К ноге! Дай лапу! Голос!

— Скажешь, когда поворачивать? Развалившийся на соседнем сидении Минги отрывается от столь пристального разглядывания игрушечной собачки с качающейся головой на панели автомобиля и выгибает бровь, предварительно пару раз моргнув в недоумении. Целый час молчаливой поездки даёт о себе знать. Поначалу Юнхо казалось, что Минги вообще спит, заткнув уши наушниками, но уже спустя пять минут заметил, что в них ничего не играет и тот просто сидел, отвернувшись к окну. Весь какой-то зажатый и задумчивый. В машине до сих пор стоит восхитительный запах, доносившийся с заднего сиденья. Ещё тёплый пакет, в котором лежат подъетые кусочки жареной курицы, спрятан под двумя мешковатыми куртками. Выбрались они в путь-дорогу не просто так: Минги вчера позвонил и сказал, что после смерти бабушки из её дома в деревне нужно перевезти кое-какую мебель. Юнхо даже не стал вдаваться в подробности и напрямую заявил, что в его авто войдёт всё, кроме двухметровых холодильников и неразъединимых шифоньеров. Он мог легко отдать ключи Минги и почти не переживать за свою машину, но всё же поехал с ним, потому что помнит, как тяжело младшему далась потеря родного человека. Да и тем более, может, ему понадобится помощь в физическом плане. Юнхо не так близок со своей семьёй: звонит от силы раз в месяц, и то, если что-то срочное спросить. Минги это знает, как никто другой. А также знает, что он к нему неровно дышит. Любит как собака кость. Минги утвердительно мычит на прозвучавший едва ли не в пустоту вопрос и снова впивается взглядом в рыжего пёселя. Не в того, что за рулём улыбается, а в того, что всё неустанно кивает. Заметив этот немигающий взор, Юнхо толкает рычаг коробки передач вперёд и невольно смеётся, задавая очередной вопрос: — Скучаешь по своему пушистику Юджину? — тут Минги хмурится буквально на секунду, но не подаёт вида. Юнхо невдомёк, что этого так называемого «пушистика» нет на свете уже второй месяц. Слишком неугомонный был. — Ты его мне сто лет не показывал. Я так скоро начну ревновать. Как он хоть? — Юнхо, не болтай, ты проехал поворот! — вовремя спохватывается Минги, переводя тему, и Юнхо резко выворачивает руль, словно они вот-вот сейчас собьют выскочившую на проезжую часть из лесополосы косулю. А Юнхо-то в разы лучше слушается всяких четвероногих и породистых. C этим согласен и пластмассовый пёс на панели. Но и по приезде на место Юнхо не замолкает, кутаясь в шуршащую серую куртку и протягивая Минги бумажный пакет, на котором местами проявились жирные пятна. — Может, сначала поедим, а потом всё затолкаем? Нам же хватит на всё про всё пару часов? Не хочу в ночь ехать, знаешь ли. Кстати, в этом доме есть отопление? Он всё болтает и время от времени грызёт куриную ножку, пока пыхтящий Минги трясущимися от холода пальцами пытается всунуть слегка поржавевший на краях ключ в разъём, открыть и снять ледяной замок с двери веранды, успевая пожалеть, что решил выбрать для такого день именно в зимние морозы, но тем лучше, в каком-то смысле. — Вот сходи и проверь рубильники, будь добр, — презентабельно распахнув примёрзшую внизу дверь, Минги стучит по ней и отряхивает обувь от снега. Юнхо делает так же, а после на пороге выпрыгивает из своих башмаков и в белых носках шлёпает по холодному полу. — Всё для тебя, Ги! — раздаётся в недрах пустующего уже не первый месяц дома. Как же легко он клюнул. Минги закрывает за собой дверь и заходит на кухню, где Юнхо, всё ещё в куртке, тянется к электрическим предохранителям, которые и так все подняты вверх. — Не понимаю. А потом он оборачивается и видит Минги со сложенными на груди руками посреди комнаты. Его взгляд кажется непривычным, будто он что-то знает, но специально не говорит, и Юнхо считает, что тот с ним нарочно играет, наконец догадываясь. — Точно, — он обходит Минги, открывая за ним дверь в кладовую, и несколько раз оглядывает стену с двух сторон. — А где выключатель? Ищет как собака палку. Юнхо делает шаг в маленькую, на первый взгляд, и тёмную каморку, ощупывая всё вокруг, как вдруг впотьмах случайно задевает угол какого-то шкафа. Внезапный болезненный стон будто пробуждает в Минги что-то недоброе — он незаметно хватает со стола увесистую сковороду и в один миг оказывается за Юнхо. Пока тот держится за ногу, жалуясь на боль, Минги подкрадывается ближе и бьёт сковородкой по виднеющемуся в темноте светлому затылку. С более тихим стоном Юнхо падает на пол, теряя сознание. Минги злобно улыбается, наклоняясь над бездыханным телом, и проводит по его густым волосам. — Плохая ищейка, — со смешком фыркает он, сжимая в кулаке блондинистые локоны.

***

Первое, что чувствует Юнхо, — это холод, а потом головокружение. Первое, что видит, — мрак, и только через минуту фокусировки тусклую щель под дверью. Последнее, что помнит, — оглушительный звон над ухом, а следом пустота. Минги… Юнхо тотчас поднимается на руках, упираясь ими в пол и морщась от гула в голове, и подтягивает ноги к себе, чтобы услышать ещё один звон. Звон цепей. Оковы обвиты вокруг обеих лодыжек, и цепь от них одна. Юнхо проводит по ней до стены и понимает, что та в кольце и попеременно регулирует свою длину. Если одна нога отступила слишком далеко к двери напротив, то вторая прибьётся назад к стене. По спине проносится дрожь, словно по позвоночнику провели электрический ток. Что за существо так неожиданно его вырубило, закрыло в кладовке без намёка на освещение и оставило лежать прикованным на полу? Сначала Юнхо сходится на мысли, что за ними всю дорогу следили и в итоге пробрались в дом, и он первым попал под раздачу. А что тогда с Минги? Он не может его потерять. Тревога начинает бить с новой силой, проникая под рубашку через воротник и отражаясь в быстро бегающих, карих глазах. Юнхо прищуривается в надежде рассмотреть хоть что-нибудь в кромешной темноте, кое-как дотягивается до основания шкафа, в который не так давно врезался (кстати, сколько уже времени прошло с того момента?), и приходит к выводу, что комната наполовину пустая. Это было сделано специально? А если всё-таки попытаться разбежаться и вырвать то кольцо в кирпиче? Что есть силы рванув к двери, Юнхо плашмя падает, едва ли не разбив себе лицо, и садится на принявшие удар колени. Страх как таковой отступает на задний план, уступая место непреодолимому желанию выбраться отсюда, вырваться из пут и найти Минги. Ему наверняка не легче! На самом деле он же такой пугливый, мнительный и нерешительный! Юнхо, стиснув зубы, в очередной раз дёргает на себя цель и чертыхается, принимаясь ползать, насколько это возможно, в поисках какого-нибудь подручного средства. Кричать на помощь он не видит смысла, ведь так можно привлечь похитителя, и что произойдёт после этого, одному Юджину известно. Не найдя ничего подходящего, точнее в принципе ничего не найдя, он прислоняется к холодной стене и прижимает к себе колени, погружаясь в мысли о том, что делать дальше, параллельно с этим пытаясь расцепить оковы, у которых явно есть ключ. Как вдруг вздрагивает от раздавшихся стуков и скрипа неподалёку — шаги. Юнхо перестаёт дышать, стараясь не шуметь, и настораживается, готовясь, чуть что, дать отпор обидчику. Шаги затихают перед дверью кладовки. Та распахивается, отбрасывая свет в её темноту и открывая фигуру Минги. В его руках металлическая тарелка и фонарик, что он включает, перед этим закрывшись изнутри и спрятав ключ. Он светит им на шокированного и резко съёжившегося от белого луча Юнхо и, отставив миску на полку того, что казалось Юнхо шкафом, подходит чуть ближе. Всё равно знает, что до него не дотянутся никоим образом. — Наконец-то ты очнулся, — низким, едва знакомым, жутким голосом. — Хороший мальчик. Минги смотрит вниз на Юнхо, сжимающего в одной руке цепь со страхом и неуверенностью на лице, и хмыкает от промелькнувшего в голове каламбура — оцепеневший Юнхо на цепи. В этот момент мир Юнхо рухнул. Он затравленно глядит на Минги, не в силах не то что что-то сказать, банально моргнуть не может от неверия, что перед ним стоит именно Минги. Со злорадной ухмылкой. Ставящий ему миску костей как вшивой дворовой псине. — Придурок, ты что устроил?! — Юнхо отшатывается от тарелки, передвигаясь ближе в угол, но цепи на лодыжках не дают ему далеко сбежать, потому он оставляет одну ногу у кольца, а сам отползает назад, не спуская с Минги глаз, и произносит со всей серьёзностью в голосе: — Я тебе не собака. С ума сошёл? Что ты удумал? Неужели он совсем не знает Минги? Тот вертит в руках фонарик, от света которого уже начинает рябить в глазах, и теперь делает акцент на своём выражении лица. Оно полностью и кардинально противоположно тому, с каким он сюда вышёл. Нет ни насмешливости, ни ехидства, ни непринуждённости — одна лишь озлобленность. Минги быстрым движением ноги опрокидывает миску и светит на рассыпавшееся по полу её содержимое, а у Юнхо тошнота подступает к горлу. Он принёс ему на ужин кости курицы, которую они ели в поездке. Как давно он всё знал и спланировал? Узрев настолько яркую, внезапную и агрессивную реакцию и так и не получив ни одного ответа на свои вопросы, Юнхо решает попытаться снова, но более дипломатичным путём. — Давай просто поговорим? Зачем ты это делаешь? Ты так хочешь пошутить? — по мере того, как он пытается воззвать к лучшей натуре Минги, Юнхо постепенно успокаивается, сталкиваясь с его неменяющимся пристальным взглядом. — Освободи меня, пожалуйста. Из всего потока слов Минги цепляется лишь за последнюю фразу и сразу же растягивает губы в лёгкой улыбке. По крайней мере, Юнхо хочется верить, что это улыбка. — Ах, мой верный друг нервничает? — Минги вновь звучит по-обычному и естественно. На секунду действительно кажется, что весь этот спектакль оказался просто неудачной шуткой. Кажется ровно до тех пор, пока он не приближается, не кладёт свою большую ладонь на голову Юнхо и не треплет его по волосам, проговаривая сквозь зубы: — Не нужно умолять о свободе, щенок. Минги держит включённый фонарь около левого плеча, обращая его вниз, чтобы не бить ярким светом в поблёскивающие глаза Юнхо. А им есть, от чего поблёскивать. Юнхо уже не понимает, кто перед ним. Глупо прикалывающийся лучший друг, кровожадный убийца с изощрёнными представлениями или поехавший ублюдок за личиной любимого человека, которому, как Юнхо думал, он мог доверить всю свою жизнь и подарить целый мир. Он бы никогда не подумал, что такое возможно. — Минги… — тихо зовёт он, отрицающе качая головой и прижимая руку к дрожащим губам. — Это же я, Юнхо. Мы с тобой вместе почти десять лет, забыл? Но создаётся впечатление, что Минги его вразумительные речи по боку. Конечно, учитывая его бредовое состояние и этакую одержимость, очевидно полагать, что всё останется незамеченным, и он продолжит рассматривать Юнхо как домашнее животное. От этого осознания Юнхо внутренне кипит в негодовании. — Видишь ли, у меня потерялся питомец, и мне захотелось нового, — как-то не слишком печально произносит Минги, медленно переходя от головы к мокрой щеке Юнхо. — Но я же совсем недавно тебе дарил Юджина, золотистого ретривера. — Я хотел тебя, ты мой золотистый ретривер. В какой-нибудь другой ситуации, если бы Минги сказал ему такое напрямую в лицо, Юнхо бы был вне себя от счастья, ведь тот наконец ответил ему взаимностью. Почти десять лет тайных воздыханий, ночных рыданий в подушку, готовности в любой момент сорваться туда, куда его позовёт Минги, двусмысленных подколов и ничего дальше невинных поцелуйчиков в лоб. Юнхо переполняют разного рода эмоции: от крайнего удивления в заполненных слезами глазах к раздражению, от болезненного ощущения бешено стучащего сердца к отвращению. — Что? — он явно не ожидал от самого себя такой реакции, но он слишком сбит с толку окружающей его обстановкой. Уже не хочется верить ни единому слову этого человека. — Что ты сделал с Юджином? — отчаянный вопрос повисает в воздухе тяжёлым, неподвижным грузом. Воцаряется гробовая тишина, что в конце концов нарушается, и Юнхо негодующе выпаливает: — Отвечай! — Если продолжишь себя так вести, вскоре присоединишься к нему. Минги резко перемещает руку с горячей щеки Юнхо, берёт его за подбородок и видит написанный на его заплаканном лице самый настоящий ужас, который в долю секунды сменяется гримасой ненависти. Юнхо со злостью отмахивает от себя чужие пальцы, едва ли не рыча, чем вызывает в каком-то смысле одобрение со стороны Минги. Не всё так просто — хотя от всегда покладистого, участливого и безотказного Юнхо он ждал немного другого. — Я понимаю, тебе тут не нравится, непривычно, но ты быстро освоишься, малыш. Ты же не хочешь вечность сидеть в чулане на цепи? — Минги выпрямляется, делая пару шагов назад, и смеётся на попытки разгневанного и одновременно с этим шмыгающего носом Юнхо дотянуться до него. — Одно скажу точно: ты отсюда больше не уйдёшь и будешь сторожить свой новый дом. В ярости Юнхо сильнее дёргает цепи, пытаясь освободиться, под заинтересованный взор Минги, наблюдающего в открытом дверном проёме. Он пытается закричать, но не может издать ни звука из-за осевшего на языке горького разочарования, потерянности и предательства. Вместо этого он свирепо смотрит на Минги, пытаясь одними глазами сказать ему, что он абсолютный монстр.

***

Даже бурлящая внутри него ярость не в силах согреть окоченевшее тело. Юнхо может сказать, что уже несколько часов не чувствует пальцев ног, но не знает точно, его действительно так трясёт либо от холода, либо это всё потрясение, ударившее в самое незащищённое место — сердце, потому что единственный, кто мог его уберечь от всех угроз и невзгод, самолично нанёс непоправимый ущерб. И ещё не знает, что больше чувствует — обиду вперемешку с болью или безграничную злость. Всё-таки из-за колошматящего озноба и всплывающих мыслей Юнхо не может заснуть, просто чтобы потом проснуться после этого слишком реалистичного кошмара. Сколько бы раз он себя не щипал, сколько не хлопал по щекам, сколько не говорил себе, что происходящее с ним ненастоящее — ничего не помогает избавиться от навсегда отпечатавшегося в памяти и ещё свежего образа раздражённого Минги перед глазами. Юнхо лежит на полу, отвернувшись к стене, подложив одну руку под голову и другой держась за её локоть, и глядит туда, где вроде как находится злосчастное кольцо с цепью, служащее прямой преградой к возвращению к нормальной жизни. Вот только будет ли эта жизнь всё такой же нормальной без Минги? Что-то подсказывает, что из этого дома и его двора они оба больше не выйдут прежними. Он слышит, как в какой-то момент открывается дверь, и ничего не делает, лишь слегка вздрагивает от внезапно вошедшего в кладовку тёплого воздуха с кухни и всё. А секунду спустя в него прилетает какая-то тряпка размером с полотенце. Но это не полотенце — обшарпанный задохшийся коврик, и от него несёт сыростью. Юнхо понимает это, переворачиваясь на спину и поднимая его с себя, дабы на свету разглядеть, что за подачка, но тотчас пересекается взглядом с нависшим над ним Минги. С широкой презрительной улыбкой на лице. Юнхо прикладывает все имеющиеся силы, чтобы не разрыдаться. Он в ужасе смотрит на него, удивляясь, почему с ним обращаются как с собакой. Когда он настолько сильно провинился перед Минги, что он решил так жестоко отыграться? Юнхо не положит этот коврик под себя и не свернётся на нём как пёс. Нет, ни за что! Он подтягивает износившееся и вонючее тряпьё поближе к себе и накрывается им с плеч до щиколоток. Он дрожит от страха, гнева и унижения, а Минги продолжает стоять с той же презрительной улыбкой, пока Юнхо не перестаёт подрагивать.

***

Что Юнхо закрывает глаза, что открывает — каждый раз видит одно и то же. Чёрное, неопределённое, пугающее. Он даже не уверен, что проснулся, потому что ровным счётом не поменялось ничего. Наутро, оставляя дверь открытой нараспашку для света, Минги снова появляется в каморке, но уже с бутылкой воды и другой тарелкой с выглядывающей из неё ложкой и ставит их на пол, недалеко от Юнхо, завернувшегося в потрёпанный коврик. Тот слышит его грузные шаги, слышит звон посуды, буквально слышит, как Минги хочется в голос рассмеяться от столь забавного зрелища около своих ног. Юнхо не удостаивает его взглядом, наоборот плотнее прижимает к себе коврик почти в защитном жесте. Он закрывает лицо сырым уголком, пытаясь заслониться от всего света и не встречаться с Минги. Больше невыносимо смотреть этому человеку в глаза, если это вообще человек. Ему не нужно ничего от Минги. Он знает, что это еда, но не поворачивается и не притрагивается к ней, крепко зажмурившись и оставаясь неподвижным. Он не покажет свою слабость перед Минги. Так повторяется первый день, второй, но на третий Юнхо едва ли не загорается от идеи расцарапать себе руки в кровь и вскрыть вены. Он безумно хочет есть и пить, но кое-как может поднять взор на пришедшего в чёрт знает какой раз Минги. На Минги в серой кофте с тарелкой в одной руке и с розгой во второй. Юнхо думается, что лучше бы это было полено или та самая пресловутая сковородка, которой он его огрел изначально. Лучше бы ударил посильнее. Но Юнхо так просто не сдастся. Только не Минги. Превозмогая дикую слабость во всём теле, тошноту от застоявшейся желчи и отвращение к персоне бывшего лучшего друга, — а иначе он его по-другому назвать не может — он поднимается с пола и садится на ноги. И тут вспоминает про палку у Минги, длинную тень которой видит сбоку. Это он так намеревался добиться от него какой-то реакции? Юнхо тихо ухмыляется, что вновь заставил его разочароваться, ведь встал сам без чьей-либо помощи и тяжёлой руки. Однако у Минги есть преимущество в плане силы и контроля, и Юнхо полностью в его власти. Юнхо невыразимо слаб, отчаянно голоден и хочет пить. В конце концов физически сломлен. Даже бить не пришлось — он самостоятельно привёл себя в состояние нестояния. Минги понравилось наблюдать за страданиями Юнхо, пока тот неподвижно лежал несколько дней, отказываясь есть и пытаясь отгородиться от окружающего мира затхлой тряпкой. Понравилось выжидать, испытывать границы его возможностей на прочность, смотреть, как далеко он зайдёт и со скольким сможет смириться, прежде чем сломается. Минги отставляет бутылку воды и тарелку с едой подальше с целью ещё больше его помучить. Хотя еда — это громко сказано. Ему интересно, насколько съедобным покажется Юнхо подгоревший рис со дна кастрюли. Собаки же непривередливые создания, так ведь? Глубокая керамическая тарелка и вода находятся вне пределов досягаемости, слишком далеко от Юнхо и слишком близко к Минги. Так, чтобы до них нельзя было дотянуться, — это кажется наказанием. Юнхо прикрывает глаза, старается не двигаться и не произносить ни слова, хотя умирает с голоду. И ежу понятно, что Минги ждёт, когда его попросят о помощи. Но после нескольких минут напряжённой тишины он больше не может этого выносить. — Да ладно, Минги, это уже перебор, — хрипит Юнхо, не удосуживаясь поднять взгляд, а просто глядя на кашу около ног Минги. Говорить предельно больно, горло жжёт после долгого молчания и бездействия, слова звучат неубедительно и совсем не ровня низкому тембру Минги. Он раздражён и измучен, но мало что может сделать, поэтому пытается урезонить Минги. Притом не хочет казаться слабым или слишком отчаявшимся, что получается похуже. Трудно найти баланс, когда пытаешься вести с ним переговоры. — Перестань, я правда хочу есть! Минги слегка улыбается, наслаждаясь этим маленьким представлением, и всё же подвигает миску ногой. Юнхо почти может дотронуться. Если он протянет руку ещё немного и подастся вперёд, он сможет схватить её. Но только заметив движение Юнхо к себе, Минги снова слегка отодвигает тарелку и едва ли не наступает ему на пальцы. Для него всё это откровенная и жестокая насмешка, и он наслаждается каждой секундой этой извращённой игры. Уткнув дрожащую ладонь в холодный пол, Юнхо опускает голову, позволяя чёлке упасть на глаза. Минги зашёл с ним достаточно далеко, и ему пора действовать. Юнхо прекрасно понимает, что если сейчас промолчит, Минги продолжит издеваться активнее, сильнее и изощрённее, потому делает глубокий вдох и спрашивает самым вежливым тоном, на который способен: — Минги, можно мне, пожалуйста, поесть? Юнхо мог бы даже упасть ему в ноги и попросить помочь, что было бы крайне унизительно. Становится тошно от мысли, что он вынужден умолять, что более чем унизительно перед Минги. Лицо Минги вытягивается в удивлении, и Юнхо успевает заметить эту смену настроения. Будто перед ним оказался тот самый его родной и любимый Минги, с которым они прожили всю жизнь бок о бок. И, видимо, именно эта часть его сущности через мгновение наклоняется и пододвигает миску чуть ближе. — Спасибо, о добрый и милосердный Минги, — добавляет Юнхо притворно-смиренным тоном, что мгновенно исчезает, и быстро хватает бутылку с водой и тарелку, прижимая к себе, чтобы уже в следующую секунду поморщиться от ударившего в нос запаха гари и вида среди белой густой рисовой каши чёрных ошмётков. — Посмотри, как низко ты пал, — раздаётся голос Минги совсем близко, от чего Юнхо резко вздрагивает. — Ты действительно хотел съесть это? Юнхо выпросил объедки, как трогательно. Минги смотрит на него сверху вниз с полным презрением. Наполовину опустошив бутылку, Юнхо не думая проглатывает ложку за ложкой, стараясь не обращать никакого внимания на причитающего над ухом Минги о том, что можно так не торопиться, чтоб не стошнило, что это изначально его еда, пусть и отвратительного вкуса и качества, что он не заберёт её у него, но Юнхо уже не верит ему. Всё, что говорит Минги, это пустой звук, раз для него все прошлые обещания, клятвы и заверения ничего не значат. — Я знал, что за еду ты сделаешь всё что угодно. Это осознание сильнее всего бьёт по Юнхо, да так, что последние пару ложек уже не лезут в рот, а каша просится обратно. Он никогда не думал, что опустится до такого, что катализатором подобного поведения станет Минги и его больная и необоснованная реальность. Почувствовав его прямо рядом с собой сбоку, Юнхо обессиленно и от этого громко ставит керамическую тарелку на пол и закрывает лицо ладонями, изо всех сил впиваясь в светлые волосы. Юнхо чувствует себя совершенно безнадёжным и, наконец, достигает своей критической точки, когда Минги произносит: — Ну, и где же твоя благодарность, щенок? Обычно же после еды собака любит ласкаться и тереться о хозяина, чтобы показать благодарность, да? Почему Юнхо так не делает? Юнхо крепко зажмуривает глаза и пытается просто дышать, сохранять спокойствие и не поддаваться безжалостным словам, которые так или иначе пробивают его и без того хлипкую защиту. Он ломается с измученным и побеждённым стоном и кладёт руки на плечи Минги, слабо сжимая их и пытаясь оставаться в сидячем положении. — Пожалуйста, Минги, хватит. Что с тобой? Почему ты так себя ведёшь? Я не щенок! Прошу, не называй меня так! Это наоборот свернуло его с нужной дороги. В момент слабости и поражения Юнхо заливается слезами и молит Минги о пощаде, но лицо напротив холодно и бесстрастно. До Минги уже не достучаться. В его сердце не остаётся сострадания. Он не верит. Он устал от всей этой лжи, наигранности и пустых сцен послушности. Устал от того, что Юнхо пытается манипулировать им и нарушать все до единого его правила. Минги неприязненно сбрасывает его ладони с себя и поднимается, возвышаясь над сокрушённым телом на полу. — Трусливая шавка, — ни грамма жалости или сочувствия, а только свистящий звук розги над головой. Первый вскрик не удаётся подавить, и он вырывается из саднящего горла болезненным воплем. Упавший на бок Юнхо прикрывает голову руками, прикусывая губу, и не видит ничего, кроме размытых от не останавливающихся слёз чёрных пятен. Один за другим острые удары пронзают кожу через лёгкую рубашку. Боль ощущается везде: на согнувшихся длинных ногах, что слишком быстро оказываются исполосованы красными ожогами, на спине, дёргающейся от каждого удара и защищённой лишь одной тонкой тканью, на руках, буквально прилипших к голове и с силой сжимающих спутанные волосы, чтобы хоть как-то отвлечься. Глаза Минги серьёзные, но не лишены эмоций. Отнюдь в них горит огонь… пламя ледяной, злобной ненависти. Минги ни разу не отводит взгляда от Юнхо, сосредоточившись на объекте наказания, впитывая каждый крик и каждый всхлип. И вид унижения Юнхо вызывает у него искреннее желание рассмеяться под частый лязг натягивающихся цепей. Ровно после десяти взмахов розгой Минги выкидывает её из кладовки в открытый проём и, переведя дух, садится на корточки перед тяжело дышащим Юнхо, даже не пытаясь скрыть довольную своими деяниями улыбку. — Одумайся, щенок, пока не поздно. Того ещё очень сильно трясёт, и Минги прислушивается к его судорожным вздохам, за которыми скрывается тихая истерика. Внезапно вся бессердечность во взгляде пропадает, словно её потушили на секунду промелькнувшие слёзы сожаления, а ладонь, что ещё пару мгновений назад сжимала жалящий прут, аккуратно и подозрительно нежно берёт за локоть, дабы убрать замершие в оборонительном жесте руки от головы. Получается, но не с первого раза, и то одну левую. Теперь Минги открыт обзор на перекошенное от мучительной боли, бледное и заплаканное лицо в полумраке каморки. Он осторожно касается взъерошенных волос, будто это свисающие уши его золотистого ретривера, и проводит по мокрой и едва ли не раскалённой щеке, останавливаясь здесь. Минги разочаровывается в своём верном Юнхо, который всегда и во всём ему помогал, а теперь не хочет становиться его пушистым защитником. Юнхо не пытался отстраниться, дёрнуться или зажмуриться, ведь уже нельзя ничего точно ожидать. Даже прикосновений пальцев Минги он вообще не чувствует. В мыслях абсолютная пустота, а в теле — ломота и жжение. Он просто глядит перед собой потерянным взглядом, стиснув зубы. Не получив никакой нужной реакции, Минги вздыхает и идёт к двери, бросая напоследок: — Я не хочу тебя наказывать, но твои действия были непростительны. Так что, если хочешь избежать этого, стоит проявить хоть каплю благодарности и послушания. Юнхо чудом не тошнит после пережитой пытки.

***

Малейшее движение причиняет боль, а тело покрылось тёмными синяками, некоторые из которых чёрного или синего цвета. Но Юнхо этого не видит, к счастью или к сожалению. Он чувствует себя измождённым и безжизненным, и ему с трудом удаётся оставаться в сознании и держать опухшие глаза открытыми. Болит всё, а дышать практически невозможно от несдерживаемых рыданий, которые всё никак не остановятся. Минги наконец возвращается спустя много часов с фонариком и видит Юнхо, лежащего в жалком, почти бездыханном состоянии на коврике. Неужели он всё-таки смирился со своей новой жизнью? Юнхо же считает иначе — так легче пострадавшей спине. Минги замечает пустую тарелку из-под риса и бутылку без крышки. По всей видимости, у Юнхо настолько сильно дрожали руки, что он попросту не смог её закрутить или та выпала и укатилась в непроницаемую темноту. Нависнув над лежащим в позе трупа Юнхо, Минги оценивающе пробегается по нему взором и, схватив за холодное запястье, тянет на себя вверх. — Сядь, — небрежно приказывает он и где-то в глубине разума понимает, что даже в таком состоянии его тело всё ещё великолепно. — Почему тебе так трудно? Неужели не можешь сделать настолько простую вещь? Я так много прошу, м? Ответь мне, щенок. И не делай вид, что умираешь! Не нужен мне ещё один мертвец. Тот не сразу распахивает глаза, и не намериваясь отвечать на поток слов, за которым вовсе не следил. Что на этот раз взбрело в голову Минги? Что он собирается делать дальше? По инерции и с подачи Минги Юнхо вынужден подчиниться, сгибаясь над своими ногами, иначе десятью взмахами розги не отделается. И тут же ощущает натяжение израненной кожи на спине, словно его подожгли заживо, несмотря на промозглый холод вокруг. Только сейчас он замечает в руке Минги какой-то бутылёк и вату, которые тот ставит около себя и присаживается перед ним. Светя фонариком в пол, Минги тянется к пуговицам на воротнике рубашки Юнхо, что уже далеко не первой свежести, стала на несколько тонов темнее и в некоторых местах порвана, и Юнхо, даже будучи в угнетённом состоянии, вдруг резко отдёргивается назад, дабы сохранить какую-никакую дистанцию. Именно в этот момент он сталкивается взглядом с настороженным Минги, чья рука зависла в напряжённом воздухе между ними и в любую секунду может сжаться в кулак для размашистого удара по лицу. Но этого не происходит. — Повторюсь, мне не нужен ещё один мертвец, — низко говорит Минги и более настойчиво цепляется за ткань, придвигая Юнхо ближе к себе и свету. После этого предостережения он ничего не может сделать, кроме как тихо вздохнуть и отвести взор на кирпичную стену, пока Минги быстрыми движениями расправляется с мелкими пуговицами. Становится холоднее. Тело враз покрывается неприятными мурашками и теперь чувствительнее привычного от кусачего низкого градуса в кладовке и открытых ран. Минги пристально следит за каждой эмоцией, за каждым вдохом, за каждым движением на лице Юнхо, снимая с него рубашку, и берёт его руки в свои, вытягивая, и тут Юнхо полностью закрывает глаза. Он не хочет видеть ни результат побоев, ни омерзительной ухмылки Минги, ни его попыток казаться любезным и заботливым. Но пальцы Минги тёплые, такие знакомые, и это нельзя отнять. Юнхо до сих пор не верит, что этими мягкими пальцами он запросто может убить его по первому маниакальному зову. На левой руке виднеется много красных полос от прута, но они не кровоточат, в отличие от тех, что на спине. Оказавшись позади Юнхо, Минги водит белым лучом фонарика по избитой коже и внимательно осматривает, мысленно прикидывая, чем ещё готов пожертвовать Юнхо из-за своего непослушания. Все шрамы и синяки предстают во всей красе, и из одной раны сочится алая кровь. Минги прищуривается — не как врач, а как хищник, — и почти бесшумно хмыкает, притрагиваясь к блестящим ярким капелькам. Прикосновение смелое и решительное, но всё же… нежное? На мгновение он колеблется, но быстро выбрасывает эту мысль из головы и хватает вату. Юнхо старается молчать и не двигаться в надежде удержать хоть какое-то достоинство и самообладание, но боль и неуверенность чрезвычайно затрудняют ему контроль над своими эмоциями. Всё сливается воедино: беспокойство, дискомфорт, смущение, даже ужас, — неизвестно, что Минги сделает дальше. Он знает, что у него нет другого выбора, но, тем не менее, это кажется навязчивым. Прижав к сжимающемуся от холода животу исполосованную руку, Юнхо прикусывает нижнюю губу, ощущая на своей коже что-то мокрое и мягкое. Это странно успокаивает. Как вдруг у Минги появляется идея. Он встаёт, закончив с обработкой, и с фонариком отходит к шкафу. На этом Юнхо отмирает, пару раз моргнув, и принимается водить руками около себя в поисках рубашки. Пусть та и нисколько не согревает, зато он перестанет чувствовать себя неловко. — Ах, знаешь, я тут подумал… — насмешливый полушёпот слышится прямо над ухом, и слишком внезапно эти мягкие пальцы сжимаются вокруг запястий Юнхо за спиной. Растянув губы в озорной улыбке, Минги начинает осторожно, но крепко связывать их вместе. Юнхо инстинктивно пытается противиться, шипя, отбиваясь и извиваясь, но мощная хватка не даёт много двигаться. Из-за этих порывистых телодвижений Минги не удаётся затянуть узел, пока Юнхо не теряет равновесие и падает назад на него. Он резко вдыхает от страха, потому что чувствует крепкое тело Минги так близко к своей спине, а из-за связанных рук всё сопротивление сходит на нет. Благодаря тому, что Юнхо по своей же глупости сбит с толку, верёвку спешно и туго обвязывают. Минги не может не воспользоваться ситуацией. Любит же Юнхо собственноручно рыть себе могилу с руками за спиной. Можно было предугадать всё что угодно, но на такой исход событий Минги не рассчитывал. Он поднимает голову, позволяя Юнхо откинуться на своё плечо, и проводит носом по податливой и доступной шее, глубоко дыша. Юнхо целиком и полностью в его власти. Минги сжимает его холодные ладони в неком утешительном жесте одной рукой, в то время как второй тянется вперёд, стискивая пальцы на шее, тем самым удерживая с обеих сторон, и после получения взволнованного стона припадает горячими губами к прохладной гладкой коже. Щёки Юнхо тотчас вспыхивают, а сам он едва ли не плачет от беспомощности и отчаяния, в очередной раз дёргая руками в знак протеста. — Н-нет! — на выдохе произносит Юнхо и порывисто подтягивает себя вперёд, подальше от Минги, его жадных губ и напускной нежности. Тот даже не выглядит расстроенным, словно его злодейские планы совсем не нарушили, относит к шкафу вату с перекисью и возвращается к Юнхо, который не то пытается перевести дыхание после очередного потрясения, не то трясётся от холода и сжимается весь. А ведь планы идут лучше некуда. Посветив фонариком на съёжившегося Юнхо, Минги оказывается перед ним и делает вид, что слегка поправляет его волосы, пальцами разделяя и убирая с удивлённого лица мешающие прядки. И как после всего произошедшего он может вести себя, словно ничего не было? Юнхо потерян. К чему этот внезапный прилив доброжелательности? Стоит ли этому верить? В голове мелькают слова Минги: про Юджина, про благодарность, про ещё одного мертвеца. Не нужно быть гением, чтобы сложить эти слагаемые вместе и получить однозначный вывод. — Значит, всё-таки ты убил Юджина, — сухой факт, озвученный его самым последним и ярым противником. «И как я раньше не замечал твоего сумасшествия?» Юнхо между бороться до конца, что буквально равно быть избитым до самой смерти из-за необузданного гнева Минги, и подыграть с целью просто выжить и, если посчастливится, выбраться отсюда живым выбирает второе. Хоть он совсем не готов наивно верить, что Минги пойдёт на уступки. Он в целом не верит Минги и в то, что выйдет из этого чулана невредимым. Тихо вздохнув, Юнхо заставляет себя поднять взгляд и пересечься с Минги, который держит свои пальцы в его растрёпанных волосах. Больше никто из них ничего не делает, словно ждут, что вот-вот что-то произойдёт. Оно происходит. — Мне всегда было интересно… у животных есть эрогенные зоны, и ты не исключение. И речь даже не о слабых местах. Руки Минги плавно скользят по вискам Юнхо вверх, теряясь в золотистых прядях. Всё же с первого дня они изрядно потеряли свою мягкость и шелковистость. Минги берёт несколько спутанных локонов и слегка растирает их между пальцами, мягко улыбаясь самому себе. Как будто он почти восхищается ими. Такие светлые, пушистые, висячие… При туском белом свете от фонарика на полу не менее бледный Юнхо замечает подозрительный огонёк в заинтересованных глазах напротив. Они полностью погружены в странный и никак не внушающий доверия процесс, что он забывает мысль о том, что должен как-то положительно реагировать. Вместо этого хочется спрятаться не только от немигающего взора, как и от всего мира. Вдруг Минги проводит ладонями по ушам, кончиками пальцев задевая и слегка царапая кожу за ними, и в этот момент Юнхо непроизвольно вздрагивает, резко вдыхая и мысленно проклиная себя. Тело на холодном воздухе да ещё и под касаниями Минги слишком податливо и чувствительно, что Юнхо даже и не нужно притворяться. Он и без того сдаёт себя с потрохами. — Так тебе нравится за ушами, как настоящей собаке? — звенит вполне риторический вопрос совсем близко. Юнхо искренне хочет прорычать, дёрнуться или выругаться, но в горле собирается непроходимый ком, руки всё ещё связаны за спиной, а в мыслях роятся всяческие оскорбления в первую очередь в адрес себя и собственного бессилия. Он ничего не может сделать, чтобы помешать Минги, так что вынужден отпустить ситуацию, которую так усердно старался контролировать. Но усерднее всего Юнхо старается выдержать взгляд Минги, прикованный к своему растерянному лицу. — Улыбнись, щенок, я же делаю тебе приятно, — едва слышно усмехается Минги, продолжая лишь сильнее забираться в волнистые светлые волосы и круговыми движениями спускаться к открытой коже, и явно видит нескрываемое замешательство, что уже начинает подбешивать. Минги начинал медленно и нежно с осторожных прикосновений, а затем становится нарочно грубым, чтобы насладиться зрелищем борьбы, что тотчас перекосило Юнхо. Его это настолько забавляет, что он забывает о нежностях, ведь Юнхо до сих пор не умеет должным образом отвечать, зато отлично морщится от боли. Накрутив пряди волос на пальцы, Минги грубо оттягивает их сначала назад, дабы вырвать из Юнхо испуганный вдох, и после, сжав их в кулаки, притягивает к себе, встречаясь с яростным стоном, что больше походит на рык. — Ты только рычать можешь? — он садистски улыбается, прожигая взглядом, пока не замирает в удивлении, словно до этого момента не осознавал, что творит. В глазах Юнхо мелькает что-то, что задевает Минги за живое, и это далеко не слёзы. Будто он действительно разглядел в них отражение монстра, коим считает его Юнхо. Невозможно… Внезапно мотнув головой, он хмурится и быстро отпускает его волосы, что теперь выглядят ещё большим кошмаром на голове Юнхо. Тот снова смотрит тем же встревоженным взором, и сейчас Минги про себя отмечает, как соскучился по его выразительным щекам и улыбке. По улыбке, которую необходимо вернуть на своё законное место. А глаза… Минги на мгновение был ими очарован, а также всеми смешанными эмоциями, что проявлялись на лице Юнхо при каждом прикосновении. Глаза Юнхо раскрывают всё: волнение, нервозность, неуверенность. Минги способен заглянуть ему в душу, и это так сводит с ума. Что ещё можно в них увидеть, если дотронуться ниже? Шумно дыша, Юнхо внимательно наблюдает за Минги, время от времени опуская взгляд на его руки — такие загребущие и яркие в свете фонарика. И именно они в долю секунды оказываются на напряжённых бёдрах. Юнхо морщится, слабо ведя руками за спиной. Это ему не нравится больше всего. Минги сильно надавливает на болезненную полосу, оставленную розгой под тканью брюк, и, получив в ответ приглушённый стон и закрытые глаза, принимается добиваться нужной реакции другим путём. Прикосновения лёгкие, но в них есть какая-то тонкая, соблазнительная энергия. Неспешно перебирая пальцами по ногам и талии и продвигаясь вверх, он кладёт руки на грудь Юнхо и наклоняется к самому уху, игриво комментируя: — Замёрз? Юнхо уже ненавидит своё податливое и столь прямолинейное тело, тогда как Минги готов чуть ли не покланяться ему. Затвердевшие от холода соски упираются в тёплые ладони, и Минги находит ещё одну эрогенную зону, удовлетворённо улыбаясь своему открытию. Он взволнован мыслью о том, что может заставить Юнхо делать то, чего тот никогда не ожидал от себя. Минги приближается — это Юнхо знает, даже не открывая глаза и не поворачиваясь. Он больше не в силах выносить этот изучающий проницательный взгляд. Он хочет исчезнуть, и единственное, что может сделать, это зажмуриться и отвернуться, невольно прислушиваясь к новым ощущениям. Минги же такой расклад совсем не по душе, потому он действует решительно, представляя, что выдаст смиренный Юнхо на это. Убрав руки с нагретой груди, он намеревается вызвать тот же охлаждающий эффект и стать тому свидетелем. Напоследок он нежно дотрагивается до мягких сосков, постукивает по грудным мышцам и собирает толпы мурашек на пути к прессу, поддразнивая и касаясь в опасной близости к низу живота. Не давая Юнхо наклониться вперёд и закрыться, Минги утыкается носом в его плечо, несмотря на отталкивающий запах сырого коврика, которым он пропах. На затворках разума проносится воспоминание, как Юнхо не раз позволял спать у себя на плече, будь то долгая поездка или скучный вечер перед телевизором. Но сейчас всё иначе. Притянув назад свою левую руку к себе, Минги осторожно нажимает на один сосок и слышит рвущийся наружу судорожный всхлип, служащий явным сигналом для продолжения. — Тебе ведь нравится, покажи, как тебе нравится, щенок, — после этого он дует на другой выпирающий сосок около рта и вскоре захватывает его пухлыми губами. Когда Юнхо хочет резко сомкнуть бёдра вместе, у него не получается, вместо этого зажимая между ними колено Минги. И это только усиливает нарастающее возбуждение внизу, поскольку теперь он чувствует Минги везде, чьи руки блуждают по скованному телу и безжалостно дразнят его. Но также растёт и тревога, пробегая по венам от его провокационных действий и поисков чувствительных мест. Сложно противиться Минги, но противиться удовольствию ещё сложнее. Сердце Юнхо бешено колотится в распалённой груди, а дыхание становится всё более частым, поверхностным, болезненным… И он едва способен сдерживать себя. Ожидание того, что Минги сделает с ним дальше, невыносимо. Пока Юнхо прикусывает губу в жалкой попытке вытерпеть искусительно сладкую и мучительную пытку, Минги прикусывает сосок, лаская второй кончиками пальцев, и во все глаза наблюдает за подрагивающим уже явно не от холода Юнхо. И всё ещё от него ни единого слова, ни единого вскрика, ни единой мольбы — лишь сдавленные всхлипы сродни уничтожаемым в зародыше раскатистым стонам. А Минги не видит ни распахнутых глаз, ни довольной улыбки, ни необходимой реакции. Рука уверенно ползёт ниже и цепляется за пояс брюк, чтобы быстрым движением расстегнуть пуговицу, но медленно проникнуть под натянутую ткань и начать гладить нежную кожу, как бы невзначай дотрагиваясь до возбуждённого члена. Это становится для Юнхо последней каплей. Он больше не может сражаться. Он поддаётся настойчивым прикосновениям, вся защита рушится, одна за другой. Его воля подвергается испытанию… и он проигрывает, сталкиваясь взглядом с Минги и издавая низкий стон. Головокружение и слабость вкупе с ощущением проворных пальцев оказываются слишком сильным для Юнхо. Как последний удар по рассудку. Минги ловко приспускает бельё, высвобождая член и неотрывно вглядываясь в подёрнутые дымкой, потемневшие глаза Юнхо, принимается двигать рукой по всей длине, и этого достаточно, чтобы разум полностью затуманился, а тело содрогнулось. Волна удовольствия и предвкушения захлёстывает его, не оставляя и шанса на удачное спасение из лап ненасытного зверя. Согнутые ноги неумолимо сводит как морозом, а туго связанные верёвкой запястья стёрты до жгучих болезненных ран. Юнхо стискивает исцарапанные пальцы одной руки в другой, норовясь в любой момент едва ли не вывихнуть каждый из них, если Минги остановится хоть на секунду. Тот целует Юнхо в шею, зализывая оставленный засос, и прикусывает мочку уха, отчётливо слыша его неистово бьющееся сердце. Но особенно Минги нравится его взгляд — такой умоляющий и потерянный, словно Юнхо уже глубоко плевать на то, где и с кем он находится. А этот румянец на всё таких же выразительных щеках делает его слишком очаровательным, даже мысли о том, что он был практически забит и лишён еды на несколько дней уходят далеко на второй план. Минги сильнее сжимает ладонь вокруг стоящего члена, не сбавляя заданный темп, и замечает, как Юнхо этого мало, как он пытается помочь себе, слабо приподнимая бёдра, как он впивается верхними зубами в припухшую губу лишь бы не издать лишнего звука. И при виде такого поведения Минги резко убирает руку и отстраняется, чтобы оценить последующую реакцию, предварительно пренебрежительно фыркнув. С остервенелым криком Юнхо дёргает сцепленными руками и почти давится, смаргивая выступающие слёзы. Он глубоко и часто дышит с открытым влажным ртом, будто его насильно вырвали из другой реальности и заставили корчиться в неконтролируемых судорогах. Юнхо трясёт с новой силой, и эту дрожь ему не унять в одиночку. Размытым зрением он ищет сидящего неподалёку Минги, который почему-то одобрительно кивает самому себе и очевидно радуется виду сломанного Юнхо перед собой. Будь у него свободны руки, он бы… — Дай мне кончить, — быстро выдыхает Юнхо сквозь тяжёлые вздохи, которые так старается сдерживать, и облизывает губы. — Дай. Хриплый, надтреснутый, но совсем не умоляющий голос. Тон — повелительный. Посмеиваясь, Минги подаётся вперёд и, будучи близко лицом к его раскрасневшемуся лицу, так же властно отвечает: — Полай. Ладонь возвращается на член, к удивлению Юнхо, но двигается предельно медленно, всё ещё оттягивая момент разрядки и позволяя Минги насладиться этими сладкими, уже неприкрытые глупой гордостью стонами. Как давно он хотел их услышать. Становится интересно, будет ли Юнхо так же стонать и дальше? Ведь это только начало. Юнхо толком не успевает ничего осознать. Только мгновение назад ему напомнили, кем он является в этом месте, а в следующее его снова забрасывают в пучину тянущего наслаждения и томительного изнывания. Второй рукой Минги хватает его за подбородок, приближая к себе, дабы воочию запечатлеть переломный момент. — Ну же, — издевательски тянет Минги, наблюдая за страданиями и открытой борьбой Юнхо, который жарко выдыхает ему в лицо. — Если щенок будет слушаться, я дам ему то, чего он так хочет. «Нет… я никогда… нельзя сдаваться!» «Но иначе моё тело… эта слабость.» «Нет, нет, нет, нет, нет! Я не собака! О, нет…» В глазах Юнхо пляшет дикий страх, напрочь выбивая задуманное про наигранность. Ощущая жар на щеках и скатывающиеся по вискам капли пота, он не может позволить себе бросить взгляд вниз, потому что им полностью завладел Минги. Минги, что с каждым безжалостным движением сжатой ладони на члене опасно наклоняется всё ближе и другой рукой хватает за шею, произнося прямо в губы: — Голос! Всё кончено. Гордость Юнхо разбивается вдребезги под циничный смешок. Он больше не может сдерживаться. — Арв… Ав! — исступлённо, отчаянно и безысходно. — Ав! Неожиданный порывистый поцелуй выбивает из лёгких судорожно втянутый воздух, и Юнхо тотчас морщится, начиная мотать головой и что-то сдавленно мычать. Минги переносит руку с шеи на светлый затылок, придвигая к себе, и углубляет поцелуй, проникая в рот языком и не давая отстраниться. Мелочь, вроде, а какую-то отдушину находит, и он даже не сразу спешит прерываться, желая насладиться процессом, не переставая двигать ладонью на пульсирующем члене. Когда он целовал Юнхо в последний раз? И вообще целовал ли когда-нибудь?.. Юнхо неосознанно на некоторое время задерживает чужой язык зубами у себя во рту и выпускает после внезапно вырвавшегося из груди стона, распахивая рот и выгибаясь в спине. Парой резких движений Минги доводит его до разрядки, чувствуя, как горячая сперма стекает по пальцам и с довольной улыбкой целует его в губы, прикусывая нижнюю — не с целью сделать больно, а словно для галочки. Грубо потянув назад за блондинистые волосы, Минги отстраняет его от себя, и Юнхо в полном изнеможении заваливается на бок, содрогаясь от мощного долгожданного оргазма. На минуту закрыв глаза, он представляет, что не находится он ни в каком заточении, что гордость его непоколебима, а свобода не разрушена, что рядом есть любимый преданный человек и нет смертельной опасности, но стоит лишь открыть глаза и услышать голос Минги сверху, все эти мечтания разбиваются о жестокую действительность. — Хороший мальчик, — Минги вытирает замаранные в вязкой белёсой жидкости пальцы рубашкой Юнхо и отбрасывает её куда подальше, при этом не сводя взор с приходящего в себя юноши на полу, которого освещает холодный луч фонарика. Юнхо совершенно разбит. Он не уверен, что ему чувствовать: гнев, безнадёжность или просто… поражение. А у него в глазах слёзы, мрак и пустота. Как будто из него высосали всю жизнь. И ему совершенно плевать на то копошение около своих окоченевших ног, потому что их высвобождают сначала из испачканных брюк, а после и одну из них, только чтобы выпустить из железного кольца и снова закрепить на лодыжке. К чему бы это? Через минуту верёвка на стершихся запястьях ослабевает и пропадает вовсе, а Минги подхватывает раздетого Юнхо, как ребёнка. У Юнхо нет сил этому удивляться, да и в мыслях сплошной гул и белый шум, несмотря на какие-то неразборчивые шептания на ухо. Неумолимая слабость и ноль сопротивления — только так можно описать Юнхо, прикрывшего покрасневшие глаза и как в прямом, так и в переносном смысле опустившего руки. Не важно, куда его несут, для чего и насколько. Более того, каменную маску полного безразличия не пробивает даже тёплая вода, в которую опускают прозябшее тело. Единственный раз Юнхо вздрагивает, лишь когда в светлых, торчащих во все стороны волосах оказывается широкая ладонь. Та вдруг сжимается и принудительно погружает с головой под воду, отчего он неистово цепляется за скользкие бортики ванны. Полностью дезориентированного, охваченного животным страхом и с водой во рту, его вытаскивают назад. Вряд ли Минги так крепко прижимал его к себе, чтобы в итоге банально утопить, едва ли начав играться со своим псом. Скорее он хочет убедить себя, что в конце концов будет хорошо относиться к Юнхо. На деле же он относится со смесью жалости и доброты и делает это только для того, чтобы завоевать доверие. Это часть его плана. Он пытается утешить его ласковыми, ободряющими словами, но Юнхо всё ещё не глупая пушистая тварь, потому отчётливо слышит за ними неискренность и тот факт, что всё это — маскировка. «Он добр ко мне, лишь бы я ему подчинился». — О, что случилось, мой маленький щенок? Не забивай свой мозг чем попало, позволь мне позаботиться о тебе. Будешь у меня чистым и послушным мальчиком. «Он добр ко мне, потому что я ему подчинился». И Юнхо ужасается этой мысли, распахивая глаза, а первое, что видит под убывающей мыльной водой, — ржавые цепи на ногах. Каменная маска полного безразличия рассыпается, обнажая панику, всё это недолгое время скрывавшуюся под поверхностью. Он не может оторвать от оков застращанный взгляд, пока Минги не берёт дело в свои руки, а именно в последний раз ополаскивает его, накинув тёмное короткое полотенце на мокрые волосы, и помогает выбраться из ванны. Юнхо практически не ощущает своего истощённого тела, глядя себе в ноги, которые тотчас подкашиваются, едва почувствовав холодный пол. Ещё бы секунда, и он бы встретился с ним лицом к лицу, упав ничком, если бы не Минги. — Похоже, щенок совсем вымотался. Что? Больше не можешь стоять? Мне тебя понести? Его ответ бы ничего не решил, потому что у него теперь нет права голоса. Как и в принципе голоса, ведь единственный голос, которым ему дозволено общаться — это собачий лай, и только его Минги хочет от него слышать. Он пытается убедить Юнхо поверить в его милосердие, на что тот просто сохраняет нейтральное выражение лица, с которого стекает вода. Он перестал бороться, поэтому молчит. Молчит, когда его уносят из тёплой комнаты. Молчит, когда видит перед собой спальню и, особенно, расстеленную кровать. Молчит, когда ему приказывают сесть на край мягкого одеяла. Но почти кричит, когда замечает появившийся из-за спины Минги толстый кожаный ремень — ошейник с цепью. Это точно низко. Как собака. — Ты, конечно, хорошо себя вёл и выучил одну команду, но поскольку ты теперь вне стен кладовки, я не смогу всюду следовать за тобой. Так что считай это гарантом нашей безопасности, — убрав влажное полотенце ему на колени, Минги произносит это настолько простым и безмятежным тоном, что Юнхо не сразу ощущает на своей коже затягивающийся собачий ошейник. Резко втянув воздух сквозь стиснутые зубы, он хватает два его конца, что спешно пытался соединить Минги, и что есть силы в измученном теле держит около себя. Очередная цепь на нём. На мгновение Юнхо задерживает дыхание, находясь так близко к лицу Минги, и смотрит в его глаза, не моргая. Что-то в них явно было, что ему ещё не суждено понять и принять. Взгляд Юнхо вымученный и заискивающий, а сам он не понимает, зачем вглядывается в это воплощение равнодушия, скрывающее безумие и трещину в сознании Минги. Он просто хочет, чтобы его нескончаемые страдания прекратились, и глядит распахнутыми глазами, сжимая подрагивающие пальцы. Когда же Минги перестанет причинять ему боль? Минги немного удивляется от того, в каком отчаянии тонет Юнхо, но надменно склоняет голову вбок и прищуривается с хитрой и довольной улыбкой. Он ни капли не сомневался, что Юнхо не станет слушаться, но, тем не менее, интересно понаблюдать, что он будет делать. Хотя, вероятно, Минги и без того знал. Юнхо чувствует себя загнанным в ловушку и зажатым со всех сторон. Словно именно сейчас он теряет оставшиеся осколки свободы воли, независимости и гордости. Время действовать, пока есть хоть малейший шанс. Юнхо отстраняется, всячески мешая надеть на себя мерзкое клеймо. Хотя ведёт он себя сейчас практически как собака: вырывается и даже кусается. Делает всё, лишь бы не удостоиться звания самой настоящей шавки. — Успокойся, щенок. Его жалкие потуги только наоборот что-то задевают в Минги. После ощущения грубой кожи ошейника на своей шее, в который Юнхо сразу же впивается трясущимися пальцами, норовя снять, приходит понимание, что теперь сбежать так просто вряд ли получится. Надеть ошейник становится достаточно непросто, но оказывается возможным. Ухмыляясь, Минги пропускает цепь по руке, хватая за конец, и наматывает на ладонь, резко дёргая Юнхо вперёд и прижимая к себе. Юнхо вынужденно утыкается в ткань серой кофты Минги, совершенно открытый и дрожащий от холода. Он упирается ладонями в его грудь, слабо пытаясь оттолкнуть его от себя, и вдруг ощущает его тёплую руку на своей спине, от чего дрожь лишь усиливается. Дышит часто и надрывисто, сдерживая застрявшие в горле всхлипы, и поджимает губы, снова и снова толкая Минги. Но тот медленно берёт его чуть ниже оголённых плеч, отстраняя, и улыбается. Улыбается так, как раньше, как делал это всегда и всю жизнь, проведённую с Юнхо. И Юнхо окончательно сдаётся.