О самом-самом главном

Паша, откровенно говоря, не рассчитывал, что вся эта канитель с наблюдением со стороны сталкера, личность которого так и не была установлена, зайдёт дальше того, что уже происходило. За несколько недель он ещё три раза подкидывал ему девайсы, которые Вершинин, если была возможность, в этот же день и тестировал. Несколько раз на кровати появлялись шоколадки или ебаные онигири, которые Паша до ломки полюбил ещё на первом курсе. Дрочка на скрытую камеру как-то незаметно вошла в привычку и уже казалась настолько же обыденной вещью, как приготовить завтрак — опционально, но в целом ненапряжно и даже иногда (почти всегда) приятно. Больше всё-таки пугало то, что сталкер действительно был сталкером и, казалось, знал о Паше абсолютно всё. Раздражало, что сам Паша о сталкере не знал вообще ничего (кроме того, что у того дохуя денег на игрушки). В очередной раз он вернулся домой с козырным знанием о том, что родителей не будет ночью — на этот раз уехали к друзьям — и что сегодня он, с большой вероятностью, обнаружит что-то у себя на кровати. Что-то, что можно считать платой за приват-рум на личном вебкаме. В обычные дни даже простая шоколадка в принципе котировалась — такие вот мини-ништяки были просто напоминанием о том, что сталкер не потерял интерес к Паше. Ну и напоминанием о том, что он нехило так проспонсировал парня игрушками. В общем, в обычный день прокатило бы что угодно, но сегодня Вершинин, словно встал не с той ноги, собирал на свою голову всевозможные бытовые неудачи. Поэтому вернулся домой Паша в прескверном настроении, а шоколадка на мутно-синем покрывале вызвала только раздражение. Небрежно откинув плитку на стол, Паша упал на кровать, не раздеваясь, полежал немного лицом вниз, а затем перекатился на спину. — Ты же сто процентов ждёшь, да? — он с трудом поднялся и принялся расстёгивать молнию кофты. — Слушай, может покажешь уже себя, а то я заебался уже от этой несправедливости… Сказал он это только от общего херового настроения и уже через полчаса начисто забыл о сказанном, устроив второй заход. Когда через пару дней на кровати появилась записка: «Ты ведь довыёживаешься» — Паше пришлось поднапрячься, чтобы вспомнить, где и когда он успел накосячить. Вроде налево не ходил, пускай и имел на это полное право, ведь эти «отношения» едва ли можно было таковыми назвать. Покопавшись в памяти, Вершинин всё-таки обнаружил возможную причину этой записки. — Блять, серьёзно? — фыркнул Паша, скомкав бумажку и повернувшись вокруг себя. — То есть по-твоему совершенно нормально, что я, мало того, что закрываю глаза на твою нездоровую ебнутость, так ещё и дрочу для тебя, а ты ссышь себя показать? Паша сделал небольшую паузу, оглядывая комнату. — Знаешь, что? Иди-ка ты нахуй. После этого Вершинин вышел из комнаты, показательно хлопнув дверью. Где-то на неделю у него отбило всякое желание. Он впервые за время этих странных «отношений» немного обиделся и по-настоящему разозлился на сталкера — хотя поводов злиться во всей ситуации и без того было предостаточно. Он так никому и не рассказал о том, что происходит, да и желанием рассказывать не горел. Да, это было пиздец неправильно и даже страшно — у незнакомца был доступ к квартире — но Паша в каком-то смысле подсел на это… адреналин или — как бы это ни называлось. Неизвестный не делал ничего плохого, вроде бы и не собирался, поэтому Вершинина в целом всё устраивало. Он не думал, что слова, сказанные в порыве злости что-то значат, он не думал, что-то изменится, и уж тем более он не думал, что личность сталкера удастся установить — причём не в ходе мудрёного расследования, а просто… лично.

***

Декабрь был отвратительным месяцем: светало поздно, темнело рано, в затылок дышала сессия. Ещё и холодно. Паша вышел из института с консультации в состоянии жуткой усталости и едва не застонал, увидев, как с темного неба падают крупные хлопья. Снегопад ему нравился — но только в том случае, если он сидел в тёплом помещении и осознавал, что ему никуда не надо. Идти под снегопадом куда-то было отвратительно. Сама консультация перед экзаменом была поставлена после основного учебного дня — время выбирали потоковой группой такое, чтобы было удобно всем. Преподаватель задержал их чуть дольше планируемого, но зато разжевал все имеющиеся вопросы. Только вот из-за того, что темнело рано, у Паши было ощущение, что пришёл на занятия он ночью и ушёл так же — ночью. Паша жил относительно недалеко от института, обычно ездил на трамвае, чтобы не тратить время на дорогу пешком. Но сейчас ждать трамвай на морозе, а потом мёрзнуть в самом трамвае — печки работали еле-еле — не было никакого желания, поэтому парень свернул на знакомый путь и перешёл на быстрый шаг. В соответствии со стандартным маршрутом, в какой-то момент нужно было свернуть во дворы. Патологического страха тёмных улиц и подворотен у Паши не было. До него в принципе не доёбывались на улице уже года три — с одиннадцатого класса. Да и до этого отбитые элементы как-то по большей части игнорировали его существование. Поэтому Вершинин без особых опасений свернул с хорошо освещённой местности на менее — и это стало ошибкой. Впрочем, нет, всё было спокойно, ровно до того момента, пока до дома не остался ровно один поворот и одна арка. Приставленный к горлу нож, накрытые ладонью глаза, тихое «не рыпайся» — Паша всё это смутно осознаёт и ощущает, словно сознание моментально сориентировалось и накинуло плотный туман в качестве защиты. Бей, беги, замри — он прекрасно знал, что все по-разному реагируют на опасность, но как-то не думал, что его подсознание выберет самый паршивый вариант. Даже закричать не может, послушно молчит. Паша с трудом понимает, что его куда-то тащат — машина, задние сиденья. В салоне тепло и пахнет кожей, пластмассой и ненавязчивым ароматизатором. На глаза ложится какая-то ткань, повязку туго завязывают, Паша упирается коленями в обивку, лбом утыкается между стеклом и спинкой кресла — неудобно. Сдавленно дышит, конда руки заламывают за спину, и только сейчас понимает, что лезвия у горла уже нет. Впору бы закричать и начать сопротивляться — Паша даже на пробу слабо дёргается, но тот, кто его держит, явно сильнее. Кричать не получается и физически, и психологически, хотя оцепенение вроде бы уже сходит. После неудачной попытки извернуться в спину что-то больно давит, окончательно пресекая возможность серьёзно пошевелиться — наверное, локоть. Ноги задействовать тоже не выходит, хотя Вершинин честно пытается сделать хоть что-то. — Я же предупреждал, что ты доиграешься, чего теперь дёргаться? — над ухом раздаётся глубокий вкрадчивый голос, и Паша замирает, чувствуя, как шею слева обдаёт жаром. Он по-прежнему напряжён, но больше не предпринимает попыток вывернуться — не то чтобы до этого охренеть как получалось — удивлённо выдыхает куда-то в стекло. Пиздец. Ситуация пиздец, жизнь его в последние два месяца — пиздец. Ему ведь должно быть страшно, ему было страшно всего пару минут назад. Так почему от осознания, кто сейчас его держит, кроет так, что Паша забывает истинный смысл страха? — Узнал всё-таки? — усмешка раздаётся уже не над ухом, просто сзади. Кого он должен был там узнать? Человека, которые впервые слышит, а лица вообще не видел? Крепкие руки, которые грубо заламывали его? Они не знакомы, они не знакомы, они не… Паша сдавленно угукает и позволяет стащить с себя куртку, тут же упираясь освободившимися руками в сидушку, чтобы не так тяжело было. …конечно, он понял, кто это — всего по одной фразе понял. Как и понял, что будет дальше, не просто же так его затолкали в машину. Его возьмут прямо здесь и сейчас. И Паша очень надеется, что потом не убьют и не вывезут в лес. От человека, который спокойно проникает в чужие дома и без особого труда может скрутить тебя, можно ожидать чего угодно. Мужчина сдёргивает с Вершинина штаны до колен, и Паша сглатывает, жмурясь под повязкой. Сердце колотится, как проклятое, отдаёт в висок. Паша готов отказаться от слов, что ему не страшно. Наваждение не отступило полностью, но страх вернулся, поэтому Вершинин бьётся в дуальных чувствах. Сильная ладонь ныряет под задравшийся свитшот, поглаживает живот, рёбра, спину… это он так успокоить его пытается? Рука поднимается по позвоночнику и давит на шею. Паша считывает немую команду и послушно опускается вниз, теперь упираясь в кожаное сиденье не только руками, но и правой щекой. Трусы быстрым движением стягивают так же, как недавно — штаны. Паша правда старается расслабиться, но всё равно инстинктивно сжимается, когда чувствует нечто прохладное и смутно знакомое. Смазка. Его неожиданно хлопают по ягодице, прежде чем вставить один палец на фалангу. Вершинин смутно припоминает, что читал о таком приёме в какой-то статье в духе «анальные ласки для новичков» — когда был ещё совсем мелким и только познавал особенности своих предпочтений. Шлепок всегда отвлекал и заставлял неосознанно расслабить нужные мышцы. Паша сдержанно выдыхает, когда к одному пальцу добавляется второй. Из-за отсутствия контроля и невозможности увидеть хоть что-то ощущения обострились: это гораздо ярче, чем когда он проделал подобное самостоятельно. Вершинин неосознанно подаётся навстречу пальцам, поглаживающих его изнутри. Сквозь пелену возбуждения просвечивает лёгкая растерянность относительно того, насколько ответственно неизвестный мужчина подходит к сексу. Вершинин понимает, что, вероятнее всего, он делает это, в первую очередь заботясь о себе, но так хочется допустить мысль, что о Паше он тоже думает. Хотя бы немного. Когда пальцы исчезают, оставив после себя пустоту, чиркает молния, слышится шелест, какой обычно характерен упаковке презерватива, и Паша понимает, что снова напрягается. Он пытается вспомнить какую-нибудь технику дыхания, чтобы расслабиться. С трудом, но, судя по всему, получается. — Хороший мальчик, — звучит над ним. Вершинин ойкает, чувствуя, что в него вводят что-то внушительнее пальцев. Но, кем бы ни был загадочный сталкер-похититель, надо отдать ему должное — входит он не спеша, осторожно, а перед тем, как начать двигаться и набрать темп, даёт Паше привыкнуть. Стимуляции от размеренных толчков критически не хватает, и Паша тянется рукой к своему члену, чтобы окончательно не ёбнуться в моменте, но его тут же со странной нежностью перехватывают под грудь и заставляют поменять позу. Теперь он в странном положении: руками держится за спинку кресла и чувствует, как к нему прижимаются сзади. Толчки ощущаются немного иначе, возможно, в каком-то смысле, приятнее. Но этого всё равно мало. Паша тихо скулит, но сказать что-то боится. А в следующую секунду приоткрывает рот и выдыхает — пах накрывает чужая рука. Вторую руку мужчина устраивает у Паши на шее, пропустив под его левым плечом. Если ещё пару мгновений назад Паше было мало, сейчас у него едет крыша от того, насколько чужого тепла много. Ему кажется, что ещё чуть-чуть — и он просто задохнётся от переизбытка ощущений. Мужчина прижимает его к себе — жадно, по-хозяйски. А Паша и рад поддаваться этим действиям, отдаться в причудливые крепкие объятия целиком. В этот проклятый омут своей буйной головой. — Блять! — хрипло стонет Вершинин и прижимается к телу мужчины ещё теснее, хотя, казалось бы, ближе уже невозможно. Это финиш. Во всех смыслах. Кончив, Паша почувствовал, что рука, обнимавшая его поперёк груди, исчезла, и уронил голову на сложенные на изголовье кресла предплечия. Мужчина финишировал через несколько толчков после. Спасибо контрацептивам, что не в него. До Паши только сейчас дошло, что сам-то он излился прямо на обивку сидения. — Я вам… салон испачкал… Послышался тихий смех, а затем уверенное: — Не парься. Обладатель голоса натянул на Пашу, сначала трусы, затем джинсы, даже кофточку поправил — заботливый какой. После этого он вытащил его из салона — хотя скорее галантно помог выйти — и надел на него куртку. — Не снимай повязку, пока я не уеду, будь хорошим мальчиком, — напоследок по волосам прошлась пятерня, и у Паши внутри всё как-то перекрутило от такого неуместного сейчас жеста. Паша угукнул и отшатнулся, почувствовав себя зайкой, которого бросила хозяйка. Только остался он не под дождём, а под снегопадом. — Кто вы? — вопрос вырвался сам собой. — Скоро узнаешь, Паша. Не хулигань больше. Хлопнула дверца машины. Автомобиль с характерным звуком тронулся с места и удалился в неизвестном направлении. Когда стало тихо, Паша стянул повязку и проморгался, привыкая к тусклому свету двора. Расстояние до дома казалось непреодолимым, но Вершинин отважно доковылял. Уже у себя в комнате он без сил рухнул на кровать и, заставив себя ничего не анализировать, провалился в сон — о том, что это вообще было, подумает позже.

***

Прошло несколько дней, и всё это время Паша невольно озирался по сторонам на улице. Не то чтобы он боялся повторения, просто… было бы хорошо увидеть того, кто настолько легко совершает настолько страшные, по меркам общества, поступки. Впрочем, Паша не врал себе и не отрицал, что он всё же боится этого человека: он явно старше Паши и гораздо сильнее. Но природное любопытство всё же перевешивало. К скрытым камерам Паша теперь если обращался, то очень сильно смущался, он уже не мог спокойно обратиться на ты, да и вообще… как-то неловко стало — хотя казалось бы, его уже видели в самых разных положениях и состояниях, «чего теперь дёргаться?»… Вершинин всё равно краснел во время мастурбации сильнее обычного, потому что теперь в голове возникали не абстрактные образы, а весьма конкретные тактильные ощущения и голос. Но это всё точно устаканилось бы со временем, если бы не произошло кое-что ещё. Утро воскресенья на кухне Вершининых проходило суетливо. Папа пригласил в гости некого знакомого, который очень ему помог с каким-то там проектом — собственно, отметить удачную реализацию. Паша не особо разбирался в строительстве и конкретно в работе отца — парню и своей будущей специальности хватало с головой. В общем, какое-то дело успешно выгорело, поэтому папа решил скромно посидеть с человеком, без которого, по его словам, ничего бы не вышло. Мама ещё два дня назад уехала в недельную командировку в Питер, поэтому готовили они всё в четыре руки. После обеда папа ушел по делам, сказал, что придут они ближе к вечеру, в шутку наказал Паше не разгромить квартиру до их прихода. Паша честно поклялся сохранить всё в первозданном виде и пошёл досыпать то, чего не удалось ночью. В последнее время как-то плохо спалось. Проснулся он от того, что в прихожей раздался звук открывающегося замка. Паша с трудом продрал глаза, и вышел в коридор, пока не особо соображая. — Спал что ли? — усмехнулся папа, разуваясь. — Ага, — отозвался Паша. Следом за папой в квартиру вошёл гость. — Здрасте… Это был невысокий подтянутый мужчина с наголо выбритой головой и лёгкой щетиной. Он был в, наверное, утеплённом полупальто и тёмных штанах — это всё, что сумело срисовать сонное сознание. — Привет. Услышав голос, Паша мигом проснулся, едва заметно округлил глаза. Не мог же это быть он… но, видимо, всё же мог? — Паш, это Сергей Александрович, — выпрямившись, папа представил гостя. — Я тебе уже про него рассказывал. Серёж, это Павел, мой младший сын. — Андрей, ну к чему это формальное обращение? — Сергей показательно покривился и подмигнул Паше. — Можно дядя Серёжа или просто по имени. Со стороны это, должно быть выглядело совершенно обычно, только Паша уловил во подмигивании двоякий подтекст. Паша сглотнул и здраво рассудил, что будет странно, если он сейчас развернётся, уйдёт и запрется в своей комнате, поэтому вместо этого он протянул Сергею руку, как воспитанный молодой человек. — Приятно познакомиться, — парень даже выдавил из себя кривую улыбку. — Взаимно. Паша, значит? Паша в ответ утвердительно промычал и продолжил бороться с желанием позорно спрятаться в комнате. — Ну, пойдёмте ужинать? — Да, пап, я только переоденусь, а то я чего-то забылся и не поставил будильник. — Тогда ждём тебя на кухне, Паш. Паша кивнул отцу и всё-таки удалился в комнату. Надо было подышать. Закрыв за собой дверь, он шумно выдохнул и прислонился затылком к деревянной поверхности. Нельзя было заставлять их долго ждать, а так хотелось не выходить вовсе. Паша обречённо вздохнул и покосился на шкаф. Пробралась навязчивая мысль, что он не слишком прилично вышел к Сергею заспанным, в затасканной домашней одежде — хотя о каком приличии могла идти речь, когда он говорил о человеке, который видел Пашу таким, каким никто и никогда больше. Блядство. Натуральное блядство. И жизнь его — блядский пиздец. Взяв себя в руки, Паша дёрнул дверцу шкафа и вытащил из него джинсы и футболку поприличнее. Переоделся и, вздохнув, направился на кухню.