О самом-самом главном

Всё началось ещё тогда, в светлом кабинете в здании КГБ, когда они переместились в прошлое в первый раз. И ежу понятно, что резкую команду «Встань!» просто так проигнорировать было нельзя — любой бы подчинился. Когда он переместился в 86-й повторно, уже с Костенко и не без оснований взъелся на Сергея в раздевалке бассейна, ситуация была несколько иная. С одной стороны, тогда, при задержании молодой Сергей Костенко юридически имел больше власти, чем сейчас, будучи таким же гостем из будущего, как и Паша. С другой, фактически у Костенко из пашиного настоящего было больше власти: он был значительно сильнее Паши, да и жизнь парня во многом зависела от него. Так что команды «Сядь», сказанной негромким, но угрожающим голосом, тоже было трудно ослушаться. По крайней мере, так Паша объяснял себе свою реакцию в моменте. Тянущее ощущение в животе, как и дрожащие колени — однозначно от испуга. Теперь, оглядываясь назад, Паша всё больше приходил к неутешительной мысли, что ему хотелось слышать этот властный тон и непременно слушаться. Вершинин точно забил бы на это, если бы их с Сергеем пути разошлись после предотвращения аварии. Только вот в своё время они не вернулись. Прибор, как выяснилось, цел и невредим, а аномалии больше нет. Они навсегда застряли в прошлом и, похоже, повязались намертво. Паша таскался за Сергеем, как щенок — Костенко пару раз даже шутил об этом. Но Вершинину было не смешно. В бытовых ситуациях его тяга во всём слушаться Сергея не мешала нисколько, это во многом даже облегчало их совместное сосуществование. Мешало это в особо напряжённые моменты, когда Сергей был на взводе. Потому что от его приказного тона вело не по-детски, даже жарко становилось. И было бы странно, если бы Сергей не заметил, что у Паши, откровенно говоря, встаёт в ситуациях, казалось бы, совершенно к этому не располагающих. Костенко это быстро просёк — и это совсем не удивило Пашу. Удивило то, что Сергей не стал над этим смеяться или с презрением относиться к нему. Сергей воспользовался этим изъяном в своих — не менее бракованных — интересах. Пашино подчинение очень скоро перетекло из бытовых ситуаций в «горизонтальную поверхность» — пускай и не всегда буквально в горизонтальное положение. Сергею, видимо, это доставляло не меньше, чем Паше.

***

Паша без особого стеснения любуется тем, как Сергей расстёгивает верхние пуговицы рубашки, развалившись на диване в снятой на несколько суток квартире. Рукава у него, как всегда закатаны, сильные предплечья обнажены. Вершинин следит глазами за руками Сергея, мельком вспоминает, как тягуче-больно эти пальцы могут сжимать отросшие волосы, и невольно сглатывает. Вспоминается фраза, брошенная кем-то когда-то давно, ещё в прошлой жизни: «Боль — ведь исключительно вопрос эстетики». Паша возвращает внимание к лицу мужчины, тот смотрит на него знакомым потемневшим взглядом. — Сядь, — Сергей говорит ровным, глубоким голосом, глазами указав на свои ноги. Это совсем не тот тон, который звучит, когда Паша откровенно косячит или злит Костенко. Но от этого подчиниться хочется не меньше. Паша, немного помедлив, несмело подходит ближе и усаживается на бёдра мужчины, упираясь коленями в плотную обивку. Сергей с лёгкой улыбкой смотрит на него снизу вверх, разглядывает, изучает, а у Паши щёки розовеют, когда он чувствует крепкое возбуждение — уже не только своё. Это далеко не самое стыдное положение, в котором ему доводилось бывать, но каждый раз ощущается как первый. Хочется отвести взгляд, но нельзя. Напрямую никто ему не запрещал, но Паша знает, что нельзя — именно потому что это происходит не в первый раз. Парень смотрит в глаза-омуты и ждёт — сам не знает чего. Сергей кладёт ладонь Паше на плечо, проводит по шее, поднимается к лицу, поглаживает, а потом неспешно притягивает к себе. Целуется от так же размеренно и вкрадчиво, как когда что-то терпеливо объясняет Паше. Напоследок мажет языком по нёбу и верхней губе, отстраняется, снова смотрит. Пальцы спускаются по челюсти к губам и проскальзывают внутрь — Паша с готовностью открывает рот, хотя совсем не был готов к этому. Вершинин осторожно проводит языком по пальцам и немного втягивает их. — Умница, — негромко говорит Сергей с улыбкой, и это выбивает из колеи Пашу, а из лёгких — шумный вздох. Возбуждение становится болезненным, и Паша мычит что-то невнятное, прикрыв глаза. — Что? — мужчина усмехается. Вместо ответа Паша тянется рукой вниз, но его запястье перехватывает уверенная рука. — Не-а. Паша немного ёрзает на бёдрах Сергея, чтобы сделать хоть что-то, и умоляюще скулит, усерднее вылизывая пальцы. — Ладно-ладно, ты молодец, — наконец говорит Сергей и, отпустив пашины руки, забирается освободившийся рукой под два слоя ткани. Обхватывает горячей ладонью — хватает нескольких движений, чтобы Паша сдавленно застонал и напрягся каждой мышцей, даже ртом. Большой палец соскальзывает под подбородок, фиксирует. Паша выгибается телом, прижимаясь ещё ближе, приоткрывает глаза, чувствуя, что вот-вот, ещё немного, затуманенно смотрит на мужчину и снова стонет, на этот раз громче. Сергей вытаскивает пальцы из его рта и притягивает к себе. Паша загнанно дышит ему в шею, пытается привести дыхание в порядок. Отдышавшись, он сползает вниз и устраивается между ног мужчины — нехорошо оставаться в долгу.