Теория порванных струн

Страх. Он был повсюду, застилал глаза, прилипал к лёгким липкой вязкой мокротой, душил изнутри, не давая вздохнуть, сковывал обессилившее тело. Он таился в презрительном взгляде матери, в жестоких руках отца, что сжимали его горло. В каждом углу, в каждой щели, в каждой тени, заглядывавшей в окна по ночам. Баттерс бежал прочь от этого страха, не разбирая дороги, спотыкаясь и задыхаясь от ужаса. Вокруг возникали знакомые образы: учителя, друзья, одноклассники, но никто не отвечал на его мольбу о помощи; одни молча отворачивались, другие презрительно смеялись в лицо, третьи смотрели как на безумца. Никому не было дела до мальчика, с каждой секундой падающего всё глубже в темноту. — Баттерс? Высокий приглушённый тканью голос прозвучал подобно ангельскому зову. Баттерс обернулся и увидел его — укутанного в поношенную парку, с торчащими из-под капюшона светлыми волосами, смотрящего в ответ тревожно, но ласково. Единственный, кто жил в таком же мраке, но научившийся изгонять его, озаряя темноту внутренним негасимым светом. Баттерс бросился в его объятия как к спасению, обнимая его и плача, отчаянно нуждаясь в его тепле, любви. Чувствуя себя целым, осознавая, что если он отпустит того единственного, кто видит в нём человека, то развалится на части, разобьётся на сотни осколков. Сейчас же, сжимая оранжевую ткань ладонями, чувствуя столь милый сердцу запах дешёвого хозяйственного мыла, уткнувшись носом в трепещущее плечо он ощущал себя живым и знал, что жив лишь благодаря ему. — Кенни..? Тот отстранился, с сожалением и невыразимой виной глядя Баттерсу в глаза и стремительно при этом взрослея. Под глазами залегли темные круги, а затем и морщины, на подбородке выросла густая борода, начавшая вскоре седеть, а в выраженни самого лица появлялось всё больше усталости и скорби. Наконец, волосы вылезли из пятнистого черепа, плоть отваливалась кусками, а Баттерс не мог отвести взгляда, смотря в глаза разлагающемуся трупу. Когда даже останки рассыпались в прах, он закричал. — Вик, Виктор, что случилось?! — Виктор не сразу понял, что происходит, а открыв глаза и не увидев ничего кроме черноты, испугался вдвойне, но стоило привыкнуть к темноте, как он смог различить перед собой встревоженного Кеннета, державшего его за плечи. — Н-ничего, все хорошо, — Вик тяжело дышал, постепенно приходя в себя, сбрасывая обрывки дурноно сна, как липкие нити паутины, и из последних сил стараясь сдерживать рвущийся из горла вопль. — Ты кричал во сне. Положив прохладную ладонь на чужой покрывшийся испариной лоб, Кенни внимательно изучал Виктора. Тот взял его руку в свою, отнимая её от лица и хипловато произнёс: — Ты можешь побыть вместе со мной? Кенни устроился рядом, слегка приобняв дрожащего друга и положив его голову себе на плечо. Виктор продолжал сжимать его ладонь, оглаживая её пальцами, не моргая, стал разглядывать её, будто стараясь запомнить во всех подробностях, страшась, что она может раствориться прямо в его руках. Отстранившись, Кенни с обеспокоенно-ласковой улыбкой взглянул Виктору в лицо: — Что ты делаешь? Виктор молчал, тянул время, словно боясь отвечать. Спустя несколько напряжённых мгновений он, закусив губу, едва слышно прошептал: — Ты на самом деле здесь? — В смысле? Недосказанность висела в воздухе густым туманом, скрывающим то, что так давно копилось на душе Хаоса. Этот туман заполнял голову, выгоняя из неё остатки рассудка, но сегодня усталость от вечного побега достигла своего эпогея, раскалывая скорлупу и позваляя потаённому страху каплями вытекать наружу. — Вдруг ты мне только кажешься… — Виктор нервно хихикнул, вцепившись одной рукой в волосы, а второй в плечо Кенни, — что если я так и остался сидеть дома, один, совсем одуревший от одиночества, а тебя только выдумал? — Это не так… — Кенни ошарашенно смотрел на Виктора, не зная, что сказать, но тот в любом случае не был готов слушать утешения; он перебил учёного, высказывая то, о чём и так слишком долго молчал. — Я ведь сумасшедший. Я знаю, что сумасшедший. — Дикий, опустошённый взгляд и нервная улыбка, истеричный полоушёпот. — Я видел, как ты умираешь. Я так испугался, когда это случилось в первый раз. Ты умер. Я сам видел, как ты сгорел во взрыве, — шёпот перешёл в безгласный хрип, — я слышал, как ты кричал. Я смотрел на твоё обгоревшее тело, и не мог отвести взгляд. Мне казалось, что всё рухнуло. Что это я умер. — Он всхлипнул, и голос его сорвался на нервый смешок. — Я сидел дома, не зная, что делать дальше, просто смотрел в телефон с пустой головой, даже не помня, чем занимаюсь. А через три дня ты позвонил. Я думал, что окончательно чокнулся, смотрел в экран и боялся взять трубку, думал, что это галлюцинация. Но потом ты пришёл. И это не было моим бредом, ты был рядом и вел себя как ни в чём не бывало, и никто не вспоминал о твоей смерти. А потом ты умер снова… — Это было на самом деле, — он мягко приобнимает Виктора, печально вздыхая ему в шею, — я здесь, и я настоящий. — Правда? — В голосе Виктора сквозит неверие, скоро сменяющееся смирением и мольбой. — Тогда… Ты можешь пообещать мне кое-что? — Что? — Пожалуйста… не оставляй меня снова одного. Обещай, что вернёшься, если снова умрёшь. Прошу… — он отстранился, замер в сантиметре от лица Кенни, затаил дыхание, — ты нужен мне. Виктор жадно примкнул к губам Кеннета, запустив ладони в длинные мягкие волосы, трепеща и замирая всем телом. На мгновение Кенни потерял ощущение реальности. Он застыл, отчетливо осознавая, что не сможет противиться искушению; сперва боязливо он ответил на поцелуй, нежно прикусив губу Виктора и всё сильнее прижимая его к себе, смакуя чужой вкус на языке, наслаждаясь запахом яблок, неизбежно сопровождавшим Хаоса, а затем, будучи не в силах больше сдерживаться, сжал его в обьятиях, проникая языком сквозь чужие губы, кусаясь и всецело отдаваясь пьянящему чувству вседозволенности. Виктор таял в этом поцелуе, но Кенни вдруг резко отстранился, садясь рядом и роняя голову в ладони. — Нет, — он сбивчиво боромотал себе под нос, — я так не могу. — Почему? — едва различимый шёпот, полный отчаяния. — Это все так неправильно… — ему казалось, что он пользуется беспомощностью Вика. Желал ли он этого поцелуя на самом деле, или это был неосознанный импульс, продиктованный страхом одиночества? — Я ведь делаю только хуже. Ты болен, и это я тебя таким сделал. Я должен был спасти тебя раньше. Лицо Виктора исказила гримасса боли, в глазах блеснули слёзы. Он отвёл взгляд и сказал с печальной улыбкой: — Но ты меня всё-таки спас. Старая привычка стучать друг о друга кулачками никуда не делась. Вик поджал ноги к груди, положил голову на колени: — Мне не было хорошо, но и плохо не было. Меня самого будто не было. Словно я всю жизнь просидел в подвале, в кромешной темноте, не зная, что может быть иначе. Но однажды дверь открылась, я вышел на улицу и увидел тебя — моё Солнце… Такое яркое, тёплое, прекрасное настолько, что хочется сжечь себе глаза к чёртовой матери, лишь бы не отводить взгляда. Но наступает вечер, и тьма возвращается. А я не знаю, закончится ли ночь, увижу ли я солнце снова? А было ли оно вообще? — Он закусывает губу. — Я всегда знал, что именно ты меня спасёшь… Смотрел из окна, как ты идёшь в школу каждое утро и думал, что только ты мог бы вызволить меня из этого кошмара. Я… любил тебя. — Боль сжимает грудь Кеннета стальным кулаком, но он продолжает молчать и слушать Виктора. — Может поэтому мне и мерещишься именно ты? Я так долго ждал, что сам себе напридумывал, как ты забрал меня из дома, заботишься и беспокоишься обо мне. Но если я тебя выдумал, то почему ты отказываешь мне? Или я даже в собственном бреду не могу быть счастлив? Ночной воздух обдаёт щеку внезапным холодом, и Кенни осознаёт, что он, сам того не заметив, заплакал. Глубоко в душе, похороненные под необъятным чувством вины, сожаления и страха, крылись невыразимая любовь, нежность к Виктору, желание защитить и утешить, а ещё лучше сжать в объятиях и никогда не отпускать. Виктор. Баттерс. Так ли важно, каким именем его назвать, если это был он? Тот, с кем он строил песчаные замки на пляже семнадцать лет назад. Тот, с кем он жил рука об руку последние полгода. Тот, кто дал ему надежду, смысл, тот, кто так нуждался в нём, и тот, в ком нуждался он сам. — Прости меня, — Кенни наклоняется к Виктору, нежно касаясь его шеи ладонью, пристально смотрит в глаза. — За что? — За это, — и сам поцеловал его.