На этом балконе (не) курят

17:18 Арсений возвращается домой немного раньше, чем планировал; снимает обувь, небрежно закидывает легкую куртку на вешалку в прихожей. Уставший, падает на диван в гостиной и закидывает гудящие ноги на пуфик. Несколько минут бездумно смотрит в потолок, откинув голову на подушку. Делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Решает наконец переодеться. Достает из шкафа черную футболку и серые домашние штаны в клетку. На сушилке в коридоре висит белая футболка, в которой пару дней назад здесь ходил подросток с разбитыми коленями. Арсений бросил на нее многозначительный взгляд, уже хотел пойти дальше, но что-то заставило его остановиться. Странное чувство. Арсений как раз из тех людей, которые доверяют своей интуиции, ведь это голос подсознания как никак. Поэтому он разворачивается, снимает уже высохшую футболку и направляется в сторону гладильной доски. 18:59 Футболка поглажена, чайник кипятится. На балконе пахнет свежестью и цветами. Ни намёка на душный табачный дым. Вечереет. Вот-вот произойдет что-то плохое. Или уже происходит.

***

Арсений мысленно пытается упрекнуть Антона за отсутствие пунктуальности, но нарастающий с каждым часом комок тревоги, пожирающий мужчину изнутри, заменяет все возникающие претензии на беспокойство. Мужчина наворачивает круги по квартире, периодически проверяя телефон на наличие новых уведомлений. Он ждет и надеется. Ждет хоть одного сообщения от Антона и надеется, что это сообщение будет чем-то вроде «извините, все хорошо, я просто забыл». Но что-то внутри подсказывает, что мальчик, курящий каждые пару часов, не мог "просто забыть".

Арсений, 22:22 Ничего не забыл?

Отправлено, доставлено, не прочитано. Арсений еще несколько минут пялится на экран, словно от его пристального взгляда надпись «был в сети недавно» должна превратиться в «онлайн». Но этого не произошло. Ни через пять минут, ни через десять, ни через час. Арсений сидит за столом и сверлит взглядом кружку остывшего чая. Зачем он его заварил? Стрелка настенных часов дошла до полуночи четверть часа назад. В чёрном матовом экране телевизора виднеются смутные очертания мужского силуэта. Казалось, еще несколько минут такого зрительного контакта и этот силуэт встанет со словами: «Как же ты меня уже заебал» и уйдет. Хотя вряд-ли. Арсений сделал это первым. Он встал настолько резко, что несколько подушек упали на пол и проскользили по гладкой поверхности пару метров. Мужчина врезался руками в стол. Жидкость в кружке содрогнулась. Арсений поднял взгляд на ненавистную посудину и яростным махом скинул ее на пол. Молочно-белые осколки покрылись тёмными брызгами; на полу красовалась неровная лужа. Звонок в дверь. Что-то внутри в районе груди сжалось в плотный комок. На пороге, слегка сгорбившись, стоит высокий тонкий силуэт, больше напоминающий побитого зайца, только что вырвавшегося из лап яростного хищника, чем человека. Рукав легкой ветровки по локоть в крови; капюшон скрывает русую макушку, но несколько мокрых прядок устало выглядывают наружу. – Опять я.

***

Антон не обращает внимания на Арсения, который напряжённо ходит туда-сюда в поисках новой упаковки ваты. Губы разбиты, во рту все еще присутствует неприятный металлический привкус; все тело отчаянно ноет, будто его перекатило бульдозером (раз десять). Мужчина что-то тихо бубнит себе под нос, копаясь в аптечке, но мозг парня старательно игнорирует все происходящее. Его взгляд прикован к уже высохшей по неровному краю темной луже и лежащим в ней белоснежным осколкам с мелкими, почти черными вкраплениями. Что-то в ней не так. Вся кухня, да что уж там кухня – вся квартира практически вылизана до блеска: ни одной пылинки, ни одной лишней ворсинки; книжки на полках выставлены словно под линеечку, даже, возможно, в алфавитном порядке; тарелки расставлены на полках по размеру, чашки вымыты и без единого развода красуются на кухонных крючках для посуды. Кроме одной. Последний крючок пустует. Разбитая вдребезги белоснежная чашка сиротливо лежит у ног такого же разбитого Антона. Почему? Трудно сформулировать развернутый вопрос о происхождении этого темного пятна. Просто такое чувство, что ему здесь не место. Наконец Арсений где-то откопал пачку ваты и, обильно смачивая ее перекисью, начал аккуратно прикладывать ее к уже слегка подсохшим кровавым подтекам на лице Антона. Дежавю прям. – Я могу поинтересоваться? – Мужчина тактично умолчал вторую часть вопроса. Антон непроизвольно морщится. Поинтересоваться. Интересно ему. Что-то было в этих словах. Что-то липкое и неуместное; они прозвучали так непринуждённо. Он пытается казаться спокойным, чтобы не нагнетать обстановку или просто такой надменный? В любом случае, раздражение с неприятным скрежетом царапало каждую букву этого слова где-то глубого внутри. И-Н-Т-Е-Р-Е-С-Н-О. Каждая чёрточка теперь выжжена на дальней стенке разума. Кажется, если Арсений еще раз так протянет это слово, она с грохотом рухнет, обрывая за собой все ниточки, на которых держатся остатки мутного сознания. Интересно. Такое поверхностное, подлое слово. – Поинтересоваться вряд-ли. – Антон специально выделяет ненавистное слово. Язвительно протягивает его, прибивает к стенке ржавыми гвоздями и красной краской рисует поверх него огромный крест. – Я понял. – Арсений думает, что излишняя колкость связана с чем-то тяжелым, что лежит у мальчика на душе и вырывается наружу таким образом. Вероятно, так оно и есть.

***

Горячие капли тяжело падают на сгорбленную спину и быстро стекают на кафельный пол. Зеркало запотело. Бледное худощавое тело неподвижно стоит под сильным напором воды. Антону хочется смыть с себя всю тяжесть сегодняшнего вечера, но вымыть голову изнутри не получится. Мысли плетут причудливые узоры прямо перед глазами. Ухватиться за любую из них – понять, что они вовсе не чудные, скорее убогие. Ноги уже не держат. Антон сползает по прохладному кафелю и кладет голову на колени. Темно, душно, трудно дышать. Снова треклятое дежавю.

***

Антон думает, что Арсению на него плевать. Еще он думает, что Дима, наверное, беспокоится; что отец, лежа в пустой, до отвращения пропахшей крепким пивом квартире, даже не вспоминает о сыне; что мама бы сейчас погладила его по волосам, будь она рядом; что белоснежная подушка в этот раз мягче, чем была несколько дней назад; и что он очень устал. Четкие факты, выведенные за сегодняшний день, сливаются с невесомыми домыслами, стекающим по расшатанным стенкам сознания. Арсений выглядит спокойным – это факт; его спокойствие обусловлено его безразличием к ситуации – это домысел. Без того находящийся на грани мозг Антона не выдерживает таких логических цепочек. Звенья со скрежетом разъединяются, беспорядочно цепляясь к другим кускам. Картинка плывет; ржавая цепь, которой Антон пытался сдержать в себе последние капли самообладания, чтобы не разрыдаться прямо сейчас, теперь стягивала его самого, выворачивая наизнанку. В большой темной комнате, свернувшись калачиком, лежит хрупкий худенький мальчик. Ему снится ярко-синее море. Он болтает ногами, стараясь держаться на поверхности, но сил уже не хватает. Мертвым грузом, он идет ко дну. Морская соль неприятно щиплет глаза, разъедает кровоточащие раны. Темно-красная пелена покрывает бледные ноги. Он тщетно пытается поднять голову к солнцу, глотнуть свежего воздуха, найти взглядом берег. Но вокруг нет ни солнца, ни воздуха, ни берега. Есть только бесконечный морской простор, поглощающий бессильно поддающееся ему тело. А еще есть одинокий мужчина, наблюдающий, как мальчик в полубреду снова ворочается в постели, пытаясь выбраться то ли из скомканного одеяла, то ли из собственного кошмара. Арсений подходит ближе. По слегка покрасневшему лицу Антона стекают капельки пота, на влажных ресницах застыли солёные слезы. Арсений берет край одеяла, оттягивает от разгоряченного лихорадкой мальчишки. Грудь под влажной белой футболкой облегченно опускается. Мокрая ткань прилипла к худощавому телу, неприлично очерчивая каждую пару просвечивающих ребер. Краснота спала и болезненно худое, слегка глянцевое от влаги лицо стало похоже на фарфоровое. Кажется, одно касание – и по нему пойдут мелкие трещинки, а потом он вовсе весь расколется и превратится в перламутровую пыль, небрежно рассыпанную по белоснежной простыне. Таким невесомым он сейчас выглядит, похожим на прекрасную картину в холодных тонах, написанную одержимым аристократичной бледностью художником. Легкий взмах кисти, и на лоб мальчика падает еще одна влажная русая прядь. Капля воды, набранная на кончик ворса из хрустальной баночки, переносится на светлые ресницы и стекает по впалой щеке. Капля крови с его разбитой скулы обильно разбавляется водой и, приобретая полупрозрачный нежно-розовый оттенок, легким взмахом руки превращается в тонкую линию сжатых губ. Вот на что похож этот мальчик. На искусство. На чувственный портрет, написанный дорогими масляными красками по тонкому холсту; на самый поздний сеанс кино, в пустом, пропитанном прохладой зале; на самый первый, неумелый и скомканный стих, где автор скромно, но так искренне выражает все свои чувства, которые только смог уместить лист бумаги; на первый антракт в ночном театре, когда никто еще не вник в сюжет, но каждый уже восхищён произошедшим на сцене. Кажется, скоро Арсений наконец получит сценарий.