Lost on You

Я раздаю все долги по ретуши, отдаю фотки Саиду и устраиваю себе маленькие каникулы. Почти две недели не делаю ничего. Ем, сплю, смотрю старые классические комедии, по вечерам выхожу в город, по субботам слушаю живой джаз на центральной площади. Иногда беру с собой «ручную» камеру и фотографирую. Город, людей, собаченек и даже чаек на реке. Забыть Яну, конечно, не получается. Да я и не стараюсь. Даже наоборот: несколько раз я открываю её фото с Недели моды и из «Сада» и рассматриваю. Потом пересматриваю самую первую фотосессию, в нижнем белье. Я хочу её фотографировать. Без пожеланий заказчика, без подиумного взгляда в никуда. Хочу эмоций, хочу её настоящую. Её контакта у меня нет, а решать это через Сальво я не хочу. Можно было бы, конечно, задаться целью и найти её в Инстраграм. Но у меня есть Саид. Правда, я долго не решаюсь ему позвонить — вопросов же будет до жопы. А у меня нет ответов, кроме одного: «Хочу». Я прокрастинирую несколько дней, пока не натыкаюсь в Инстаграм на студию, которая, на мой взгляд, идеально ей подойдёт. В этот самый момент я решаю, что «хочу» — достаточный аргумент, и набираю Саиду. — Вечерочек, Ди, — голос у него такой, словно я позвонила в разгар секс-марафона, а он зачем-то решил ответить. — Здравствуй, Саид. У тебя есть контакт Яны? — Кого? — растерянно переспрашивает он. — Девушки, которая ставила тебе дефиле, Саид. — А! Эм-м-м. Секунду, сейчас спрошу у Сальво… А тебе зачем? Вместо «хочу» я удачно ухожу от ответа: — Вы что, сошлись? — Не задавай такие сложные вопросы. — В трубке что-то отвратительно щёлкает и шуршит, а потом Саид торопливо бормочет: — Всё пришлю, — и отключается. Нет, всё-таки он бессмертный. Если бы кто-нибудь решил поговорить по телефону во время сессии со мной — я бы голову открутила. Впрочем, Сальво именно этим и занят, судя по всему. Потому что номер Яны мне приходит глубокой ночью. Я пишу ей и ложусь спать. *** Она, на удивление, отвечает почти сразу. Я сажусь на кровати, путаясь в шёлковом постельном, сердце гулко стучит в ушах. Она с удовольствием будет мне позировать. Всё? Вот так просто? Славненько.

«Есть что-нибудь вроде того платья, что было на тебе в «Саду?»

«Есть это самое платье».

«Хорошо. Я должна обсудить эту фотосессию с Сальво?»

«Зачем? Сальваторе мне его подарил». Я скольжу ладонью по лицу. Не в платье же дело. В ушах звучит её ответ: «Сегодня — да». Господи. Сальво просто её охранял. Охранял уязвимую, но очень красивую девушку от излишне наглых Верхних. Вот же чёрт. Она, может, и вовсе не в Теме. «Просто Сальваторе попросил поставить дефиле». И чем я её тогда слушала? Может, она думает, что и я там была просто как фотограф? Нет, зачем тогда это «Извините»? Какая ж она сложная, чёрт возьми.

«Чуть позже пришлю адрес, дату и время».

«Ок. Что по мейку?»

«Смоки айз и тёмная помада. И высокий хвост».

«Лучше тинт». Я немного теряюсь. Она мне специально вопрос задала, чтобы оспорить ответ? «Будет эффект зацелованных губ, красиво», — прилетает следом. Она меня дразнит? Флиртует? Или я опять вижу то, чего нет?

«Бери и тинт, и помаду».

Боже, жилось же мне спокойно… *** Чёрные металлические прутья цилиндрической арки увиты воздушными цветами гипсофилы, бледно-розовыми гвоздиками, махровыми розами и деликатными веточками плюща. Кремовый, сиреневый, розовый, голубой, приглушённый зелёный. Легко, свежо, пронзительно нежно. Вечерний мягкий свет добавляет атмосферы. Я выставляюсь. Меня очень радует, что на студии мы сегодня одни. Не люблю, когда мне мешают. Она заходит в зал, тихо цокая каблучками, охает. — Боже, как это красиво. Торопливо подходит к арке, тянет руку к цветам, замечает мой пристальный взгляд. — Можно? — С каких это пор ты спрашиваешь? — выпаливаю я раньше, чем успеваю взять себя в руки. Мы тут вроде как работать собираемся… Она кокетливо стреляет глазами. — Так. — Я отвлекаюсь от камеры на штативе. — Идея в контрасте — думаю, ты догадалась — и в… М-м-м, прозвучит пафосно, но в отражении души. То есть ты вся такая в чёрном платье с высоким воротником, с гартерами — вызывающе, брутально, — но в душе ты нежный цветочек гипсофилы. Окей? — Проницательно. — Она ведёт пальцами по бархатному воротнику платья, слегка улыбается. Тинт действительно смотрится лучше, чем помада. Ну всё, сейчас я не буду вестись на эти провокации. — Поехали. Как же всё-таки с ней легко работать. Она без подсказок меняет позы, всегда ориентируется на мой ракурс, не лезет руками в лицо, а локтями в камеру. Нет, не все модели так умеют. С точностью опытной актрисы она выдаёт ту эмоцию, которую я попрошу. Испуг, покорность, загадочность, презрение, нежность — как в калейдоскопе. С ней у меня нет ощущения, что я заставляю работать. Что я силой пытаюсь вытянуть из человека то, чего в нём нет. Но и ощущения, что я здесь поставлена тупо по кнопочке клацать, — тоже нет. Мы работаем вместе. — Ты потрясающе работаешь, — честно признаюсь я. — Спасибо. — Она смущается, вроде бы не наигранно. — С тобой как-то легко. — Рада слышать. Неожиданно. И наводит на мысль, что стоит всё-таки попробовать фото с тем, что я взяла с собой просто на всякий случай… — Яна, у меня есть ещё одна задумка. Но я прошу: соглашайся, только если ты действительно не против — не через силу. Окей? — Что за задумка-то? — растерянно хлопает ресницами она. Я ныряю в рюкзак с техникой и достаю тугой свёрток чёрного джута. — Хочу связать тебе руки. — А. — Бровки слетаются в лёгком недоумении. — А драмы в словах было на целую порку. Замираю, судорожно вдавливая пальцы в промежутки джута. — А ты бы и на неё согласилась? — глухо спрашиваю я. — Смотря как бы меня об этом просили. — Она кокетливо склоняет голову и смотрит из-под ресниц. Играет. Дразнится. — Обычно меня об этом просят, — строго отвечаю я. Она слегка пожимает плечами, мол, не хочешь — не проси. Протягивает мне сведённые вместе предплечья. Я вяжу медленно и аккуратно, чтобы на фото точно выглядело красиво. Яна сперва внимательно следит за моими движениями, но вскоре начинает откровенно скучать. Я знаю, как они иногда по часу сидят на укладке, так что не надо мне тут. — Личико попроще сделай, — с усмешкой замечаю я. Она сперва драматично закатывает глаза, переступает с ноги на ногу, а потом, видимо, решает отвлечься. — Ты давно знаешь Сальваторе? — Пару лет. А ты? — Чуть больше полугода. Ездила в Италию на модельный конкурс, он был спонсором. — Дай угадаю: подкатил к тебе? — Со мной по другим поводам мужчины редко общаются, — тоскливо сообщает Яна. — Я ему сразу всё объяснила, но он, видимо, не понял. А потом как-то подкаты постепенно превратились в… м-м, дружбу? Я хмыкаю. Да Сальво просто по кайфу держать при себе такую красивую девочку. Может, даже специально её в «Сад» притащил, чтобы заставить Саида ревновать. — А на кой чёрт ты его дразнила? — Когда? — Когда «ты говорил то же самое пятнадцать минут назад», — я пытаюсь передразнить Яну, но получается у меня плохо. — Он смешно сердится. А сделать мне ничего не может. — Она широко улыбается. — Ну, и на твою реакцию хотелось взглянуть. Вот же… Хотелось ей взглянуть на мою реакцию. — И как тебе? — Я затягиваю последний узел на запястьях жёстко, резко. Она охает, её слегка ведёт. Я осторожно поддерживаю её за локти. — Да никак! — так же по-детски надувает губки, как и тогда. — По тебе ни черта не понятно. — Не выражайся. — Я расправляю конец жгута, демонстрирую его ей. — Смотри, что я от тебя сейчас хочу. Тебя все эти… ограничения… не устраивают. И ты пытаешься освободиться. Зубами. Окей? Она на мгновение вскидывает брови. — Как ты это делаешь? Я подвожу её к окну, чтобы был хороший контровой свет. — Что именно? — Угадываешь, что мне подходит. Я улыбаюсь, перетаскиваю штатив. Отвечаю: — Начинаем. У неё получается даже лучше, чем я себе это представляла. Дерзко, выразительно и одновременно с этим тонко, совсем не вульгарно. Контровой подчёркивает элегантный силуэт, тонкие пальцы, оплетённые джутом нежные предплечья. Это уже очень красиво, а после ретуши — будет шедевр. Я освобождаю её от верёвок. Мы ещё немного фоткаемся, пока не закончилась бронь студии, но уже так — для баловства. Она сидит на полу в этом своём полупрозрачном, расшитом бархатом платье, скинув туфли, закинув голову, и тянет сцепленные руки вверх, ко мне. Я фоткаю сверху, балансируя на стуле. Она вдруг просто улыбается, роняет руки на подол, смотрит мне в глаза. — Так ты попросишь? Я бы её прямо здесь через колени перекинула. Но просить об этом — нет уж. — И не подумаю, — цежу сквозь зубы я и щёлкаю камерой. Выходит очаровательно разочарованное личико. Она встаёт, изящно отряхивает подол, обувается. — Приятно было поработать. Она почти доходит до дверей, а я так и стою на стуле. Наблюдаю, как цокают каблучки, как колышется в такт шагам подол. Решительно соскакиваю, сажусь на стул, откладываю камеру. — Мы не закончили. Яна разворачивается — взметается высокий хвост, сверкают ореховые глаза. Я красноречиво хлопаю себя по колену. Она фыркает и смотрит на меня в упор. Но не уходит. — Ну же. Ты ведь ради этого дразнилась. Иди сюда. Она гордо вскидывает заострённый носик. — В принципе, «иди сюда» можно считать просьбой. Я еле сдерживаю смех. Ну да, ну да. Она скидывает туфли, подходит и легко укладывается мне на колени. Я смотрю на часы: у нас осталось пять минут брони. Нормально. Плевать, если кто-то услышит или даже увидит. Сама виновата. Приподнимаю платье и выдаю десятку звонких, но не очень-то тяжёлых шлепков. Яна периодически айкает, но даже не пытается вырваться. — Ну как, проницательно? — с иронией интересуюсь я. — Не понимаю, о чём ты, — глухо отвечает она. Я хмыкаю, позволяю ей встать, смотрю снизу вверх. Даже такая — растрёпанная, насупленная, с красными щеками — она очень красивая. — Поедем ко мне? Сразу уточню: это не просьба, это предложение. — Я подумаю над этим предложением, — уклончиво отвечает она и уходит переодеваться. Я вызываю такси. *** Прямо с порога квартиры я притягиваю её к себе и целую. Целую, целую, целую — пока мы не оказываемся в спальне. По пути стягиваю с неё белую джинсовку, под которой оказывается то самое полупрозрачное боди. Наконец разрываю поцелуй, роняю её поперёк кровати, нависаю сверху. — Ты была права: эффект зацелованных губ — это красиво. Она улыбается, смело смотрит мне в глаза. — Конечно, я была права. Я всегда права. Такой наглости даже Саид позавидует. И я не знаю, что меня удивляет больше: её дерзость или то, что мне это нравится. Властно оглаживаю талию, чувствую тепло кожи под мягкой сеточкой боди. Веду пальцами вдоль джинсовых шорт. Она внимательно следит за мной. Нет бы закрыть глаза и кайфовать. Пока дают. Я дёргаю за шлёвку: — Снимай. Что, и здесь будет выпендриваться? Будет, конечно. Она улыбается и качает головой. — Кому надо, тот пусть и снимает. Резко расстёгиваю пуговицу и молнию, переворачиваю её на живот, стягиваю шорты и сразу же выдаю пару увесистых шлепков. — Так и лежи. Как удачно, что у неё боди-стринги. Впрочем, какая удача? Кажется, кто-то прекрасно знал, где он сегодня закончит вечер. Я вынимаю из прикроватной тумбы кожаный раздвоенный тоуз, достаточно лёгкий, чтобы познакомиться без жести, и достаточно хлёсткий, чтобы сделать по-настоящему больно. Ещё посмотрим, кто и о чём будет просить. Так, Дина, стоп. Притормози. Я нервно прочищаю горло: — Судя по тому, как ты профессионально провоцируешь, всё с тобой, конечно, понятно. Но, прежде чем мы начнём, я обязана спросить. Ты же знаешь, что делаешь? Она смотрит на меня через плечо, болтает ногами в воздухе. Будто на пляже загорает. Улыбается. — Если ты будешь делать что-то, что мне совсем не понравится, — я скажу «стоп». Хорошо, ладно. Я закатываю рукава рубашки, взвешиваю в руке тоуз. — Можешь пообещать мне не лезть руками под девайс? Она закатывает глаза, явно демонстрируя мне таким образом, что я зануда. — Я вообще ничего не могу обещать. И не надоедает же ей каждой фразой, каждым действием испытывать границы. Будь у меня другое настроение, будь передо мной какая-нибудь другая — я бы уже, наверное, или выгнала, или наделала глупостей. Но эта её лёгкая, совершенно невинная дерзость только задаёт игривый тон. Проблема, которую она пока, возможно, не осознаёт, в том, что пороть я всё равно буду по-настоящему. Я осуждающе цокаю языком, достаю из тумбы широкие кожаные наручники. Сажусь на кровать напротив неё. Она позволяет мне вытянуть её руки и застегнуть наручники на запястьях. Не без колкости, конечно. — Ты все орудия пыток хранишь рядом с кроватью? Удобно: если воры ночью вломятся, можно полицию уже по факту вызвать… Интересно, как бы они отреагировали на поротых преступников? — Она задумывается будто бы всерьёз. Я только качаю головой. Прямо по кровати перелезаю на другой край, силой опускаю её болтающиеся в воздухе ноги, сажусь, кладу руку ей на поясницу. — Я начинаю, Яна, — строго сообщаю я, обозначая, что шутки пора заканчивать. — Не прошло и года, — естественно, язвит она. — Ауч! Конечно, «ауч». Тоуз чертит сразу две выразительные полосы поперёк ягодиц, следом — ещё две, и ещё. Я стараюсь не частить, даю ей подышать. Вернее, возмущённо попыхтеть. — Ты — садюга! — между ударами негодующе выплёвывает она. — Всё сложнее, — спокойно оспариваю я и кладу следующий удар. Как-то не припомню ещё таких сессий. Мне одновременно чертовски это всё нравится и немного жалко её. Но — сама напросилась. Она перекрещивает ноги, брыкается ими — не в меня, просто в воздух, — утыкается лицом в одеяло, резко вскидывается после следующего удара, жалобно сообщает: — Ты мне макияж испортишь! Я еле сдерживаю смех, провожу ладонью по красным ягодицам. Какая же нежная у неё кожа. Похлопываю. — И не только макияж, — возвращаюсь к тоузу. Кожа становится всё горячее, всё краснее, звуки страданий — всё интенсивнее. В конце концов она уходит из-под моей руки, перекатывается на бок, сердито смотрит на меня. — Ну всё, хватит! Я хлопаю себя тоузом по ладони, качаю головой. — Давай-ка обратно. — Мне больно! Я знаю, что ей больно. И уже понимаю, что в порке ей нравится факт порки, а не процесс. Но ещё я знаю, что «хватит» и «мне больно» — это не «стоп». Поэтому я протягиваю руку, властно беру её за плечо и укладываю на живот. Кладу свою ногу поверх её, чтобы больше не получилось так ловко откатиться. Да и брыкаться, в общем, тоже нечего. Конечно, я не собираюсь пороть её до стоп-слова. Но и останавливаться на первом «мне больно» тоже не собираюсь. Тоуз опускается на раздражённую кожу. Яна подтягивает к себе сцепленные наручниками руки, утыкается в них, всхлипывает. Остроумных комментариев больше не поступает. Я вслушиваюсь, всматриваюсь в её реакции и со временем замечаю, что она тоже словно концентрируется на самой себе, на своём теле. Я заканчиваю медленно, чтобы не вырвать из этого состояния. Постепенно заменяю боль — лаской, позволяя ей успокоиться, переключиться. И только потом, когда не слышу больше всхлипов, переворачиваю на спину, целую, расстёгиваю наручники, стягиваю боди.