Put Me Together, Thread a Needle

Раньше он был 24-м номером на льду. Правый крайний нападающий «Эйсов». Отличная позиция для продвижения игры вперед, как раз настолько агрессивная, чтобы застать противника врасплох, и достаточно креативная, чтобы выходить из щекотливых ситуаций. Однако вне льда он по-прежнему просто Боян. Парень, который в последний раз повесил свою форму на крючок, научился чуть чаще заправлять постель и теперь знает, как правильно мыть тефлоновую сковороду. Ему потребовалось полгода, чтобы принять решение, но он полагает, что это было неизбежно; одна костяшка домино упала, отправив остальную часть цепочки вниз и с уступа навстречу какой-то непостижимой судьбе. Его сердце никогда полностью не принадлежало этому виду спорта, во всяком случае, не так, как у его друзей и товарищей по команде. Хоккей подарил ему одни из лучших лет его жизни, одни из самых примечательных воспоминаний и историй, но все пришло к своему естественному завершению, и Боян был… ну, его это устраивало. Он все ждал, что его охватит паралич страха, внезапного и всепоглощающего, но этого так и не произошло. Он заставил себя сделать шаг и вышел за дверь в последний раз, и… Вот и все. Он был свободен. Свободен, чтобы снова взять в руки свою гитару. Свободен, чтобы сидеть, ничего не делая, в кафе и бродить вдоль каналов, делая пометки в журналах. Свободен, чтобы путешествовать по миру. Его телефон вибрирует от сообщения. Освещая комнату через час после разумного времени отхода ко сну. Боян улыбается.

—

Боян почти уверен, что его друзья думают, что у него нервный срыв. Или какой-то кризис личности. Или что все это время он тайно страдал от сотрясения мозга после падения на лед, и теперь оно проявляется в виде странной привязанности к финскому парню и прекращении его хоккейной карьеры, и, прежде чем они примут меры, он разденется догола в парке и будет гоняться за голубями. И, возможно, кое-что из этого правда. Не все, конечно. Определенно не про сотрясение мозга и не про бегание нагим в парке. Но, безусловно, существующее некоторое недопонимание относительно того, что у Бояна в голове, вероятно, оправданно. Он просто хотел бы прожить свою чертову жизнь хотя бы пять секунд без того, чтобы кто-нибудь заговорил об этом. — Так, погоди, ты собираешься в Канаду? — спрашивает Наце в баре. Они выбрались куда-то вечером с несколькими друзьями, которые разбрелись по всему бару. Здесь довольно оживленно, может быть, даже чересчур для психического состояния Бояна прямо сейчас, но бывало и хуже. И виски, которое он потягивает, определенно помогает своим теплым, медленным эффектом. — Ага, — говорит Боян, как будто это самая разумная вещь в мире — что для него так и есть, спасибо. — Я просто поеду в гости на пару недель, ничего особенного — В гости к… Йере Пёухёнену. — Ага, — повторяет Боян, сопровождая ответ хриплым вздохом. Он демонстративно отхлебывает свой напиток. Наце не то чтобы вздыхает в ответ, но взъерошивает волосы Бояна и издает звук разочарования. Фрагменты разговора снова словно сбрасываются до заводских настроек. Наце готов начать с самого начала. Боян готов перевернуть стол. — Что, черт возьми, творится у тебя в голове, Бойчи? Боян жалеет, что не может сформулировать фразу лучше, чем: — Он мне нравится. Это похоже на период взросления и начальную школу. Влюбленность в одноклассника, с которым делишься карандашом на уроке математики. Передаешь записки туда-сюда. — Ну да, тебе кто-то нравится, и ты летишь через полмира, чтобы побыть с ним, после того как знаешь его меньше недели. — С тех пор мы общались! Типа, каждый день. — И этого достаточно? «Более чем достаточно», — хочет сказать Боян, но вместо этого он делает еще один глоток своего виски. Произошел едва заметный сдвиг между ним и Йере, но Боян благосклонно принял его. Сообщения — это одно, Йере всегда был игривым в них, но именно благодаря видеозвонкам Йере начал вылазить из своей зоны комфорта. Маленькие лепестки истинного нутра финна раскрываются. Впуская Бояна внутрь. Он по-прежнему не хочет делать никаких предположений о намерениях Йере, и, если все, что он получит от этой поездки, будет дружба, он с грустью, но с гордостью примет свой утешительный приз. — Думаю, между нами что-то есть, — говорит Боян, удивляя даже самого себя своей убежденностью. Его голос тверд, непоколебим, и он чувствует, как правдивость слов гулко отдается в его груди. Кажется, этого достаточно даже для того, чтобы застать Наце врасплох. Брови его друга приподнимаются, и он отодвигается, отворачиваясь от Бояна, чтобы посмотреть на танцпол. Они изучают его вместе. Теперь оба на одной стороне в разговоре, а не конфронтируют. — Ты всегда был упертым, — говорит Наце. — Чья б корова мычала, — усмехается Боян. Чья-то рука обхватывает Бояна за плечи и притягивает его к себе. — Просто напиши нам, когда благополучно приземлишься.

—

Полет кажется обманчиво долгим. Да, это один из самых длинных рейсов в жизни Боян, и он длится 10 часов, но это ничто по сравнению с двадцатью, которые требуются, чтобы добраться до Токио (поездка из далекого прошлого, из другой жизни). Большую часть времени он ерзает на сиденье, выпивает слишком много «Доктора Пеппера», смотрит полнометражку «Человек-паук: Через вселенные», за которой следует «Человек-паук: Паутина вселенных», и ни разу не смыкает глаз. Так что вполне объяснимо, что, когда он приземляется, он находится не в самом ясном уме и памяти. То, что начиналось как путешествие, полное решимости и убежденности, за 10 часов превратилось в путешествие неуверенности в себе и тревожности. Какого черта я здесь делаю? В Канаде? Один? Йере, вероятно, даже не хочет, чтобы я был здесь. Он пригласил просто из вежливости. Я совершаю огромную ошибку. Я пиздец как напуган. Но, увы, Боян вытаскивает свой чемодан с ленты конвейера и оглядывается по сторонам. Ему все равно нужно покинуть это ограниченное пространство, поэтому он следует указателям к выходу мимо таможни. Все на автомате, когда он заявляет, что не ввозит в страну ничего незаконного, он просто приехал навестить друга, а затем продолжает путь, сжимая ручку своего чемодана побелевшими костяшками пальцев. Он сворачивает в последний коридор, двери в конце которого сигнализируют о его свободе. Он втягивает воздух, и это ощущается почти как момент перед тем, как вы проезжаете по туннелю; это чувство неизвестности, трепет перед тем, что может находиться по ту сторону. Разумно предположить, что вы знаете, что это выход, но огни туннеля расплываются по мере того, как вы ускоряетесь по нему, и все равно каждый раз дезориентируют вас. Что, если на этот раз туннель обрушится, вода хлынет внутрь, заполняя ваши легкие? Что, если вы окажетесь на другом конце света в городе, в котором никогда не были, и человек, с которым вы разговаривали всего несколько месяцев, все это время был просто галлюцинацией? Или что, если, когда вы выйдете, он будет из плоти и крови, настоящий, стоящий у выхода с широко распростертыми объятиями? Что, если, что, если, что, если? Боян заставляет себя пройти сквозь дверь, зажмурив глаза, а, когда открывает их — он не видит Йере. Сердце Бояна замирает, но он проверяет свой телефон, отмечая, что сейчас чуть больше 9 вечера. К счастью, подключиться к Wi-Fi не составляет труда, и, как только он это делает, на мобильный приходит огромное количество сообщений. [Йере]: я уже в пути!!! [Йере]: Ужасные пробки 💀 [Йере]: мне так жаль, Боян 🤡 [Йере]: я лечу🥴🥴 [Йере]: ладно, я больше не буду набирать СМС за рулем [Йере]: если я умру, то никто не приедет домой в целости и сохранности [Йере]: 💕 💕 💕 Боян улыбается, нежно и устало. Он сидит на скамейке, и сердце реагирует на все сообщения Йере. Его нервы все еще напряжены, но теперь по-другому. Менее спорадическими и более нежными импульсами. Как будто они возвращаются на землю, но им просто нужно некоторое время, чтобы успокоиться. Он выбрался из туннеля. Он наблюдает за окружающими его людьми, погруженными в свою собственную жизнь; семьи приветствуют детей, возвращающихся с учебы за границей, коллег, возвращающихся из деловых поездок. Одна женщина бросается обнимать другую, когда та входит в дверь, обвивая руками свою девушку с головокружительным вращением. Они смеются вместе, в их глазах слезы, и женщина, которая так долго ждала, кажется, не может разжать объятия. — Я скучала по тебе, я скучала по тебе, я скучала по тебе, — говорит она, осыпая свою половинку поцелуями. Внезапно, словно в бреду, Боян представляет себя и Йере на их месте. Он знает, что это крайне маловероятно, но его сердце все равно сжимается при этой мысли. Боян уже собирается вытащить свой мобильный телефон, чтобы проверить время, когда чья-то рука трясет его за плечо. — Боян, — произносит чей-то голос. Он поворачивается на скамейке, совершенно забыв о телефоне, и смотрит вверх. — Я приехал, — улыбается ему сверху вниз Йере. Он слегка покраснел и выглядит немного запыхавшимся, как будто пробежал марафон прямо из своего гаража. Его глаза уставшие, и Боян чуть не падает, пытаясь встать, внезапно не уверенный, что делать со своим телом. — Йере, — восклицает он, и плотина прорывается. Каждое сообщение, каждый звонок, каждый видеочат, которые они разделили, взрываются в его груди подобно фейерверку, яркому и праздничному, и при личной встрече все намного лучше, чем при просмотре через экран. Он возится, опрокидывая свой багаж, двигая конечностями, как детеныш жирафа, в поспешной попытке подняться со скамейки и обхватить Йере. Подобно человеку, лишенному кислорода, Боян осознает, как долго он задерживал дыхание все эти месяцы. Как отчаянно он жаждал наполнить свои легкие только Йере. Он не уверен, кто кого первым заключит в объятия, и ему все равно. Он сияет — настоящей улыбкой, той, от которой у него зажмуриваются глаза и болит челюсть, — и его пальцы хватаются за ткань, за толстовку Йере, пытаясь притянуть его к себе как можно ближе, пока они не станут единым целым. Но затем Йере отстраняется. Он все еще улыбается Бояну, крепко держа его за плечи, но в нем есть отрезвляющая сдержанность, которая напоминает Бояну о его положении. Технически сейчас они не более чем хорошие друзья. Женщины, за которыми он наблюдал, уже ушли, без сомнения, направляясь домой. Эгоистично он взъерошивает волосы Йере и радуется, когда парень совсем чуть-чуть тянется к нему. — Прости, я опоздал, — говорит Йере. Его волосы сейчас растрепаны, и Бояну это нравится. — Ничего страшного, — отвечает Боян. — Ты же все-таки пришел. — Конечно, — соглашается Йере, встряхивая головой, чтобы поправить волосы, — я не брошу тебя в беде, — Боян уже на низком старте, чтобы отвесить какую-нибудь тупую шутку, но в словах финна чувствуется такая серьезность, что у Бояна перехватывает дыхание. Не спрашивая разрешения, он притягивает Йере к себе, чтобы обнять еще раз — быстро, незначительно для двух только что встретившихся друзей, — а затем заставляет себя отступить. Быть повседневным. Обычным. Не в отчаянии. Йере мгновение пристально смотрит на Бояна. Он протягивает руку, зависая на уровне талии, словно размышляя, прежде чем в его глазах вспыхивает искра убежденности. Он переплетает их пальцы, и сердце Бояна замирает. — Пойдем, — говорит Йере. Легкий рывок, сжатие его руки. — Ладно, — ухмыляется Боян, позволяя Йере вести себя к раздвижным стеклянным дверям, таща за собой чемодан на колесиках. Он следует за ним, как утенок, осматривая достопримечательности аэропорта. Большие окна темны, и он может видеть только уличные фонари и фары с шоссе, проглядывающие сквозь стекла. Поездка из аэропорта проходит вполне без происшествий, и Боян испытывает странное удовольствие, наблюдая за тем, как Йере ведет машину. Он может сказать, что это не его любимое занятие, судя по частым ругательствам на финском себе под нос и измученному выражению лица, но они непринужденно болтают, находя менее загруженные участки городского шоссе. Однако по мере того, как они едут, веки Бояна тяжелеют, огни сливаются в одну длинную полосатую массу. Голова Бояна склоняется набок. Прежний адреналин превращается в медленное, тяжелое истощение, которое давит на его кости, как свинец. Мимолетное прикосновение к его колену — ободряющее сжатие: — Почти дома, Боян. Переход от машины к дому Йере и к кровати проходит как в тумане. Боян где-то в глубине своего мозга, на задворках сознания понимает, что он должен быть способен ходить, но все, что он может осознать, — это медленное, неторопливое шарканье одной нога за другой и руку на его талии. Запах чистого постельного белья и чего-то еще, чего он сейчас не может различить, когда зарывается лицом в подушку. — Тебе надо поспать, — говорит кто-то. — А как же ты? — Боян слышит свой собственный вопрос. Его глаза закрыты, но пальцы обхватывают чужое запястье, свободно, но настойчиво. Он тянет на себя, осторожно. — Тебе тоже нужно поспать. Короткое сопротивление, а затем — принятие. Кровать прогибается, и Боян оказывается в окружении конечностей и запаха пота и табака. Он зажмуривается, и его мозг вибрирует, низко и уютно, как звук гудящего синтезатора. Он что-то неразборчиво мычит и начинает светиться изнутри, когда человек проводит пальцами по его волосам и прижимается губами ко лбу. — Хорошо, — говорит голос. — Я тоже спать. — Мы будем спать, — бормочет Боян. — Мы будем спать, — он чувствует эхо у себя на шее. Прикрыв глаза, Боян проигрывает сцену из фильма, который он смотрел ранее. Портал открывается и закрывается. Разные миры, разные версии людей. Это не столько мысль, сколько нечто желтое; аморфное и туманное. Идея вселенных. Что он счастлив, что находится в этой, единственной из тысяч, а может быть, и миллионов. С надеждой на то, что он найдет Йере в каждой из них.

—

Боян резко просыпается. В комнате все еще темно, и сон задерживается где-то на периферии его сознания. Но какая-то его часть, версия, которая все еще находится на шесть часов в будущем и живет в Словении, вероятно, просыпается сейчас. Однако здесь, вдали от всего этого, он лежит калачиком в теплых ото сна одеялах. Уютно устроившись в объятиях Йере; переполненный любовью и такой уязвимый. Он придвигается ближе, позволяя притянуть себя так, что его лицо оказывается прижатым к чужой груди. И каким-то образом это определенное действие кажется более интимным, чем все, что они делали до сих пор. Смена часовых поясов недостаточно любезна, чтобы позволить ему снова легко заснуть, но и не жестока. Да, она давит на него, но в каком-то смысле Боян благодарен за то, что может наслаждаться моментом. Эгоистично запомнить каждую грань лежащего рядом человека: легкое хриплое дыхание Йере, как поднимается и опускается его грудь, тишину комнаты, изредка нарушаемую звуками городской жизни снаружи. Йере елозит на кровати, медленно просыпаясь, но Боян не уверен, до какой степени. Его нога сдвигается так, что оказывается между ног Бояна, который тихонько выдыхает из-за давления, оказываемого на его пах. Неожиданного, но не нежеланного. Боян позволяет себе прижаться в ответ, на пробу, и колено Йере отвечает тем же — чуть сильнее касается эрекции Бояна. Йере располагает лицо таким образом, чтобы они лежали, прижавшись друг к другу в постели, почти соприкасаясь лбами. Тишина, царившая до этого, теперь почти оглушает; ревущая волна отдается в ушах Бояна. Его собственное дыхание громкое, как водопад, кровь бурлит. Йере двигается медленно, словно не желая пугать Бояна — не то чтобы он смог, не в этот момент, — и теплая рука находит руку Бояна. Он переплетает их пальцы и тянет. Боян сближается и целует его, и это самая простая, самая естественная вещь, которую он делал в своей жизни. Какое бы сонное, туманное напряжение ни тлело между ними, оно лопается, как денежная резинка. Руки на телах, губы на губах, одежда беспорядочно сброшена на пол. Это борьба за власть, пока Боян не пользуется небольшой разницей в росте между ними и не подминает по себя Йере. — Я скучал по тебе, — шепчет Боян в темноту, сидя на Йере. — Я скучал по тебе, — говорит Боян, прокладывая дорожку поцелуев вверх по груди парня. — Я скучал по тебе, — говорит Боян, восхищенный хихиканьем, которое это вызывает у Йере, кровать скрипит под их общим весом. Йере лежит на спине, а Боян расположился у него между ног, руки нетерпеливо бегают по бокам финна — мясистым, настоящим. Для общения в темноте комнаты не нужны никакие слова, лишь химия их тел. Рот Бояна приближается к члену Йере, и он вбирает в себя столько, сколько может, двигает языком и выпускает с приятным уху хлюпом. Как давно он в последний раз пробовал Йере таким образом. Какой далекой кажется сейчас та ночь в раздевалке. Последние тактильные ощущения, которые Боян может вызвать в памяти, связаны с их последними совместными днями в Ливерпуле, когда они были соперниками на льду. Воспоминания о Йере прокручиваются в его голове; его вес на Бояне, когда он вдалбливал его в борт арены, румянец на его коже и пот, который стекал по его лицу в разгар матча, каждый тихий звук или ворчание, слетавшие с его губ. Но теперь, к счастью, он здесь, перед Бояном. Никаких физических ограничений, никаких любопытных глаз, никаких отвлекающих факторов. Он не торопится с Йере, пробует его на вкус, наслаждаясь каждым сантиметром; покусывает, посасывает, целует, поклоняется. Единственное освещение исходит от случайной пары проезжающих фар, которые осматривают комнату, как часовой, прежде чем оставить пару наедине с происходящей магией. Боян оставляет засосы на внутренней стороне бедер Йере в качестве подношения, облизывает его грудь в качестве молитвы и трется собственной эрекцией о его бедро в качестве мольбы. Он хочет соорудить алтарь человеку, который находится под ним, и осветить его лампадами, чтобы все любовались. Двигаясь наощупь, немного неуклюже в темноте, Боян начинает подготавливать Йере; дрожащие пальцы легко проникают внутрь, вызывая хриплый восклик и всхлипывания Йере, который восхитительно извивается в руках Бояна. Словенец добавляет второй и, да пошло оно все, третий палец просто потому, что может, свободной рукой лаская себя при виде этого зрелища. Когда Бояну кажется, что он вот-вот взорвется от одного лишь вида, он убирает пальцы и рыскает по кровати в поисках презерватива. Он не осознает, что его руки на бедрах Йере дрожат, пока тот нежно не хватает его за запястье и не протягивает ему упаковку презервативов. — Нормально? — спрашивает Йере. — Да, да, — кивает Боян. Он и раньше брал Йере в рот, позволял тому овладеть им, но мысль о том, чтобы самому войти в финна, внезапно кажется невероятно интимной. Пропастью, из которой Боян, возможно, не сможет выбраться. Но он хочет этого. Он хочет Йере. Что-то в этом кажется важным. Бесповоротным. Он натягивает презерватив и смотрит на Йере под собой. На первый взгляд кто-то мог бы описать его как распутника, охваченного похотью; волосы слиплись от пота, губы огрубели от поцелуев с заросшей щетиной кожей, зрачки расширены. Но Боян смотрит глубже, дальше. Он чувствует прерывистое сердцебиение и пальцы в кольцах, любовно впивающиеся в его бедра, ноги обхватывают Бояна, чтобы он никуда не мог уйти — только не снова. То, как глаза Йере скользят по лицу Бояна, прослеживая каждую грань и черту, с обожанием и мольбой, ожидая сигнала двигаться дальше. Он наблюдает за Бояном так, словно тот разобрал и переделал мир специально для него, и, черт возьми, Боян сделал бы это, если бы мог. Но он не может. Поэтому он глупо целует Йере и надеется, что это передает те же чувства. Без дальнейших раздумий он скользит в него, и оба парня громко и бесстыдно стонут, крепко сжимая пальцами плечи, предплечья и все остальное, до чего могут дотянуться. Боян не двигается, пока нет, и Йере наблюдает за ним широко раскрытыми голубыми глазами в темноте. Что-то сдвигается, земля под Бояном медленно разверзается. И Боян понимает, что он строил этот алтарь гораздо дольше, чем сегодняшним вечером. Тот уже превратился во что-то большое и богато украшенное, инкрустированное бисером и с бесчисленными жертвоприношениями. Он начал жить своей собственной жизнью, превратившись в нечто гораздо более всепоглощающее: любовь. Это всеобъемлющая, запутанная, отдающаяся эхом любовь, от которой у него кружится голова, а сердце одновременно жаждет большего, переполняясь. Пиздецки страшно смотреть вниз так откровенно, но он продолжает с дикой самозабвенностью. Боян тянется одной рукой и соприкасается ладонью с кистью Йере, их пальцы переплетаются, и наклоняется, чтобы поцеловать его, медленно и целомудренно. Кажется, это удивляет парня под ним, но Боян слишком далеко зашел, чтобы сейчас обращать на это внимание. — Я хочу, чтобы тебе было охуеть как хорошо, — мурлычет он, уткнувшись в шею Йере. — Боян, — выдыхает Йере, и на какое-то ужасное мгновение Бояну кажется, что тот собирается попросить его остановиться, может быть, расцепить их руки, но чужая нога обхватывает его за талию и подталкивает вперед. — Пожалуйста, — говорит он. Боян делает то, что ему говорят. Сначала он двигается медленно и обдуманно, наклоняя бедра, чтобы дать Йере все, на что способен. Надеясь передать каждую частичку глупого, прекрасного чувства, которое он испытывает, движениями своего тела. Кровать качается под ними, и Йере так прекрасен: скользкий от пота, с горячим дыханием, сжимающийся вокруг Бояна. Втягивая его глубже, еще дальше, пока они не превращаются в спутанное месиво плоти и секса. Если Йере шторм в постели, Боян — это приближающийся прилив; размеренный и устойчивый, нарастающий со сладким обещанием, наращивающий интенсивность с каждой новой волной, прибивающейся к берегу. Он осыпает поцелуями всю грудь, горло, лицо Йере, а тот извивается под ним, умоляя Бояна: «Еще, еще, пожалуйста», — его бедра подергиваются. Наконец, импульс достигает своего пика, и Боян вонзается в Йере с настойчивостью, которая удивляет их обоих, волны захлестывают пляж и поглощают все на своем пути. — Я хочу быть твоим, — ловит себя на том, что говорит, Боян, приближаясь к кульминации, впиваясь пальцами в мягкость бедер Йере. Эти слова больше похожи на вопрос. — Мой, да, — выдыхает Йере, пальцы одной руки все еще переплетены с пальцами Бояна, другая вцепилась в шею Бояна сзади, ногти впиваются в него, оставляя на нем метки. Это все, что Бояну нужно услышать. Он набирает темп, отчаянно желая освободиться, но одновременно желая остаться в таком положении навсегда, погруженным в Йере. — Твой, — вырывается в ответ, скорее тихим выдохом, чем полностью сформированным словом, и глаза Йере расширяются от удивления, когда он начинает кончать, и Боян увеличивает ставки, трахая Йере во время его оргазма — в конце концов позволяя себе догнать свой собственный. Их глаза не отрываются друг от друга ни на секунду, и Боян кончает быстро и резко, открыв рот от интенсивности. Кажется, его душа снова покинула его тело. Смотря, возможно, вуайеристически (можно ли это так назвать, если ты наблюдаешь за собой?) на слюну, пот и сперму между ними. Он не уверен, где начинается он сам и заканчивается Йере, и позже Боян будет винить во всем смену часовых поясов. Но сейчас, слившись воедино в эти мечтательные, непостижимые ночные часы, он видит их как единое целое — неразделимых и ненасытных в своем стремлении друг к другу. А потом он приходит в себя, обессиленный и пресыщенный, накрывает собой Йере, который смотрит на него, открывает рот, чтобы заговорить, но качает головой. Туман секса и гормонов начинает отступать подобно приливам, но пара остается стойкой против течения. — Было хорошо? — спрашивает Боян, пытаясь отдышаться. Он выскальзывает, но продолжает опираться на предплечья, упирая Йере в кровать. Финн безмолвно кивает, редкое зрелище. Он улыбается Бояну и целует его. — Да, очень хорошо, — говорит он, меняя положение, чтобы сесть, Боян по-прежнему сверху, но теперь на коленях, глядя снизу вверх на Йере. Поклоняясь у своего алтаря. И Йере пристально смотрит на Бояна, действительно смотрит на него так, как никогда до этого. Раньше был игривый Йере, голодный Йере, серьезный Йере. Но это нечто совершенно новое — созерцательный Йере. Тяжесть его взгляда не приторная и не анализирующая, а скорее внимательная. Он проводит пальцами по волосам Бояна, нежно почесывая кожу головы. И из-за этих успокаивающих движений усталость возвращается, укутывая Бояна, как тяжелое одеяло. Он хочет бодрствовать, подольше наслаждаться вниманием Йере, но он бессилен против подступающего сна. Пальцы продолжают двигаться по его голове. Ритмичные и гипнотические. Успокаивающие. Еще одна пара фар мелькает сквозь прозрачные занавески, а затем снова исчезает в темной ночи. Боян снова засыпает, убаюканный происходящим: довольный, липкий и бесповоротно влюбленный.