Аддикция

      Холодные северные ветра раскачивали деревья, погружённые во тьму спящего города. Вдали светили одинокие фонари, изредка показывая людей, проходящих под ними, но ещё реже слышался звук проезжающих мимо машин. Свет в окнах домов давно погас, но не на кухне Кэрол. Лишь две подруги, сидящие поздней ночью на кухне, не спали.       Они сидели в полной тишине, изредка прерываемой всхлипами Каролины, а Лера всё не находила слов, чтобы поддержать подругу. Молчание убивало, но в тоже время ни у одной, ни у второй не находилось смелости и сил, чтобы его прервать. Так они провели больше часа, а Кэрол не успокаивалась, и всё время неконтролируемые слёзы лились по её щекам.       В голове было понимание одного – всё меняется, и слишком быстро. Произошло что-то, на что никто из них не может повлиять. Это лишь усугубляло ситуацию. Кэрол хотелось бежать, искать Вику, пытаться её спасти... Но от чего? Что произошло?       Лишь набравшись смелости и изрядно выпив, Лера смогла начать разговор:       – Кэр, я прошу тебя, пока ещё ничего не известно... Не натвори глупостей… Я тебя умоляю… Ты мне очень дорога… Как бы не шептались у тебя за спинами учителя и студенты, знай, ты не одна – у тебя есть мы. Я и Матвей на твоей стороне.       Каролина даже не пошевелилась. Она сидела в одном положении уже час, изредка моргая, но продолжая смотреть в одну точку. В ней что-то надломилось, сломалось. Она не знала, что ей делать. Она всё ещё любила Вику. Каролина молилась, что с ней всё хорошо, и Вика сейчас в безопасности, но нутро подсказывало другое. Мозг рисовал жуткие картины. Как бы Кэрол не пыталась от них «сбежать», они всё равно преследовали её, становясь её неотъемлемой частью.       На слова подруги она почти не реагировала.       Лера, понимая, что подруга её слышит, но от нехватки сил не может реагировать, продолжила:       – Он переживал. Уже писал… Кэр... Всё будет хорошо, не изводи себя, ты тут бессильна…       – …я могла это предотвратить… - шёпотом, почти беззвучно, сказала Кэрол, но этого хватило, чтобы подруга её услышала. – Я могла её остановить… Поговорить с ней… Предложить помощь, если с ней и правда что-то случилось… Это моя вина… Это я не смогла ей помочь.       – Каролин, хватит, ты тут не виновата. Она выдумала эту историю про «дядю», она сама уехала… – Лера не успевает договорить, как Кэрол её перебивает:       – А если нет? – ошарашила она Леру подобной фразой. – А если виновата? А если она уехала не сама и не по собственной воле?… Что тогда? – задав последний вопрос, Кэрол подняла глаза на подругу. У той не нашлось внятного ответа.       – В этом разберется полиция, не ты.       – Ты сама-то в это веришь? – с мокрыми, полными боли глазами прошипела Кэр.       – Да, – с полной уверенностью произнесла Лера. – Тем более, что её родители это просто так не отпустят.       – Как и меня, – сквозь пелену слёз усмехнулась Кэрол.       – Так, – окинув взглядом небольшую кучу пустых бутылок, продолжила Лера, – думаю, пора нам спать ложится. Я останусь сегодня с тобой, чтобы ты ничего с собой не сделала…       Сил на возмущения у Кэрол не осталось, и она послушно побрела к кровати. Меньше всего ей сейчас хотела выяснять отношения с подругой. Впереди выходные, и никто не помешает ей пролежать в кровати всё это время.       – «А с возможными проблемами можно будет разбираться по мере их поступления», - последнее, что пронеслось у девушки в голове, перед тем, как она погрузилась в сон под шуршание Леры на кухне и звон пустых бутылок.

Интермедия. Вика

      Затхлый запах подвала резко бил в нос. Вокруг темно, и видно не дальше пары метров. Остаётся только ориентироваться на слух. Невозможно определить, сколько сейчас времени. Даже понять, день сейчас или ночь, невозможно, как и понять, сколько она там находится.       Вика сидит на полу, откинув голову на холодную бетонную стену, и продолжает смотреть в потолок, хотя не видит ничего, кроме темноты. Боль в груди рвёт дыхание в клочья. Страх уже ушёл, осталось только смирение. Смирение с неизбежностью. Даже если бы она попыталась сбежать – не смогла бы. Все её тело покрыто синяками, ссадинами и гематомами. Иногда она кашляет кровью, а про то, чтобы подняться на ноги, не идёт и речи. По ощущениям, после очередных избиений ей сломали ногу, а, возможно, и обе. В полной тьме сложно понять, что сломано, а что нет, тем более, когда кажется, словно сломано всё, что только можно.       Барабанной дробью рассыпаются шаги. Вика сразу напрягается в ожидании очередного сеанса пыток. Им было недостаточно её признания вины и мольбы о смерти. Они хотят лишь одного – поиздеваться. Её крики приносят наслаждение этим больным ублюдкам, её слёзы вызывают ехидные улыбки, а слабые мольбы о пощаде – лишь большие страдания.       Дверь с мерзким скрипом открывается, и свет обжигает глаза Вики, уже привыкшие к темноте. Скрипа закрытия двери она не слышит, да и зачем им её закрывать? Разве она сможет убежать?       Привыкнув к свету, Вика поднимает глаза. Её дыхание сорвалось, когда в дверях она увидела ЕГО. Всё. Ей вынесли приговор, и не придётся вновь терпеть все пытки. Но слёзы всё равно катятся по лицу от понимания, во что она всё-таки ввязалась. Как только она выйдет отсюда – её ждет смерть. Всё. Хотя, когда её кинули в эту камеру, она сразу поняла, что не сможет вернуться обратно к Кэрол, как бы её не любила. А, возможно, ей и выходить уже не надо...       – Я тебя предупреждал, – строго и немного с хрипотцой звучал взрослый мужской голос. - Заходите.       Последняя его фраза была адресована кому-то за дверью. В пыточную зашло ещё двое, и вдруг стало совсем тесно. В небольшой комнатке еле умещалось шесть человек: Вика, ОН, двое его охранников и ещё две странных персоны в медицинских халатах.       – Делайте всё быстро и без жалости, но её милое личико не трогать, – холодным голосом скомандовал ОН, – и да, я не хочу долго слушать её крики. Они мне слишком… наскучили. Но включите здесь свет, перед тем, как начать.       Вика не видела его лица в тот момент. ОН стоял спиной к свету, но она нутром чувствовала его надменную ухмылку, его невероятное наслаждение. ОН всегда был таким, когда избавлялся от очередной «мошки».       В ту же секунду ОН развернулся на одной ноге и зашагал прочь от камеры. Под руками одного из его охранников дверь закрылась со звуком удара топора о плаху. Щелкнул выключатель, и загорелась одна-единственная тусклая лампочка. Именно в тот момент Вика заметила, что в руках оставшихся что-то есть. Это были молотки. Внешне безобидные, тошнотворные чистые, блестящие. Это был прощальный подарок для неё.       Кровь запульсировала в висках, адреналин подскочил, и она, даже с невыносимой болью, была готова бежать куда угодно, только не оставаться здесь. Но было уже поздно. Слишком поздно.       Оба синхронно шагнули к ней, крепче сжимая рукояти, синхронно, подобно палачам, отвели руки назад. Последнее, что отразилось в широко распахнутых глазах – разъярённое лицо одного из «санитаров», когда тот, замахнувшись внушительным молотком, с хирургической точностью целился ей в ключицу.       Хруст, скрежет, треск, затем ещё и ещё... Кровь, осколки костей и алые лоскуты мышц заполонили всю комнатушку. Пронизывающие до нутра крики прекратились только спустя девять верных ударов. От Вики не осталось ничего, что напоминало бы её, кроме лица. Её милого лица, обрамленного блестящей красной рамой. Украшенного лепестками её свежей, пахнущей железом крови.       – Помоги-ка это поднять и унести, – хрипло сказал один из санитаров другому. – И напомни дать по шапке тем чертям ленивым, а то забудут ведь кинуть куда-нибудь это. Им-то хоть бы хны, а мы вонять этим будем.       Ничуть не меняясь в лице, они подняли то, что от неё осталось, а это скорее было похоже на кровавое месиво, чем на когда-то живого человека, и переложили на импровизированные носилки.       Вместе с её бездыханным трупом двое мужчин уходили вдаль по длинному коридору мимо однотипных дверей, и никто, даже они сами, не обращали внимания на то, что с ног до головы они были в крови юной, прежде такой симпатичной и счастливой девушки.