Эвр

Глава 8. Познакомимся ближе?

***

      Говорят, что влюблённые часов не наблюдают. Что ж, люди оставшиеся без работы не следят за ними вовсе.       Будильник звонит в девять. Антон машинально отключает его, продолжая скучающе попивать разбавленный кофе. Он так и не смог заснуть после вчерашнего, постоянно возвращаясь к воспоминаниям о том, что случилось в коридоре. Целую ночь он провёл за электронной книгой о писаниях Эвра, постепенно углубляясь в простую для понимания истину. Его забавляла мысль, что читая о боге, мысли вновь и вновь путались, подкидывая интимные моменты прошлого вечера.       Беспокоило то, что с того момента они не связывались. Время шло, телефон предательски молчал, а объявиться самому – казалось невыполнимой задачей.       Залив очередную кружку кипятком, неожиданно для себя, Антон внимательно посмотрел на конфорку, убеждаясь в том, что газ выключен наверняка. Забавная привычка Арсения осела в голове, и ему нравилось думать, что это делает их ближе.       Телефон завибрировал неожиданно громко, и дёрнувшись от резкого звука, дрожащими руками он разблокировал экран, уставившись на странное сообщение.       Неизвестный, 9:15       — Доброе утро, Антон. Моё сообщение покажется странным, но даю слово, вам будет интересно обсудить предложенную мной тему. Напишу кратко: церковь, избранный, справедливость.       Неизвестный, 9:16       — ул.Пекарей, 46. Кафе «Лиам» в 10:30. Опоздаете – потеряете возможность спасти сотни тысяч людей. Прошу вас не сохранять мой номер и не отвечать на это сообщение.       Антон перечитал текст несколько раз, убеждаясь, что тот адресован именно ему. Мотнув головой, Шастун напрягся, и в очередной раз вернувшись к телефону, нажал на кнопку вызова. Абонент был уже недоступен, а загадочное сообщение вынуждало принять решение здесь и сейчас.       Мельком глянув на время, и взяв во внимание ненавистную привычку к опозданиям, он не задумываясь сорвался со стула, наплевав на бессонную ночь. Сборы были экстренными, без возможности долгой рефлексии у шкафа с одеждой, и потому, облачившись в старые джинсы, чёрную толстовку и первые попавшиеся кроссовки, Антон вылетел из квартиры, попутно накидывая на нос тёмные очки, скрывающие недостаток сна.       Крича, широко размахивая руками и несясь изо всех сил, он приближался к остановке, от которой беспощадно отъезжал автобус, необходимый в этот момент так срочно, как никогда раньше.       Пнув от безысходности ближайшую лавочку, и громко выругавшись на сучного водителя, что наверняка его видел, Антон плотно сжал челюсть, невольно вспоминая учения Эвра. Временно отложив проклятия, он вытащил зубами сигарету и нервно чиркнув колесом зажигалки, глубоко затянулся, боясь лишний раз посмотреть на часы.       Время шло, сигареты сменялись одна за другой, а для автобусов Гротова интервал в пятнадцать, а то и двадцать минут, был абсолютной нормой. Иногда ему приходила мысль, что возможно в большом городе он бы опаздывал в разы меньше, но всякий раз находясь в столице – невероятно сильно хотел домой. В Лунном у него было несколько студенческих приятелей, пару залётных подруг, тусовавшихся в общей компании для галочки, и изредка ему хотелось окунуться в это беззаботное время, где от него требуется лишь хорошо учиться и отзваниваться маме в Гротов, с пометкой – «всё хорошо. Жив, здоров.»       За размышлениями о нелёгкой судьбе случается чудо, и Антон с растущим раздражением запрыгивает в долгожданный, одаривший честью появиться, семьдесят седьмой автобус, а устало рухнув на сидение, всё-таки смотрит на время.       — Пиздец.       На часах высвечивается ужасающее 10:23, и прикинув, что до кафе ему ехать минут пятнадцать, понимает, что это провал. Сетуя на собственную непунктуальность, он решает, что ехать в другую часть города ради «позавтракать» – тоже ничего себе идея, а потому блаженно прикрывает веки, разваливаясь поудобней.       Он по-прежнему не знает, что делать со своими чувствами, не понимает, насколько они реальны, несколько сомневается в своей адекватности, но продолжает возвращаться к воспоминаниям, чутко вслушиваясь во все внешние звуки, опасаясь упустить важное смс. Он думает, что звонок – лучше, но и такому проявлению внимания планирует радоваться, внешне делая вид, что ему всё равно. Антон ведёт диалог с собой, уговаривая рассказать спикеру о том, что он чувствует, но внутренний Арсений оказывается агрессивной язвой, что не дав договорить, громко шлёт его подальше. Он злится, мысленно шлёт его в ответ, блокирует его номер, сжигает его богодельню к хренам, дует губы и, возвращаясь в реальность, решает вообще ему больше не звонить. Сам придумал, сам обиделся, сам сделал всё, чтобы появился повод не переступать через собственный страх – быть отвергнутым. Тот, кто по-настоящему этого боится, вопреки общему стереотипному мнению, вовсе не заливается слезами, умоляя остаться. Скорее наоборот. Лучшая защита – нападение и решение отказаться от человека первым. А когда к этому всему прибавляется синдром спасателя, то агрессия уходит на задний план, оставляя лишь нездоровое желание к жертвоприношению, где жертва – ты сам.       — Молодой человек! — громогласно заявила старушка справа, больно ткнув костылём в ногу. — Я говорю, вы выходите? Мне пройти надо. Сто раз талдычу уже. Глухой что ли?       Испугавшись резкого возвращения на планету, Антон соскочил с кресла, пытаясь сообразить сколько время, какой год, и какая остановка, попутно получая очередной тычок, но на этот раз в спину.       — Ну молодо-о-ой человек… Ну не стойте вы в проходе! Ну люди ходють! — с беззлобной досадой ворчал золотозубый дед с клюшкой, пытаясь обойти кудрявый неуклюжий столб.       — Да выхожу я, выхожу… — пробубнил Шастун, соображая, что если ему не изменяет память, то он сумел не проморгать нужное место.       Выпрыгнув из душного, во всех смыслах, салона, и едва сделав шаг от двери, он снова подкурил, пытаясь понять, как далеко он может зайти в своём воображении, на автопилоте продолжая существовать с малой долей коммуникации с людьми.       Шастун шёл между панельных домов в спокойном спальном районе, где люди не «стреляют сижку», и не сидят ночами у подъезда, завывая унылые песни, что гордо именуют ностальгическими. Внутренняя топография подсказывала верно, и вскоре, оказавшись напротив семейного кафе «Лиам», он с подозрением оглядел фасад, говорящий о том, что в это место принято ходить исключительно с детьми.       Чувствуя себя извращенцем, пришедшим поглазеть на малолеток, Антон неохотно дёрнул ручку двери, что моментально отозвалась забавным звоночком, явно располагающим для дошкольного приёма. Осмотревшись, и не найдя за столиками знакомых лиц, он тут же сорвался к выходу, решив, что это чья-то безмозглая шутка, которой парню удалось успешно подыграть. Как только был сделан первый шаг в обратном направлении, его окликнул женский голос, совершенно точно не знакомый ранее.       — Антон! — девушка подняла руку вверх и, тряхнув ладонью в воздухе, жестом позвала к себе.       С недоверием всматриваясь в незнакомку, он судорожно пытался сообразить, где мог встречать её раньше. Умышленно не разглядывая посетителей, и чувствуя себя максимально неуютно, Шастун подошёл к столику, с сомнением уставившись на загадочную мадам. Та очаровательно улыбалась, и пародируя парня, глупо хлопала ресницами. У неё был открытый взгляд, а голубые линзы делали его ещё более выразительным, приковывая к себе внимание.       — Приве-е-ет! — она добродушно протянула гласную и руку, изображая максимальную радость от встречи, — Как дела? Как добрался? Наверное подумал, что я тебя в ебеня притащила? — девушка мелодично рассмеялась, в очередной раз стрельнув глазами. — Извини, но это для безопасности. Мои здесь не появляются. Все живут далеко от этой местности, так что…       — Вы кто? — вежливости ради Антон протянул руку в ответ, и слабо её пожал, опустившись на резной деревянный стул.       — Прежде чем я представлюсь, хочу знать, что мы на одной стороне. Идёт? — она протянула мужчине чашку кофе, и придвинула ближе тарелку с тирамису. — Я взяла на себя смелость заказать на свой вкус. Надеюсь, что могу тебя угостить.       Антон смотрел исподлобья, молчал, и в миллионный раз жалел о том, что ехал слушать этот бред через несколько районов. Ни к кофе, ни к десерту он не притронулся, продолжая вспоминать, что именно ему кажется таким знакомым в ушлой собеседнице.       — Говоря про одну сторону, я имею ввиду, что ты тоже противник церкви Гараева. — указав на него пальцем, она изобразила строгий тон так, чтобы была понятна его несерьёзность. — И не пизди мне, что ты не при делах. Я знаю, что ты туда ходишь.       — Я действительно посещаю церковь, и да... Мне потребовалось время, чтобы вновь погрузиться в веру. Но сейчас всё намного лучше. — Антон не спешил откровенничать, для начала желая узнать хотя бы имя незнакомки.       — А… То есть тебя всё-таки обработали? И как давно? Кто? Попов или Позов?       — По… Что? — нахмурившись, Антон сложил локти на столе, и наклонившись ближе к собеседнице, процедил сквозь зубы. — Я не знаю кто ты, не знаю, чего от меня хочешь, и ты ждёшь честных ответов? Если хочешь продолжить диалог – рассказывай.       — Зачем ты пришёл? — откинувшись на спинку стула, она хитро улыбнулась, отстукивая длинными ногтями по столу.       — В каком смысле? Ты меня позвала.       — Я написала вкратце о чём пойдёт речь. И тогда возникает вопрос: раз ты так мощнейше уверовал, то зачем притащился через пол города? Или всё не так просто? Антон… Я сильно рискую, находясь здесь. Неужели не всё равно кто я такая?       — У тебя есть минута, чтобы озвучить имя, и объяснить кто ты. В противном случае, я отказываюсь вести бесполезную болтовню. — поборов внутренне любопытство, он сумел выставить личные границы, и такой ход событий явно не понравился новоявленной знакомой.       Она молчала какое время, а далее, шумно выдохнув, скрестила на груди руки, уставившись безразличным взглядом. Набрав полные лёгкие воздуха, девушка напрягла связки, чуть повысив голос:       — Доброе, подаренное нам Эвром, утро! Дорогие прихожане, в этот светлый понедельник, мы рады приветствовать вас в храме нашего Бога! Помните, он всегда слышит ваши молитвы! Добро пожаловать в его обитель!       Между ними возникла резкая тишина, и никто не решался начать говорить первым. Некоторое время Антон смотрел непонимающе молча, и лишь спустя пару минут, позорно подобрав челюсть, выдавил из себя всё, на что был способен.       — Диспетчер… Это ты. А что… Понял. — взъерошив волосы, он вновь задумался. — Не понял.       — Секретарша Бога. Меня так называют коллеги. Ну… — она замялась, тряхнув длинными локонами. — Это в лицо. За глаза – сукой. Но меня устраивает, по большому счёту. Скажем так… Это окупается. Я, кстати, Катя. Приятно познакомиться.       — Я не понимаю, чем вдруг стал полезен. В чём суть? Церкви потребовалась помощь приземлённых?       — Ты веришь в Бога? Отвечай честно. — её голос стал холодным, стальным настолько, что варианта промолчать просто не было.       — Не знаю. Я принял решение дать вере шанс, как и сказал ранее.       — Эвра нет. — Катя скучающе зевнула и, проморгавшись, отхлебнула остывший кофе. — Не существует. Он такой же миф, как и дед мороз. Ты веришь в деда мороза, Антош?       — Не… Так, стоп. — собравшись с мыслями и совладав с телом, Антон по-военному выпрямил осанку, и кажется напрягся всеми имеющимися мышцами, стараясь вникнуть во всё, что до него хотят донести. — О чём речь? Кто может наверняка сказать, что Бога нет? Ты не много взяла на себя? Или я не догоняю?       — Да очнись ты, эй. Речь только про Эвра, в которого ты, дурень, успешно уверовал. Спикеры ссали тебе в уши, а ты радовался бреду сумасшедшего, что назвал себя избранным.       — Ты не боишься делиться этим с первым встречным?       — Боюсь. Ляпнешь кому-то, и я тебя убью.       — Почему я? — Антон счёл слова Варнавы образными, и пропустил их мимо ушей, совершенно не осознавая всю серьёзность ситуации.       — У нас давно не было таких борзых, как ты. Полагаю, у тебя хватит наглости и мозгов.       — Для чего? — Шастун задавал побочные вопросы, прикрываясь.       Мозг не сразу смог оценить как масштаб бедствия, так и непрошенную ответственность за знание лишней информации, а потому, защищаясь подобным оттягиванием диалога, экстренно укладывал грядущий кошмар в голове. Роилось тысяча мыслей о том, что будет дальше, что там с Арсением, кто такой этот пастор на самом деле, и почему здесь находится именно он. Внутренний ребёнок рыдал, бился в истерике, отказывался верить в происходящее. Его снова обманули. Снова навешали лапшу на уши, сочинили сказку про того самого деда мороза для взрослых, но в действительности, ему хотелось верить… Так хотелось ощущать поддержку, оплаченную очередной молитвой.       Но была и другая сторона – взрослый Антон. Он ликовал. Кричал изо всех сил, что сразу почувствовал скотскую идеологию сармайского направления. С удовольствием душил того самого маленького мальчика во благо живого рассудка. Шастун безмерно жалел о том потраченном времени на учения Эвра, жалел о молитвах, что пытался заучить наизусть, и теперь – ощущал себя невероятным идиотом, которого так легко обвели вокруг пальца.       — Для того, чтобы мы могли его посадить. — ответила Катя, вскинув брови.       — Кого посадить-то? Избранного что ли? — он постепенно приходил в себя, начиная беситься от своих же выдумок касаемо Попова.       — Так. Давай я проведу краткий ликбез по одурачиванию таких как ты, а потом поговорим. Идёт? — её взгляд был настолько спокойным и непоколебимым, что едва ли это могло оставить равнодушным.       — Я слушаю. — Антон был полной противоположностью Варнавы. Его нервозность и напряжение можно было прочувствовать на всех уровнях. Он боролся одновременно как с желанием сбежать ни о чём не узнав, так и с ребяческим любопытством, что не давало покоя на протяжении целой недели, заставляя сомневаться в том, на что идёт.       — Я работаю диспетчером церкви уже… — она задумчиво повела глазами, вспоминая свой солидный стаж, — Да лет семнадцать, наверное. Где-то так, да. Начинала с Айдаром с самых низов. Тогда нас ещё другие церкви совместно с бюрократами пытались щемить. В общем, были неудобными обрыганами, что позарились на их клиентов. Недолго думая, Гараев поехал в администрацию Гротова жаловаться на жизнь бедную, угрюмую, мол, эти корыстные буржуи только себе хапают, а ему, честному наёбщику, не дают в мэрию процент отстёгивать. Он якобы хочет поделиться с серьёзными дядьками, бизнес план придумал, с поклоном пришёл, а они — твари, суки и мрази. — Катя отпила немного из своей чашки, закатив от удовольствия глаза, — Тогда мэр наш – Шеминов который, помнишь? — увидев удовлетворительный кивок, она продолжила, — Так вот. Позвонил куда надо, всё уточнил, всех облизал – те добро дали, мол, занимайтесь своей поебенью, только шибко не отсвечивайте. Ну и про денюшку, в качестве «спасибо», не забывайте перечислять ежемесячно на карту такому-то такому. Так и началась индустрия сармайской пропаганды в Гротове. Со временем мы выпизднули из города всех конкурентов, и стали монополистами, в некотором роде. К слову, было непросто. Приходилось с бандосами из девяностых воевать, а там сам знаешь, не церемонятся особо. Пуля в башку и до свидания.       — И тебя всё устраивало? — внезапно в монолог ворвался Антон, считая необходимым сделать выводы о девушке прямо сейчас.       — Да я девчонка ещё была! Двадцать один год. Чё бы я там понимала вообще. Я – тупая, Айдар – тупой и наглый. Вот мы и решили, что «слабоумие и отвага» вполне себе наш девиз. У него была парочка друзей, которые начинали с ним, но со временем мы стали обрастать коллективом, набирать обороты, ну и… Зассали они, короче. Заработали себе на хаты в Лунном, и дали по съёбам. — запнувшись, она перевела хмурый взгляд, махнув в сторону Шастуна рукой. — А ты спрашивай если что, не сиди истуканом.       — Ты втягиваешь меня в это умышленно. Зачем? Ты рискуешь не только мной. Я, в целом, могу дослушать и отказаться от того, что ты мне предложишь. А что насчёт тебя? Быть может… Я пойду и растреплю это завтра на всю церковь.       Катя смотрела многозначительно, но что именно за этим скрывалось, понять было невозможно. Она точно всё продумала, точно знает, на что идёт, и разумеется, принимает все риски.       — Жаль, что здесь нельзя курить, да? — игнорируя непредпочтительные вопросы, девушка вновь отпила из кружки, натянув улыбку, сложно схожую с искренней. — Спроси чё попроще, Шастун. Есть вещи личные. Это тебя не касается ровно до тех пор, пока ты не ответишь согласием.       — Ты предлагаешь работать с тобой вслепую? — недовольно откинувшись на спинку стула, и порядком устав от отсутствия конкретики, он смотрел на Варнаву исподлобья, демонстративно не касаясь заказанной еды. — Скажи честно, Кать… Я похож на идиота?       — Честно? Похож. Но твоё поведение говорит об обратном. Надеюсь, что ты такой же ахуевший, как и Гараев. Только в другом направлении.       — Ты явно меня переоценила. — хохотнул Антон, принимая правила чужой игры.       — И всё же, ты здесь. — Катя хитро прищурилась, наклоняясь ближе.       — Что мне надо знать?       — Лишь то, что Айдар – преступник, по которому рыдает решётка. По сути, всё что от тебя требуется – взять у меня необходимые документы, и с ними поехать в Лунный к одному дотошному полковнику. Передать инфу как лично, так и документально, а потом съебаться в закат.       — Гараев узнает о том, кто его слил?       — Конечно. Вопрос времени. Потому я до сих пор не сделала это сама. Нюанс в том, что ты – это ты. Ты простой левый, и тебе за это ничего не будет. Пришёл, нарыл инфу… Выкрал, в конце концов. А я – предатель. В случае чего – тебя защитит столичная полиция.       — Тебя тоже. — на его лице расползалась недобрая улыбка. — Ты просто работаешь чужими руками. По-твоему, если он узнает про меня, то просто пустит это на самотёк?       — У тебя есть возможность на время следствия улететь из страны, сразу после передачи документов, а у меня – нет. Мне нельзя вызывать подозрения. Да, он узнает, конечно же этот ублюдок узнает, само собой. Но тебя ещё надо достать, понимаешь? А за мной просто приехать.       — Ты можешь уехать… Сделать всё, что ты предложила мне.       — Как только я не появлюсь на работе – он всё поймёт. — она залпом допила кофе, а в глазах отчётливо читался страх. — Я даже до столицы не долечу, понимаешь? Он посадит самолёт.       — А… — Шастун непонимающе вытаращился на Катю, наконец отхлебнув из чашки. — Настолько он влиятельный?       — Ему пиздец, если узнают в верховном правительстве. Он на пожизненное поедет.       — Только он? — вновь и вновь мысли возвращаются к Арсению. — Другие в курсе? Что это за вид мошенничества? Как это вообще происходит?       — Да конечно в курсе. Там целая система работает. От низов до верхов.       — Подробнее.       — Давай схематично. Игра, Антон. — Катя звонко хлопнула ладонями, потерев их друг о друга. — Как ты узнал о церкви?       — У меня друг случайно с ума сошёл. — безразлично пожал плечами Шастун.       — Отлично. Для нас. Почему ты пришёл?       — Потому что хотел… — вдруг ему стало стыдно за то, как легко он обманулся. — … хочу его вытащить из этой помойки.       — Так. Круто. — она удовлетворённо кивнула. — Пока шёл к нам, чё видел? Кого встречал?       — Да никого особ… А, ну промоутер пихал листовки.       — Он не промоутер. Это высококвалифицированный психолог. Таких у нас работает восемьдесят процентов. Пока он говорит с тобой – успевает оценить твоё поведение, твою манеру речи, твой настрой, лояльность и намерения. Как только ты подходишь к воротам, он передаёт информацию охране, а те – мне. Я, в свою очередь, оповещаю спикеров о новичке, и корректирую их манеру общения, на случай, если придётся вести с тобой диалог. Во время проповеди они контролируют зал, и ищут тебя среди остальных.       — Боже… — опешив от неожиданности, он замер. — Погоди… А что там можно понять?       — Вообще, задача спикеров смотреть на твою вовлечённость, но у них целый комбайн новопришедших. Им не до тебя по большому счёту. На этот случай, у нас есть псевдоприхожане, которые сидят на зрительских местах. Психологи распределены между рядами. Их подсаживают либо к новым, либо к сомневающимся. Так вот, если первых они просто подслушивают, наблюдают за реакцией на определённые темы, за общим поведением и прочим, то вторых они активно муштруют, настраивая на необходимый для нас лад, чтобы прихожане не сорвались с крючка.       — Ахуеть…       — Погнали дальше. Ты решил, что ты секретный агент, который пришёл копать под нас после заявы в ментовку, так?       — Я… — чуть покраснев от неожиданного разоблачения, он пытался найти подходящие слова, — Ну, в итоге же я оказался прав? Не тебе меня судить. — снова решив, что лучшая защита – нападение, мужчина насупился, сложив на груди руки. — Как ты узнала? Стоп… Ты поэтому обратилась именно ко мне?       — Отчасти. До тебя были и другие, но ты кажешься мне более лёгким на подъём. Скажем так, без хвостов вроде детей, жён, и прочих. А как узнала… — она громко рассмеялась, понимая, насколько Антон был наивен. — Да все менты в этом сраном городе куплены, Шастун. Как только тебя вытурили из кабинета, сразу же набрали в мэрию, чтобы предупредить о том, кто ты такой, чё хотел, чё приходил, и так далее. Они отправили твоё заявление в шредер через минуту после того, как ты закрыл дверь. И вот уже с этого момента, церковь активно за тобой наблюдает. У всех промоутеров в городе есть фото с твоей физиономией. Они тебя знают, следят за твоими передвижениями в рамках возможного, подслушивают тебя, если ты вдруг говоришь по телефону, видят на какой автобус опаздываешь, а после, докладывают нам. С твоим другом, кстати, тоже поработали псевдоприхожане. Расспросили о тебе, мол, увидели что вы дружите, расскажи-ка нам, кто такой и так далее. В мягкой форме, разумеется. Ну и спикеры, конечно же, всегда в повышенной готовности относительно тебя. К тебе пристальное внимание ровно до тех пор, пока либо не выгонят, убедившись, что ты устал от своих проигрышей, либо же… Пока не промоют мозги. И как видишь… — она улыбнулась с некоторой долей жалости к парню. — Они не зря получают свои бабки. Им плевать кого гасить. Демоны.       Мозг Антона отказывался воспринимать эту информацию. Постепенно приходило понимание, что его обманули.       Обманул.       Ему не верилось, что всё произошедшее между ними – наглая, мерзкая ложь. Его не хватало на то, чтобы смириться, разозлиться, возненавидеть. Было невыносимо. Хотелось прокричать самому себе – «не теряй надежду», но тщетно. Было слишком поздно оправдывать Арсения, заведомо зная правду. Впервые он задумался о том, что больно бывает не только расставаться, но и влюбляться. Такой прекрасный снаружи, и такой гнилой внутри. Единственное желание – сбежать. В другой город, страну, планету… Задумавшись, Антон вдруг усмехнулся. «Страну» – всплыло в голове снова. «Отдать документы. Свалить в другую страну, пока не посадят ублюдка, и пока…», и пока он не вырвет из сердца отвратительное, нежное чувство, которым ему хотелось делиться с этим потрясающим мужчиной, коим тот казался ещё пару минут назад.       — На чём делаются деньги? — сухо спросил парень, углубляясь в самоедство. — Я читал отзывы, там всякий бред. Никто особо не жалуется на серьёзе.       — Отзывы мы сами рисуем – тупые, безграмотные – короче, делаем красиво. А про деньги... Официально – благотворительность, пожертвования на атрибутику. Но это копейки, само собой. Имущество – приоритет. Задача персонала – отвадить прихожан от родственников, убедив в том, что те неверующие козлы, что желают прибрать к рукам очередную квартирку. Со временем церковь убеждает переписать свои хибары на избранного, так как у него, конечно же, они будут в безопасности. Или же оставить наследство. А потом капкан захлопывается. Как ты понимаешь – обращаться в полицию бесполезно. Ты сильно удивишься, узнав насколько богаты нищие на вид пенсионеры. Наши видят таких сразу. Опыт. — Катя пожала плечами, слабо улыбнувшись на молчание Антона. — Я знаю, что ты думаешь. Мерзко, да?       — Для вас отдельный котёл в аду. — сипло произнёс Шастун, сглатывая скопившийся ком в горле.       — На тебе ещё. Если прихожанин с мозгом, то получить заветное сложнее. Тогда мы идём от обратного, и прибегаем к простому. Под любым предлогом, вне церкви подсылаем нашего человека… Ну допустим, сантехника. И обманом заставляем подписать документы на квартиру или на кредит. Благо, у нас есть личный нотариус. Ну и в банке, конечно же, свой человек, который принимает фальшивую заявку. Главное правило – «один к пятнадцати». Один человек из пятнадцати подвергается мошенничеству, чтобы не вызвать подозрений и не спровоцировать бунт.       — Спикеры знают? — Антон помнил, что она уже это озвучила, но в душе отчаянно хотелось верить в чудо.       — Знают. Не в курсе только рядовые работники. То, что мы приманиваем – знают те, кто этим занимается, а вот уже про серьёзные дела, вроде присвоения имущества – только Айдар, я, и проповедники.       — Что будет с ними, когда я отвезу компромат?       — Понятия не имею. Я нашла себе оправдание. Тебя оно интересовать не должно, но тем не менее… Вроде прокатит. Не знаю, Антон… Сядут рядом, по всей видимости. Этим скотам тоже пожизненное светит.       Настало время принять решение. Сложное решение. Спасти неизвестное количество будущих жертв, или же… Собственноручно задушить пастора. Ему дали власть, о которой он не просил. Хотел бы Антон не знать всего того, что пытался выяснить сам? Хотел. Искренне. Вычеркнуть последние полчаса своей жизни из памяти, остаться дома и не реагировать на смс. Стало бы от этого легче? Нет. Он бы просто проигнорировал надвигающуюся опасность. Так проще.       — Я помогу. Но с условием. — попытка сделать серьёзный тон не увенчалась успехом, и то, каким убитым звучал его голос, слышалось сразу.       — Имеешь право. Валяй. — видя неуверенность мужчины, она тут же исправилась. — Сколько?       — Что? — вырулив из своих размышлений, Шастун потупил взгляд перед собой.       — Я говорю, сколько ты хочешь? Деньги не проблема.       — Мне потребуются деньги на первое время в другой стране, да… — сразу он об этом не подумал, но раз спрашивают, решил не отказываться. — Сколько посчитаешь нужным. Но я не об этом говорил.       — Выкладывай.       — Я хочу, чтобы ты придумала что-то вроде многолетнего алиби для Арсения Сергеевича. Я хочу быть уверен, что его не тронут, и только в этом случае я помогу.       — Для кого? — она уставилась на Антона, словно увидела его впервые. — Ты… Погоди. Ничего не понимаю. Я чего-то не знаю?       — Для тебя это не должно иметь значение. Это моё условие. Хочешь выбраться из многолетнего рабства – валяй, но ты должна ответить мне взаимной помощью. В противном случае – я ухожу прямо сейчас, а ты – можешь смело продолжать искать себе новое пушечное мясо.       — Антон… — внезапно её озарила догадка, от которой она звонко расхохоталась, запрокидывая голову назад, и всё ещё веселясь, возвела руки к потолку, обращаясь куда-то выше со свойственной ей хрипотцой. — Боже! Если ты есть! Пожалуйста, скажи мне, что они не трахаются!       — Мы не…       — Шастун, я говорю с Богом, не мешай. — резко осекла его Катя, отыгрывая отвратительную, на взгляд Антона, сценку. — Он, знаешь ли, не станет мне перезванивать.       — Прекрати сейчас же. — мужчина закипал с каждой секундой всё больше, а желание сорваться и уйти росло с геометрической прогрессией.       — Ты идиот. — словно по щелчку пальцев выключив предыдущие эмоции, Варнава вдруг стала по-настоящему серьёзной, внимательно посмотрев ему в глаза. — Когда я рассказывала тебе о том, кто эта тварь, ты выходил? Знаешь как их называют те, кто в курсе, чем мы занимаемся? Левиафаны. Почитай как-нибудь на досуге о них. Божественные творения с огромной властью над людьми, что на деле просто пожирают их души.       — Я знаю его с другой стороны. — он лгал. Себе, ей, и был готов соврать кому угодно, лишь бы это поскорее закончилось.       — Кто для тебя Айдар?       — Ублюдок. — коротко ответил Антон, смутно догадываясь к чему та ведёт. Хотелось закрыть уши и громко орать, избегая того, что страшно было услышать.       — Он ебёт того, кого ты так пытаешься защитить, и поверь… Если Гараев узнает, что Попов не только его шлюха, можешь смело считать, что ты труп.       Повисло неловкое молчание со стороны Кати, и совершенно опустошённый взгляд от Антона. Это были долгие пятнадцать минут, где каждый погрузился в свои мысли, стараясь переварить то, что даже не глоталось.       Миллиард слов ненависти вертелись в его голове, миллион оскорблений обоих, сотни попыток пожалеть себя, тысяча причин посадить всех причастных, и ни одного намёка на продолжение разговора. Страшно, мерзко, противно от происходящего, больно – в конце концов, и ему кажется, что уже невозможно найти ту черту, за которую он перешёл, когда понял, что влюбился в эти лживые голубые глаза.       — Могла бы не говорить, но побоялась, что ты проболтаешься ему. И если тебе вдруг мерещится, что Попов не сдаст нас в ту же секунду, как узнает, то ты заблуждаешься. Он с Айдаром давно. Они не то чтобы пара, но… Не вдавалась в подробности отношений этих животных, да и тебе не советую.       — Я посодействую. Условия прежние… — едва выдавил из себя Шастун, внутренне уничтожая все свои планы на Арсения, однако несмотря на своё разочарование, продолжил гнуть прежнюю линию.       — Хорошо. — сквозь зубы проговорила девушка, явно недовольная таким поворотом событий. — Я обещаю избежать обвинений в его адрес, выставляя жертвой. Идёт?       — Да. Нормально. Жду компромат.       — Я вышлю тебе на почту.       — Записывай…       — Я знаю о твоих социальных сетях всё. Досконально. Мне не нужна твоя помощь. Через пару дней пришлю… Может раньше.       — До встречи? — Антон резко поднялся из-за стола, со скрежетом отодвинув ногой стул.       — Надеюсь, что больше не увидимся. Если всё пройдёт гладко, то повода встретиться не будет. — Катя нервно крутила локон, всё ещё волнуясь за собственную безопасность.       — Прощай, получается. — Шастун безразлично пожал плечами, и больше не оборачиваясь, направился к выходу.

***

      Он ехал в автобусе, отсутствующим взглядом уставившись в окно. Насильно вытиснув из головы все мысли в попытке не сойти с ума, Антон прикрыл глаза, мечтая уснуть дня на три, пока ментальное здоровье не восстановится самостоятельно. Режим ожидания информации включился сразу же, как только мужчина вышел из заведения. Было тревожно и пусто одновременно. Нутром чувствовалась опасность, о которой он ещё не догадывался. Нервозное состояние не позволяло расслабиться, а желание отмотать время назад было непомерно большим.       Короткой вибрацией подал признаки жизни телефон, и возвращаясь в реальность, Шастун нехотя вытащил его из кармана, нажав на кнопку блокировки. Некоторое время парень смотрел в экран, усмиряя в себе волну нахлынувшего гнева, а затем ещё раз перечитал сообщение.       Арсений, 13:21       — Привет. Как ты? Не помешал? Если честно, не нахожу себе места…       Антон перечитывал снова и снова. Боролся с желанием придушить, наорать, хорошенько тряхнуть за плечи, и боялся, что это не просто праведный гнев, естественный в качестве реакции на несправедливость. Его пугало, что он был готов смириться со скотской работой проповедника, и лишь отношения с начальником задели его существенно больше, чем все преступления, на которые тот пошёл.

Антон, 13:29 — 14:30. На набережной. Там же, где встретились на день города. Хочу поговорить.

      Арсений, 13:30       — Я на работе. Прости.

Антон, 13:30 — Значит подменись. Это важно.

      Он был уверен, что тому не понравится излишний напор, но сейчас, желая убивать всё живое, говорить с ним иначе не мог. Никаких уговоров, никаких просьб.       Выскочив на остановке, Антон тут же перепрыгнул на другой автобус, идущий до нужного места, и довольно грубо шлёпнув картой по терминалу кондуктора, прислонился лбом к верхнему поручню, стараясь собрать все силы воедино.       Арсений, 13:44       — Еду. Минут тридцать, приблизительно.

Антон, 13:45 — Ок.

***

      Облокотившись на перила моста, что соединяет два берега, Шастун вдохнул запах застоявшейся тины, и неожиданно для себя понял, что он ассоциируется с детством. В далёкие времена абсолютной свободы, они с мальчишками из класса приезжали сюда покидать плоские камни в воду, обзывая сие действие – «лягушки». Не гнушались отлавливать и живых представителей этого названия, заставляя самого «отбитого» из компании целовать несчастных, после отпуская перепуганных земноводных к лягушачьему психологу, поделиться новообретённой травмой. Им нравилось думать, что под толщей воды есть целый подводный мир, с вполне себе разумными существами, способными к такой же человеческой жизни, как и у них. Несмотря на нестабильный возраст, они всегда бережно относились к живым существам, а вот мальчишкам, которые этим пренебрегали, устраивали настоящие засады, где наглядно показывали, что значит «больно».       — Привет? — тихо подкравшись сзади, Арсений мягко положил ладонь на его плечо.       — Привет. — резко обернувшись, Шастун шумно задышал, чувствуя, как неконтролируемо лицо заливается краской от полярно разных эмоций.       — Напугал? — Попов обеспокоено посмотрел тому в глаза, замечая непривычный настрой.       Проигнорировав вопрос, Антон ответил таким же смелым взглядом, но в отличие от проповедника, в нём читался такой спектр чувств, что смешанные гнев, злость, презрение, и внезапно нежность, превращались в нечто пугающее, что заставило отпрянуть назад.       Отвернувшись, он опустил локти на перила, и чуть сгорбившись, с прищуром посмотрел в даль. Арсений вторил его движения, уже чуть более напряжённо вглядываясь в лицо собеседника, и пытался уловить хоть что-то, за что можно зацепиться.       — Всё нормально?       — Вопрос. — тихо начал Шастун, по-прежнему не смотря на спикера. — Ты любишь свою работу?       — Ты спрашивал уже. Да. — Арс отвечал так, словно находился на допросе у следователя. Коротко, быстро, чётко, по делу.       — Ты часто проводишь исповеди?       — Через день. А что?       — Арс, исповедовался ли ты когда-то сам? — это прозвучало даже несколько игриво, отчего могло показаться, что это очередная банальность, вроде предательства в компьютерной игре.       — Я… — смутившись, Попов попытался напрячь память, но безуспешно. — Нет. Не припомню.       — Что ж, думаю накопилось за жизнь-то, нет? — он всё же посмотрел на спикера вполоборота, натянув едва видимую улыбку.       — Разве?       — Не знаю. Ты мне скажи. Предлагаю сделать это мне. Исповедь простому человеку. Что думаешь?       — Звучит неплохо. — он придвинулся чуть ближе, пытаясь закрыться от дуновения холодного ветра.       — Тогда я тебя слушаю. — Антон не думал в тот момент. Чувствовал себя мартышкой в цирке, которую таскают все, кому не лень.       — Ну-у-у… — пастор мечтательно улыбнулся, вспоминая свои самые страшные грехи, — Однажды, в пятнадцать лет, я украл жвачку из магазина и, о Эвр, это было умышленно. Я хотел быть таким же крутым, как парни с моего района. Они воровали постоянно, напихивали полные карманы, пока другой стоял на шухере у входа. Иногда их отлавливали, а некоторые продавцы вообще знали этих рецидивистов в лицо. Да и участковому они были уже родные. А я так хотел к ним в банду, что решился на страшное. Они тогда знатно оборжали меня, но поверь, я собой гордился. Некоторое время я пытался к ним попасть, но… — он хотел было продолжить тараторить, но его довольно грубо перебили.       — Откуда в тебе столько ненависти? Тебе действительно нравится зарабатывать на обмане простых людей? Тебе доставляет удовольствие спать с мразью, которая зовёт себя избранным? — повернувшись к ошарашенному Арсению, Антон приблизился вплотную, надеясь увидеть в этих глазах хоть каплю раскаяния, но всё, что удалось уловить – простой, абсолютно понятный человеческий страх. Повысив тон, мужчина наклонился ниже, поравнявшись с его лицом, — Отвечай! Отвечай сейчас же, Арс. Не смей молчать, когда прижали к стенке. Словно загнанная в угол собака. Отвратительно. — отступать не хотелось, но судя по началу разговора, продлится он недолго.       — Ты несешь бред. — отпрянув, Попов тут же обошёл собеседника с другого бока, и открыв себе пути отхода, стремительно попятился назад. — Навыдумывал. Или тебе наговорили? Плевать. Это чушь. Бессмысленный разговор. Ты решил, что я обязан перед тобой оправдаться? Я честный проповедник, и твои высказывания меня оскорбляют. Это статья, кстати. Советую быть осторожнее.       — О-о-о, приехали. Прикрываешься законом? Серьёзно? — Шастун истерично расхохотался, сгибаясь пополам. — Церковь дурит людей. Ты зарабатываешь на этом. Уверен, что даже то, что на тебе сейчас надето – куплено за их деньги. Я не прав?       — Ты псих. — он одарил его презрительным взглядом, и отвернувшись, ускорил шаг, стараясь как можно быстрее сбежать с моста. — Нам больше не о чем разговаривать.

***

      Отойдя достаточно далеко, и буквально забежав за ближайший ларёк, Арсений прислонил одну руку к фанере его задней части, а другой обхватил своё горло, чувствуя, как сильно не хватает воздуха в лёгких. Это было схоже с панической атакой, которой спикер проигрывал по всем фронтам. Снова вихрем кружились мысли о том, что он попался, что однажды это должно было произойти, и что по всей видимости, тюремный срок не за горами. В целом, ему верилось, что если он умрёт от удушья прямо сейчас, то это вполне себе сносный вариант из всех возможных в обозримом будущем.       От безвыходности хотелось выть белугой, рыдать в голос от осознания, что жизнь снова делает ставку не в его пользу, а он сам, уже устал верить в лучшее, всякий раз выжигая душу изнутри.       Смахивая непроизвольно льющиеся слёзы, и продолжая глубоко дышать, Арсений достаёт из небольшой сумки телефон, незамедлительно набирая номер друга. Ему как никогда нужен совет того, кто был рядом в самые сложные моменты жизни.       Бесконечные гудки, что тянулись вечность, прервались будничным тоном Сергея.       — Принцесса?       — Серёга, у нас крыса. — с трудом совладав с голосом, Арсений продолжил. — Кто-то сливает Шастуну инфу о том, как мы работаем. Это пиздец. Это просто пиздец. Он мне сейчас прямым текстом дал понять, что всё знает! Серёг, я башкой поеду вот прям через три, два, один… — на этот раз задыхаясь уже от слёз, он зарылся рукой в волосы, и со всей силы сжал, тут же скорчив лицо в гримасе боли. — Меня посадят. Меня, блять, посадят… Ты понимаешь, что я в тюрьме ни дня не проживу?       — Так. Цыц. — судя по звукам, Матвиенко засуетился, очевидно тоже не совсем понимая, что делать с этой информацией. — Успокойся! Перестань выть, и давай разберёмся. Из лишних людей эту инфу знает только он, правильно?       — Да. По всей видимости. Ещё вчера всё было нормально, а сегодня…       — Отлично. Значит есть надежда, что он не успел никому растрепать. Тогда действуем быстро. Я сейчас наберу моих цепных зверей, и по команде «фас» твоего Че Гевару скрутят.       — И что? — недоумение сменилось пониманием, но пара уточнений ему бы не помешали. — Дело не в нём, а в крысе, которая сдала.       — Ну вот мои парни и спросят, кто ему рассказал. Побеседуют чуть-чуть, шоколадкой задобрят и гулять отправят.       — Нет. — его голос звучал слишком строго для того, чтобы Сергей замолчал на некоторое время.       — Ты отдаёшь себе отчёт, что теперь это не только твоя проблема? Если помнишь, то он на второй день поскакал заяву строчить, а сейчас, когда у него в руках власть, думаешь решит простить нас? Арс, очнись пожалуйста. Ты хоть представляешь сколько голов полетит, если об этом узнают? Пиздец будет не только тебе. В соседних камерах окажемся.       — Я знаю. Я всё знаю, клянусь. Но я звоню тебе не как помощнику мэра. — ему казалось, что этого достаточно, чтобы тот всё понял.       — Ты чокнулся… — Сергей удивлённо вздохнул, припоминая, с каких пор перестал узнавать друга. — И что ты предлагаешь? Оставить всё как есть? Ёбнулся?       — Я с ним поговорю. Да… Я беру на себя ответственность, если хочешь.       — Набери мне сразу после. И держи в курсе насчёт любых изменений, а я пока… — послышался стук пальцев по клавиатуре. — Возьму себе пару недель отпуска. И тебе советую на всякий случай свалить. Если хочешь, поехали со мной…       — Ты же знаешь, что не могу…       — Я не мог не предложить.       — Созвонимся.       — Пока. — тепло проговорил Арсений, ощущая, как постепенно организм возвращается в относительную норму.       Убрав телефон подальше, он неспешно вышел из-за ларька, и заметив, что знакомая фигура по-прежнему стоит неподвижно на мосту, зажмурился, надеясь провалиться сквозь землю прямо в этот момент. Необходимо было максимально собраться, сделать вид, что всё в порядке, а он – погорячился с реакцией. Жизненно важно было поговорить. Как для его безопасности, так и для безопасности Антона. Тот, по своему незнанию, не представлял уровень бедствия, который может устроить, а для Попова – это может стоить вообще всего, что у него есть. И в первую очередь, речь не о деньгах.       Собрав всю волю в кулак, мужчина посчитал до пяти, щёлкнул пальцами три раза, и уверенно двинулся вперёд, репетируя очередную маску, что вот-вот придётся натянуть на лицо. Чем ближе он подходил, тем сложнее становилось. Антон уже точно заметил его боковым зрением, но отсутствие реакции пугало куда сильнее, чем если бы тот решил кинуться на него с кулаками.       Приблизившись на безопасное расстояние, Арсений заговорил первым, облокотившись на перила в паре метров от него.       — Антон… Нас оклеветали, ты ведь осознаёшь это? Когда ты высказал мне… Я просто опешил. Был ошарашен настолько, что просто не нашёлся что сказать. — практика показывала, что он всё ещё умеет талантливо держать лицо в момент, когда мир под ногами рушится, — Пожалуйста, не делай поспешных выводов. Давай мы попытаемся поговорить? Ещё раз. Дай мне шанс объясниться. Я не хочу, чтобы ты решил, что я тот, каким меня обрисовали. — в ответ на разочарованный взгляд, Арсений осторожно сделал пару шагов навстречу, в то время как Антон, даже не подозревал насколько он его сейчас боится, — Я бы не вернулся, если бы мне было всё равно. — отчасти он говорил правду, но в какую сторону склонялся больше, старался не думать.       Если и бывало так, что ему угрожала опасность – её всегда было кому отразить. Арсений ненавидел Айдара, но в сложные моменты привык обращаться за помощью именно к нему. Тот одним звонком решал его проблемы, оставляя ощущение крепкого плеча рядом, и самой надёжной каменной стены, за которую всегда можно спрятаться. Сейчас же, оставшись со своим страхом один на один, опасаясь и за себя и, казалось бы, за совершенно чужого человека – выхода на горизонте больше не предвиделось. В один момент ему хотелось написать Гараеву, рассказать правду, сделать всё для того, чтобы им снова ничего не угрожало, но он слишком хорошо его знал. Слишком, для того, чтобы всерьёз беспокоиться за Антона. Ему нужна правда и… Крыса, что усердно грызёт дно их общей лодки.       Приблизившись на расстояние вытянутой руки, он легко коснулся парня, огладив его предплечье.       — Я не должен перед тобой оправдываться просто потому, что я ни в чём не виноват, — Арсений говорил шёпотом, словно опасался, что их могут услышать. Молчание Шастуна раздражало, не позволяя понять, о чём именно тот сейчас думает, и в какое русло вообще следует двигаться. — но повторюсь, у меня есть причина для этого – мне не всё равно. С кем-то другим я бы даже говорить не стал. Ты хоть представляешь как много за эти годы нас обвиняли невесть в чём? Представляешь сколько мы выслушали?       — Я в ахуе с того, как умело ты пытаешься извернуться. Ужи на сковородке не так активно вертятся, как ты. — Антон повернулся к нему корпусом, вновь вцепившись пристальным, изучающим взглядом, и разумеется, от него не укрылось то, как сильно перед ним тушевался спикер, стараясь не смотреть в глаза. — Ты казался мне таким уверенным, таким самодостаточным, таким… — слова застряли в горле, не позволяя держать спокойный тембр, когда внутри всё полыхало. — А сейчас…       — Жалким? Теперь я кажусь тебе жалким, да? — Арс усмехнулся, и кажется что в этом не было ни иронии, ни грусти. Это больше походило безысходность, в которой пытаться что-то делать или говорить – не было никакого смысла.       — Я бы назвал тебя трусом, если бы не верил в слепую любовь. Так это называется, да? Когда ты знаешь, что твой мужчина дерьмо, но продолжаешь окунаться в эту мерзость ещё глубже.       — Это слухи. — звучало неправдоподобно, по-детски, но признаться – слишком сложное решение. — Почему ты готов верить кому-то, а не мне? Я так понимаю, этот инкогнито объявился недавно? Стало быть… Не то чтобы вы давние друзья. Тогда почему в приоритете не я?       — Потому что я вижу, что ты лжёшь. — Антон устал. Слишком эмоциональный день для того, чтобы разораться, тряхнуть его за плечи, послать подальше и просто уйти. Он говорил спокойно, размеренно, и точно видел, что Арсения это нервирует.       — Это бред.       — Слушай… — натужно потерев ладонями лицо, Шастун принял решение, что цирк пора заканчивать, — Я не собираюсь играть с тобой в «ромашку». Правда, не правда… Я сделал выводы относительно тебя. — он определённо лукавил, но молчать было категорически нельзя. — У меня нет причин продолжать этот разговор. Всё что я хотел узнать – узнал. Я тебя больше не задерживаю.       — Я знаю, что у нас появился саботажник. Кто-то настраивает других против церкви. И я полагаю, что этот «кто-то» перешёл к конкурентам. Прежде чем ты уйдёшь, я хочу знать – кто? Прошу тебя, Антон. Это очень важно.       — Давай так. — он вдруг улыбнулся, наигранно смягчив тон. — У тебя есть два варианта: либо я сделаю всё, чтобы тебя не задели мои дальнейшие действия, с условием, что ты мне доверишься, либо же… Я говорю тебе имя инкогнито, но… Во-первых, больше ты меня не увидишь, а во-вторых, рикошетом не отделаешься, и ударит по всем, кто виновен. Тогда я тебя спрашиваю: что между нами было в моей квартире? Кто для тебя Айдар, и что в конечном итоге ты выберешь?       В сотый раз земля уходила из-под ног. Арсений как никогда понимал, от его выбора зависит одновременно что-то очень хрупкое, что между ними выстроилось, и что-то невероятно большое, властное, что не даёт свободно дышать много лет. На кону стоит его возможность вырваться из рабства, а страх отчаянно хватается за право поселиться в голове навсегда.       Он смотрит слишком долго, слишком тяжело, чтобы ответить честно, и спустя полминуты наконец сдаётся.       — Имя… — через боль выплёвывает Арсений, ощущая, как внутри всё сжимается от стыда собственную трусость.       — Я тебя понял. — теряя последнюю надежду, резюмирует Антон, — Разумеется, я не назову его. Но твоя позиция мне ясна. Будет так, как будет. Я не вправе молчать о том, что знаю. — обойдя Попова, и больше не видя его растерянный взгляд, он быстро зашагал в сторону, уходя с моста. Его решение не требовало огласки.       Арсений знает, что это начало конца. Он думает, что не готов сесть в тюрьму, но и жить так, как живёт многие годы, больше не может. Абсолютная безвыходность, совершенно животный ужас, ненависть к самому себе, и понимание, что жизнь закончится быстрее, чем он рассчитывал, когда соглашался стать участником преступлений. К своему удивлению, у него не возникало мыслей перезвонить Матвиенко с согласием на допрос Антона. В жизни он сделал слишком много плохого для того, чтобы рисковать человеком к которому родились чувства. В миллионный раз Арсений твердит себе, что не заслужил их, а притворяться хорошим всю жизнь – не справедливо по отношению к обоим.       К горлу подкатывает очередной ком, тремор рук постепенно окутывает всё тело, и развернувшись к озеру, спикер зажмуривается в безуспешной попытке не зареветь в голос. Облокотившись на перила, он опустил голову вниз, и не найдя в себе сил, тихо разрыдался, чувствуя как кровь приливает к голове, провоцируя боль. В груди всё сжималось, остановиться казалось невозможным, и если бы не осознание того, что его ждёт, он бы решил, что это слишком яркая истерика. Постепенно плач переходил в еле слышный вой, а страх проникал под кожу всё больше.       В следующую секунду, громко втянув воздух сквозь зубы, Попов замер, ощущая как сзади крепко обнимают, губами плотно прижимаясь к макушке. Все мышцы напряглись одновременно, а истерика вышла на новый уровень, заставляя беспомощно всхлипывать в чужих руках.       — Чего же ты так боишься?.. — шёпотом произнёс Антон, прижимая его сильнее. Ему передавался страх Арсения, а желание защитить подскочило до небес, не оставляя спикеру выбора, — Я тебя не оставлю, слышишь? — зарывшись носом глубже, он вдруг понял, что есть что-то, о чём спрашивать нельзя до тех пор, пока тот не решит рассказать сам. Шастун мысленно дал себе по лицу, придя к выводу, что тот, кто брезгливо говорил о слепой любви пару минут назад, теперь готов или идти за ним, или вести за собой, плюнув в лицо морали.       — Прости меня… — продолжал тихо всхлипывать Арсений, безуспешно пытаясь унять эмоции. — Всё слишком сложно. Слишком.       — Иди сюда. — лёгким движением Антон развернул спикера к себе, и не выпуская из объятий, позволил прижаться носом к груди, мягко огладив напряжённую спину, — Я не буду задавать вопросов. Но всё же, ты должен мне довериться. — держаться было сложно, ровно как и строить из себя героя, коим он не являлся.       Он не был до конца уверен, что в случае чего, сможет его уберечь. Хотелось как в кино – раскидать по углам врагов, оставаясь непобеждённым, но в жизни так не работает, и теперь страшно уже обоим. Приходилось лгать, что он точно знает, как поступить. Разумеется, он не станет рисковать, сделает всё возможное, чтобы защитить, но если вдруг они решат прикрыть друг друга на одной стороне баррикад – бороться со злом будет значительно легче. А уж если в твоём боевом запасе есть тот самый антигерой с колораткой, служащей удушающим ошейником – значит судьба даёт шанс, которым глупо не воспользоваться.       — Ты даже не представляешь, что ты творишь… — не имея возможности рассказать правду, Арсений потёр опухшие от слёз глаза.       — Всё, что от тебя требуется – молчать. Обо всём остальном я позабочусь. Ты можешь лгать про любовь к работе сколько угодно, но то, что я вижу сейчас, говорит об обратном. Не говори правду, если так легче.       — Я сдаюсь тебе. — едва слышно проговорил проповедник, прикрывая веки от усталости.       — Обычно я не беру пленных, но… — мимолётно улыбнувшись, Антон наклонился, и осмотревшись по сторонам, оставил несколько мягких поцелуев на уголках его губ. Потеревшись носом о щёку, он шумно вдохнул запах кожи, и прижавшись к виску, наконец вспомнил как дышать, ослабляя объятия. — Вызвать такси?       — Я на своей. — хрипло проговорил Попов, небрежно вытирая высыхающие влажные дорожки на лице. — Давай подвезу?       — Не стоит. Езжай аккуратно, хорошо? И пожалуйста, не накручивай себя раньше времени. Если вдруг что – я сообщу.       — Спасибо…       Им нужно время.

***