и говорить нечего — он сам с садистским удовольствием убивал и мучил любого, кто вставал на его пути. И Вик. Убивший двести человек неделю назад. Смотревший на горящее здание пустым взглядом, не сопротивлявшийся полиции, упрямо ждавший возвращения Кенни с того света. Психиатор был прав — Виктор говорил о смертях Кенни из-за безумия. Но это не были галлюцинации или бред больного сознания; наоборот, он один из немногих был способен узреть правду. — Успокойтесь, — психиатр мягко коснулся его плеча, и тот вздрогнул, выходя из транса; посмотрел на свою ладонь и увидел что расцарапал ее до крови. Сделав глубокий вдох и сморщившись от внезапной горечи во рту, Кенни произнёс: — Я его заберу. — Вы уверены? — Врач будто не удивился и смерил МакКормика сочувствующим взглядом. — Уход за больным человеком требует немало сил, а за вашем товарищем нужен особо тщательный присмотр. Не думаю, что могу отдать его вам на попечение. В его словах не было издёвки, презрения или лишней жестокости: ничего, кроме правды, но Кенни стало невыносимо больно от них. Разве он мог оставить Вика здесь? Снова бросить, предать? Нет. И дело не только в жалости или чувстве вины — он больше не мог помыслить своей жизни без Виктора. Он любил его. Он нуждался в нём. — Прошу вас… Их отношения не были любовью, как её показывают в сериалах или фильмах, когда ты ловишь каждый жест, взгляд или слово, когда сердце замирает, а душа поёт. Не было места для неловких смущений, учащающегося пульса, первых поцелуев, дикой страсти, красивых фраз. Нет. Их связь была иной — тихой и куда более важной. Два брошенных, одиноких скитальца, они нашли друг в друге то тепло, ту нежность и внимание, которого им недоставало в течение многих лет. Оба ужасно страшащиеся потерять только обретённое счастье, ранить или навредить, стремящиеся заботиться о единственном близком человеке не взирая ни на какие последствия. — Он нужен мне. — Он говорил тихо, обращаясь больше к самому себе, наконец признаваясь в том, что так долго взращивал в сердце. — У меня никого, кроме него не осталось. С печальным вздохом психиатор поднялся с места. Он отошёл в угол кабинета, и, задумчиво глядя в окно на сад, проговорил: — Доктор МакКормик, вы знаете, сколько больных получают помощь в нашем заведении? Три тысячи. И это число растёт с каждым днём, — он выудил из кармана халата сигарету, — питание, постельное бельё, зарплата сотрудникам, — щёлкнул дешёвой пластиковой зажигалкой, — наш бюждет едва покрывает базовые расходы, я уж молчу о мало-мальски комфортных условиях для лечащихся. Он закурил, хмуро разглядывая гуляющих на улице психов: — Мы живем в неспокойное, тревожное время. Психологические проблемы теперь есть почти у каждого. Грех держать в специальном заведенни тех, кому близкие люди могут обеспечить должный уход дома. Но нельзя забывать и о тех, о ком некому позаботиться, кроме наших сотрудников, — затушив сигарету о стоящую на подоконнике пепельницу, он обернулся к Кеннету, — вы понимаете, к чему я веду? Кенни понимал. Взятка. Слишком грубое слово, чтобы называть его вслух. Но сейчас моральные принципы не имели никакого значения; какая разница, если у него есть надежда вызволить Виктора из этого ужасного места? Кенни не смог сдержать полной надежды улыбки, но врач лишь нахмурился. — Прежде чем я дам согласие… — он устало вздохнул, — вы можете пообещать мне, что не оставите вашего друга без присмотра? — Он наклонился, взглянул Кенни в глаза. — Он опасен. Опаснее многих из тех, кто останется в стенах лечебницы. Вы должны поклясться мне: если вы поймёте, что не в состоянии сдерживать мистера Хаоса, то немедленно вернёте его туда, где ему смогут помочь. И разумеется, если с вами что-то случится, он вновь окажется здесь. — Клянусь, — нужное слово застряло у Кенни в горле, но даже сиплого шёпота оказалось достаточно; психиатор облегченно выдохнул. Больничные коридоры тянулись бесконечно. В спёртом воздухе стоял запах спирта и лекарств, темно-серая краска на стенах нагоняла мрачности, а после яркого солнца в кабинете, искуственное бледное освещение едва позволяло что-то видеть. Нужная дверь открылась с отвратительным визгом; петли проржавели насквозь не один десяток лет назад. — Кен! — Виктор широко улыбнулся и бросился ему на шею. — Ты пришёл! — Пришёл, — Кенни не мог отвести взгляда от светящихся радостью глаз. — Ох, я так скучал! И не только по тебе — здесь ужасно кормят, я до дрожи хочу фахитос и нормальный кофе. Закажем, когда придём домой? — На секунду в его взгляде промельнула настороженность, — ты же заберёшь меня отсюда? — Конечно заберу.