Глава 3. Начало всех начал
4 октября 2023 г., 10:32
Ардель прокашливается от глотка рома. Видимо, бутылка была плохо закрыта и после шторма, в который попал корабль, в нее натекло много соленой воды. Ардель морщится; в итоге, покрутив ром в руках, закупоривает горлышко и кладет его на место. Кем бы он не являлся на судне, но пить откровенные помои не собирается. Уже минуло два года как Ардель заступил обычным моряком на пиратский корабль, капитан которого обещал горы золота, но дело идет до жути худо. Сначала, отучившись, Ардель отправился из неприступного Рэйстринг в Люгкер — небольшой островок на востоке от Кинмот, где образовалась настоящая гавань морских разбойников. Никакие судна в эту сторону не ходят, и тогда Арделю пришлось воспользоваться своими, весьма скудными, но все же штурманскими навыками. Так уж сложилось, что из училища он мало вычерпнул, проворонил все благодаря «Печали Ужаса». Его пик поклонений прошел; любовь к мрачному идолу утихла, но продолжала теплиться в сердце. Ардель никогда не даст своей памяти отказаться представлять образ галеона. Ему приятно темными, совсем уж суровыми вечерами вспоминать о минувших днях, некогда наполненных радостью за то, что «Печаль» всего-то живет в фантазиях; тогда ничего более не нужно было юному сердцу и пылающей душе.
После прибытия в Люкгер, Ардель несколько месяцев слонялся без дела, ошиваясь по всем окрестностям. Ему даже удалось прибиться к небольшой банде мелких разбойников, чтобы наворовать золотых. И хотя их дела были плохи, но Ардель искренне благодарен тем лихим малым, которые дали ему хоть какой-то просвет да надежду. Удача таки улыбнулась, и он наконец смог влиться в команду пиратов. Кажется, какой-то начинающий капитан раздобыл себе знатный корабль, и теперь набирал отчаянных на палубу. Арделю, как и прочим его «коллегам», шкипер показался смышленым и знающим толк в своем деле, но вот минул год, а золотых гор все еще нет, в трюме даже мышей не наблюдается, и всякая животина здесь дохнет, словно больная. Ардель зевает от скучного времяпрепровождения, поднимается из трюма на нижнюю палубу и в него с грохотом влетает другой матрос. Ардель остается стоять на ногах — за последние полгода он знатно поднабрал и мышцы появились — а вот другой упал возле его ног, и, ему послышалось, что он всхлипнул. Боцман корабля смотрел на того, кого он только что отправил валяться, с ненавистью и прожигал его спину взглядом. Плюнув, мужчина удалился, перед этим рявкнув на развесивших уши других матросов.
— Дело дрянь, Ар, — послышалось у уха. — Они вообще потеряли какой-либо здравый смысл. Мне кажется, пора валить с этого судна. Если не побежим сейчас, боюсь, что скоро и за нас примутся.
Ардель ничего не отвечает и хмурится пуще прежнего. Он наклоняется и помогает встать своему другу по несчастью. Тот оказывается юнгой, слишком румяным и теперь с разбитой губой. Ардель печально осматривает его, рвет длинный рукав своей изношенной кофты и отдает парню. В ответ ему признательно кивают, и Ардель улыбается. В чужих глазах виднеется промелькнувший луч света, на юном лице растягивается улыбка, но из-за израненной губы больше похоже на кривую ухмылку. Его Ардель заметил еще в самом начале, а когда юнга сломал ногу, гулкое стучание трости то и дело привлекало внимание. Каждый стук ее отдавался нестерпимой болью на сердце, каким-то липким страхом за собственную жизнь, ведь ногу малец сломал не сам ему по-дружески жестко помогли.
— За что тебе боцман влепил? — Ардель говорит тихо, чтобы не разжигать конфликт вокруг.
— Я сам не понял, — смертная печаль снова появляется в глазах. — Я только смолил палубу, тут подошел ко мне боцман и с размаху вмазал в челюсть. Глаз у него правда не зоркий, полоснул кулаком по губе. А то, что я повалился, так это он с ноги меня. — Юнга, пошатываясь, подбирает трость.
— Я же говорил тебе, — снова звучит вкрадчивый шепот над ухом.
— Заткнись, Штиц, и без тебя понимаю, — Штиц заметно стушевался, когда Ардель настолько грубо к нему обратился. — Боцман чувствует, что может делать все что угодно, а наш отличный капитан, — он сжимает зубы до скрипа, — совершенно забыл, что обещал. Таких точно на виселицу отправлять надо. И давненько мы не сходили на сушу, хотя, толку-то. Трюмы так же пусты, как и моя голова. Там только ром с привкусом соли и ничего более. Когда нас последний раз кормили?
— Дня два назад, — отзывается Штиц. — Все это приобретает весьма скудный оборот. Нам либо бросаться прочь отсюда на шлюпках, либо дело пахнет бунтом. Я уже не раз становился свидетелем заговорщицких разговоров среди матросов; бунт растет как на дрожжах, стоит только фитиль зажечь, как тут же прогромыхает. Может нам стоит тоже подключиться к всеобщему веселью? — Ардель резко затыкает его ладонью.
— Я с ним согласен, — юнга отнимает ткань от губы. — Так-то, терять нам здесь нечего. Капитан все равно тупой, как ножи у нашего кока; у него явно солома в голове вместо мозгов. И мы либо умрем от голода, либо от рук боцмана — одно и то же. — Он заглядывает в темные глаза Арделя. — Я Эрлунтэ Рен’ур, да, родился в Турн’хэне, оттуда же прибыл в Люкгер.
— Очень приятно, — Ардель отнимает ладони от товарища. — Я Ардель, он Гилтор. Турн’хэновцы редки на землях Кинмот, неужели совсем тяжко на родине? — В ответ короткий кивок. — Ладно, об этом еще перемолвим. А по поводу вашего бунта, — его голос становится тише, — видит Морской Дьявол не этого я хотел бы; участвовать в бунте — самому себе могилу рыть, потом ведь обязательно будешь слыть подлецом и предателем, никуда не возьмут. Однако дайте мне знать, когда дело начнет приобретать дурной оборот.
Повисло молчание. Ардель оглядел других матросов, которые смолили палубу. На их лицах читалась недовольная усталость, их глаза сверкали ненавистью, иногда тихо теплясь злостью; у многих под глазами залегли глубокие синяки, у некоторых, весьма крупных, появились впавшие скулы. Арделю не мешал факт того, что их не кормят: в училище он иногда совершенно забывал о еде, хоть и в последний год за ним слишком настырно приглядывал Дакельер; все же, Ардель отдает ему должное за свое приросшее здоровье. Он качает головой, и переглядывается с Штицом. Тот молчаливо разглядывает чужие глаза и мрачнеет. В карих и бездонных глазах Арделя читается полный отказ от затеи. Эрлунтэ, заметив поникшего Штица все понимает без слов. Ардель — самый находчивый и здравый из матросов — принялся идти в отказную. Но в своих планах, он отложил дело на более поздний срок, когда наконец созреет и поймет чего хочет добиться бунтом. И хоть голова ясно мыслила о свободе, которая после будет дарована каждому, Ардель стушевывался при мысли об испорченной репутацией. Может стоит подождать, когда другие разгорятся и смогут воспрянуть духом, или стоит самому стать вершителем здравого существования? Ардель напрягается, на его шее выступает набухшая вена и кровь разом приливает к голове, отдаваясь шумом моря в ушах.
Боцман, под которым гнуться ступеньки, спускается на нижнюю палубу. Замечает без дела стоящих и рука его следует к рукояти сабли на поясе. Эрлунтэ и Штиц расходятся в разные стороны, принимаясь делать то, что им поручили. Но Ардель остается стоять на месте, показательно вздернув подбородок. Его лицо приобретает настолько устрашающую гримасу, что боцмана корежит от созерцания попыток выказать свою значимость. На морщинистом лице расцветает насмешливая ухмылка. Он делает пару шагов навстречу противившемуся Арделю, но оппонент круто разворачивается, и, постукивая каблуками, вновь спускается в трюм. Боцман топает ногой, как малый ребенок, его щеки приобретают красный оттенок, брови хмурятся до образования складок. Вот-вот и из его ушей пойдет пар. Он гаркает на остальных, пытаясь хоть как-то снести унижение. Такой глупый, ничего не значащий матрос, только что показал, что дал первые признаки не боязни строгого стального взгляда, не забоится даже оголенного острого лезвия и полезет на него, если того будет требовать ситуация. Боцман горит от того, что ему не подчинились, что какая-то паршивая псина смела вести себя так. Ардель же, довольный собой, продолжает выполнять поручение: в трюме нужно расфасовать бутылки после шторма. Не любил он возиться в пыльном трюме, каждый раз натыкаясь на дохлых крыс, которые окоченели и разлагались уже до костей, но ничего не сделаешь. Он шумно выдыхает. Бороться с несправедливостью, которая преподнесла ему жизнь — дело выматывающее и прескверное. Когда его несло навстречу приключениям, и когда он заступил в команду, ему казалось, что наконец удастся повергнуть моря в страх, набить себе репутацию и вскоре немного подняться по своей разбойничьей карьере. Но все обернулось иначе, теперь хочется только покоя и какого-то уединения, такого, который был раньше. Ардель, хоть и старается не показывать, до ужаса боится идти против капитана. Он понимает, что этого умалишенного давно пора согнать с капитанского мостика, но настолько сильно недоразумение вцепилось в свой пост, что убрать его мирным путем становится невозможным.
Новая бутылка падает и разбивается, когда судно качнулось на волне. Ардель не удерживает равновесие и припадает спиной к стене. Сердце болезненно сжимается, рука сама тянется под штаны и он выуживает оттуда последний оставшийся эскиз «Печали Ужаса». «Печаль» словно разгневанное божество, заставляет меркнуть лучу света в потемневших и печальных глазах Арделя. Он трепетно целует бумагу, прижимает к груди всей силой и закрывает веки. Скатившись по стене вниз, наслаждается медленным покачиванием корабля на воде, чувствует, будто земля уходит из-под ног, но вместо земли, появляется добродушная палуба «Печали», где совершенно ни души. На небе покоится луна, а на небосводе звезды рассыпались, как бусины. На воде штиль, галеон в дрейфе. Тишина, мрак и только шаги за спиной заставляют обернуться на звук. Ардель открывает глаза и видит нависшего над ним Штица. Тот недоуменно разглядывает его с ног до головы, останавливает свой взгляд на бумаге, все еще тесно прижатой к груди. Ардель вертит головой, убирает под штаны самое дорогое, что у него осталось, и встает. Отряхивается и также отправляет взгляд полный вопросов Штицу.
— Ар, ты чего тут расселся? — голос Штица хрипит, но присущая скрипучая нотка остается слышима. — Пошли на отбой, а то возишься тут как крот в норе.
Ардель хмыкает и зовет Штица за собой на нижнюю палубу. Все-таки, сон еще никто не отменял. У Арделя место на полу между двумя пушками. Он привык спать сидя, либо облокотившись спиной на одну пушку и закинув ноги на другую. На гамаках спали мужики поважнее и те, кто просто успевал занять место, или отбить. Арделю сомнительный комфорт, граничащий с сохранностью его жизни, был не нужен. Только веки смежились, как прервавшееся видение продолжило свой медленный ход. Обернувшись, Ардель видит перед собой Дакельера. Его смоляные волосы так же забавно прыгают при каждом новом шаге, на смуглом лице красуется игривая, но нежная улыбка, такая, которую он дарил только Арделю. Дакель подходит к нему так близко, как умел делать только он, как только ему было дозволено вникать в границы пространства. Его руки обнимают крепкое тело Арделя, ладони медленно сжимаются на спине, и этот цитрусовый аромат парфюма впивается в ноздри, словно настоящие иглы. Ардель всегда в своих снах оказывался капитаном, вот и сейчас Дакельер горячо шепчет ему на ухо подтверждение статуса. Ардель вспыхивает краской на щеках, его тело содрогается в мурашках и такой ровный голос озаряет вокруг каждый сантиметр. Корабельный колокол звучит оглушающе, будто над самым ухом, но Ардель даже не жмуриться, продолжив окунаться в объятия Дакельера с головой. Его такие глубокие чувства, засевшие где-то в лоне сердца, все никак не могут выйти наружу, оставаясь скрыты от карих глаз, но Ардель знает, почему Дакельеру так нужно вникать в личное пространство.
Ардель дергается и открывает глаза. Перед взором все еще стоит симпатичное смуглое лицо, улыбающееся так грустно, как никогда ранее; последняя встреча их состоялась в Фрудхэльте, откуда Ардель отчаливал в Люкгер, а Дакельер пытался найти продолжение жизни. Его голубые ясные глаза выражали настолько вселенскую печаль, что Ардель вовсе хотел бросить свою детскую мечту, лишь бы чужие глазки вновь засияли радостью и прежней нежностью, с которой смотрели даже сейчас, но несколько приглушенной. Ардель помнит, как в последний раз боднул лбом плечо Дакельера — на прощание — а тот оставил на руках его сотню мелких поцелуев, таких горячих, но казавшихся тогда необходимой вещью. И, припомнив каждую деталь сейчас, Ардель не может не улыбнуться, широко и счастливо, как улыбался он только в училище. Тепло разливается по всему телу, проникает в самое сердце и разгоняет его ритм. Кажется, Ардель все еще чувствует чужую смуглую ладонь в своей белоснежной, которая сейчас весьма потемнела, заимела бронзовый оттенок загара, но иллюзия быстро рассеивается, когда Штиц снова оказывается рядом. Так уж сложилось, что надоедливый Штиц всегда оказывается рядом в неподходящую минуту; он словно верный пес, который во всякий момент будет рядом. Ардель недовольно кряхтит и поворачивается в сторону своей головной боли. Штиц садиться на колени и внимательно шерудит взглядом. В темноте Ардель смутно различает черты лица своего товарища, но рисует их сам. Он помнит те карие глаза, которые на солнце кажутся почти золотистыми; русые волосы, перекинутые на правую сторону, — благодаря этому кажется, что у Штица модная челка, привезенная из самой столицы, — и собранные в низкий пучок. Он плечист, силен, но ростом не вышел. Ардель не раз посмеивался с того, что он, с его весьма низким ростом, выше Штица. Ардель радуется, что во мраке не видно глаз, потому что косоглазие его товарища всегда вызывает некоторые проблемы. Не всегда понятно: куда именно нужно смотреть, чтобы встретиться с Штицом взглядом. Но, несмотря на дефект, острота его зрения позволяет попадать точно в цель.
— Ар, так что ты думаешь?
— Ничего не думаю, — Ардель складывает руки в замок на животе. — Я никогда не думал, что когда-то придется бороться против капитана. Пока учился, считал, что пираты это о свободе и счастье, а оказалось, что о рабстве и мраке. Знаешь, когда-то я сказал своему очень хорошему другу, что смогу покорить моря, и привезу ему такую диковинную вещь, что он в обморок упадет, а когда и вовсе прознает обо мне как о могучем капитане, так и перестанет бояться за мое помешательство на море. Но я так крупно обманулся, я наплел ему столько несбыточной ереси, хоть сквозь землю проваливайся. Однако порою мне кажется, что он знал, что ничего я не сыскаю дельного, что в итоге вернусь к ногам его ни с чем. Возможно, нам просто не повезло, а возможно…
— Не возможно, а так и есть, — Штиц придвигается ближе. — Я служил у другого капитана, который уже отправился к Морскому Дьяволу, там действительно удача будто преследовала нас. Даже нам, обычным матросам, перепадали весьма неплохие деньжата. И знаешь что, Ардель, матросы тут явно ко всему готовы, стоит только дернуть их за хвост и они побегут, они безумны, почти что помешаны на идеи бунта. А насчет твоих переживаний, — Штиц многозначительно хмыкает, — станется тебе еще побывать капитаном. Кто знает, может быть через месяцок-другой просияет тебе лучик света, и взойдешь ты на капитанский мостик.
— Слушай, Гилтор, — Ардель щурится и кладет руку на чужое плечо, — ты бы согласился быть боцманом под моим командованием?
— Согласился бы. Ардель, я знаю, что сейчас говорит в тебе детская твоя наивность, те грезы, которые порождались в думах твоих, но если отмести этот факт — да, я был бы боцманом у тебя. И хотя я знаю тебя не так много (однако достаточно, чтобы рассуждать о детских мечтах), но в твоих жилах течет настоящий азарт, от тебя веет желанием свободы. Ты смог бы быть славным капитаном, и я рад, если все сложится так, как хотелось бы сердцу твоему. Но сейчас нам нужно думать о насущных делах, о реальности, которая постепенно нас пожирает.
Ардель кивает, ему приятно слышать покладистые речи. Он улыбается, но в голове уже во всю прокручивается желание бежать прочь, как крыса с тонущего корабля. Ардель съеживается всем нутром от страха перед бунтом, он хотел бы решить мирным путем, чтобы никому не пришлось страдать после, но желание свободы берет всякий верх. Она горит ярким пламенем, разрывает всякие границы в голове, которые громко трезвонят о том, что можно устаканить проблему, найти решение сойтись не таким радикальным путем. Свобода полыхает, сжигает вокруг себя землю, цветет пышным цветочным кустом и зреет как наливное яблочко. Ладони потеют от накрывшей паники, низ живота сводит от морозных мурашек, похожих на судорожный спазм; пальцы как-то сами начинают ломать друг друга, и вплетаются в длинные волосы. Ардель безумно прочесывает локон, то и дело тянет его вниз, чтобы ощутить прилив легкой боли, которая немного отрезвляет затуманившееся сознание. Глаза покрывает пелена, сердце стучит громче, чем бьющиеся о борт волны, и сбивчивый выдох вылетает с губ прежде, чем Ардель наконец возвращается в настоящее, обнаруживши себя совершенно одного.
По утру Ардель пересекся с Эрлунтэ на палубе, пока они поднимали паруса. Рассказал о всем, что думает, выразил свое беспокойство по поводу неудачи, которая хвостом следует за ними, даже высказал недовольства по поводу возникающего из ниоткуда товарища. В этот солнечный, но порядком ветреный день, капитан соизволил выйти из своей каюты. У Арделя лицо скосилось так, будто его хватила судорога. Желание выхаркать литр крови от неприязни настолько взросло, что Ардель чуть не подавился своими эмоциями. Благо добрый и мягкий Эрлунтэ похлопал его по плечу, чтобы хоть немного отвлечь. Этот юнга имел весьма миловидную внешность, и Ардель как-то волшебно успокаивался, когда видел его. Зеленые проницательные глаза
— всегда печальные и немного туманные — завлекали Арделя своим цветом; он любил ловить взгляд Эрлунтэ еще до вчерашнего более близкого знакомства, из чистого интереса вглядываться в чудный изумрудный оттенок и вспоминать яркое поле в родной деревушке. Его светлые жидкие волосы отливали на солнце фиолетовым, Ардель хмыкнул, когда заметил интересный оттенок. Эрлунтэ часто махал головой, чтобы откинуть с лица надоедливую прядь, однако он никогда не собирал свои волосы в хвост, каким бы длинными они не были. Его тихий голосок, который даже не имел твердости, струился нежными нотами, иногда срывающийся на высокие; такой тембр ласкал уши, заставлял забыть о всякой тяжести и словно очутиться в настоящем раю на земле.
Ардель выслушивал речь шкипера, которой тот благовейно захлебывался. В некоторые моменты казалось, что у капитана развилось бешенство иначе обильное слюноотделение объяснить невозможно. Этот ранее молодой мужик, имеющий устрашающую внешность, выглядел ныне еще хуже. Его выпученные глаза, что почти вываливаются из орбит, налились кровью, заимели желтоватый оттенок и пьяный нездоровый блеск; захирела его некогда весьма стройная фигура, теперь живот выкатился полукругом вперед, лицо распухло от постоянного употребления дешевого алкоголя, блестело жиром и раскраснелось как рак; короткая бородка запуталась в тонкие жгутики, собрала в себе тонну грязи и пыли. Эрлунтэ свел брови у переносицы, когда капитан спустился с капитанского мостика на палубу и прошел рядом; дурманящий шлейф надолго засел в носу. Ардель же, демонстративно закрыл нос двумя пальцами, чтобы не почувствовать дикий аромат. Шкипер остановился подле него, оценил сверху вниз своего несчастного матроса и боцман даже завел кулак, но капитан жестом остановил его. Возможная драка прошла мимо Арделя и с его сердца отлегло. Он старался показаться сильным для Эрлунтэ, которого хотелось защищать, укрывать за своей широкой спиной, ведь юнга единственный отличался миниатюрными размерами. Тонкий, как молодая березка, так еще и хромой, вызывал в горячем сердце Арделя бурю эмоций, и он нахохливался тут же, стоило лишь любому человеку засверкать глазами в сторону юнги. Ардель смотрел вслед капитану, ощутив прилив страха, но стоило ему взглянуть в засветившиеся зеленые глаза, дух в нем воспрял как стрела.
После получения распоряжений, Ардель последовал с кучкой матросов на нижнюю палубу. Несколько тучных мужиков увязалось за ним, преследуя каждый его осторожный шаг. Ардель, впрочем, делал вид непоколебимости, оставаясь с каменным и отстраненным выражением лица, меняясь только при встрече с Эрлунтэ. Крутящиеся рядом матросы вызывали толику страха, ведь по массе они выигрывали, и если в голову им взбредет вдать Арделю в челюсть, то ничего он не предпримет. Медленно полируя пушку, Ардель снова пропадает в своих сладких мечтах, в которых у него все хорошо, в которых свобода следует с ним рука об руку, там, где могучая «Печаль Ужаса» приветливо шуршит парусами. За спиной раздаются несвязные вопли надрывавшегося голоса, а после булькающие звуки заполоняют всю палубу. Ардель в непонимании оборачивается и ужас в момент одолевает его; руки цепенеют, ноги словно прирастают к половицам, зубы сжимаются в спазме и ком подкатывает к горлу. Перед его широко открытыми глазами является картина исказившегося в испуге лица какого-то матроса, запрокинутая назад голова его наполовину отделена от тела, кровь хлыщет из крупного разреза, мясо свисает лоскутом, оставаясь лежать на груди. Тупой нож кока скользит вниз по груди трупа, криво рассекая кожу надвое; хохот мужиков наполняет воздух, проникает в самую голову и заставляет сжаться каждый сантиметр тела. Горячую плоть мертвеца грубо разрывают руками, отламывая целые куски, ломают ребра рукояткой, вырывают внутренности и в отвращении скидывают в грязное ведро. Кровь льется из вен, ее набирают в стаканы и пьют, словно настоящее зверье; мясо идет из рук в руки, его внимательно оглядывают и принюхиваются. И только исказившееся в гримасе ужаса лицо, замаранное собственной кровью, с зияющей пустотой вместо глаз, остается после матроса; Ардель помнит как под покровом ночи наблюдал за остальными, которые выбрасывали несъедобные останки за борт, и безумный кок, на последок, отрубает язык, лакомясь им на потеху толпе.
Ардель мрачнеет, перед его глазами крутиться лишь пережиток вчерашнего. Эрлунтэ, который чудом не стал свидетелем ужаса, непонимающе вертится рядом, не уставая расспрашивать о резко упавшем настроении. Штиц, на удивление, чувствует себя несколько лучше; продолжает быть энергичным и веселым, словно вчера на его глазах безбожно не пожирали другого человека. Ардель только после краем уха понял, что таков опыт у Штица не первый, и видел каннибализм он прежде, встречался с жестокостью, когда еще живого юнгу разрезали на части, слышали его обреченные крики и наслаждались своею грязью полностью. С того момента многое утекло, и Штиц перестал видеть в каждом кошмарном сне события рокового дня, однако Ардель прибывал в полной потерянности. Он ничего не видел и не слышал, вел себя максимально рассеяно, и даже в легком минутном забытьи «Печаль Ужаса» показывала ему ту же картину. Он продрагивал до костей, стоило ему уловить отголосок хохота тех нелюдей. Бунт совершенно забылся, утек куда-то совсем далеко, и голова в здравых моментах мыслила только о том, как бы сбежать от нависшего ужаса. Ему вспоминалось тихое, спокойное училище, жесткая шерсть коровы, маленький козленок, припадающий лбом в его ладони, и яркий запах сена; еще никогда его жизнь не была наполнена таким оцепенением как сейчас. Не сойти с ума ему дала лишь надежда вновь свидеться с Дакельером, который в трепете ждет его на суше.
Бунт прогремел неожиданно, Ардель помнит как в полусонном состоянии оголяет нож, как выстрелы оглушающе звучат у уха, как корабельный колокол звонит, словно предвестник смерти. Капитанские глаза насмешливо созерцают обезумивших с шканцев, его опухшее лицо расплывается в улыбке, и стоит первому звуку прозвучать из его рта, как пуля решает судьбу, прилетев аккурат меж бровей. Рассвет багровеет, окрашивая небо в розовое марево, облака сливаются с водой на горизонте. Ардель осматривает свои руки, под пальцами чувствуется пульс боцмана, перед взором его медленно синеющие губы, безумный расширенный взгляд, молящий о пощаде, и улыбка расцветает на веснушчатом лице как одинокий в поле цветок. Ардель разражается нервным прерывающимся смехом, обжигающие слезы плещут из карих глаз рекой, он давится ими, они душат его как змея свою жертву. Ардель не знает, что ждет его дальше, как остаться ему в здравом уме и не потерпеть поражение перед зловещим роком.
***
Сориентировавшись по карте и наконец выведав нужное направление, Ардель крутит штурвал, то и дело поглядывая на компас. Ему удалось выбить себе признание, благодаря долгому рассказу об училище, в котором наплел он бреда больше, чем за всю свою жизнь. Ранее ему не доводилось управлять кораблем, даже некий страх одолевал его, когда руки только прикоснулись к штурвалу, но сомнения быстро отступили, когда тело начало само работать, а мозг сосредотачивался лишь на горизонте. По началу, Ардель хотел держать курс на Люкгер, — на острове дешевле выходит набить трюм, но и качество будет не лучшим, — но чуть погодя, в его голове созрел новый, более привлекающий план. Теперь судно рассекает воду и мчится по волнам в сторону Фрудхэльта, там Ардель намерен провернуть коварную и крайне грязную идею, но действия эти избавят от мучающей головной боли. Он наконец может хоть немного порадоваться, хотя мысли о случившемся все еще роем жужжат над головой. Удача спустилась к нему свыше, ведь новый капитан лишь благодаря чуду поверил его дурной легенде, которую он выдумывал на ходу. И почему полностью в чистом здравии мужик решил, что в Фрудхэльте свезет им дешево закупиться благодаря мутным связям Арделя — дело загадочное, однако Штиц ликует вместе с зачинщиком жуткого плана, не менее него играя деланное доверие. Эрлунтэ всегда крутился возле — если так можно было назвать его кряхтения и хромые движения — сейчас ему казалось, что безопаснее всего будет скрываться за спиной у Арделя, ведь тот старше и, как выяснилось, увереннее. Ардель же, хоть и с трудом признавал, но старался держать юнгу в поле своего зрения, чтобы одичавшие моряки не кончили судьбу его так же трагично, как жертву тяжелых обстоятельств. Штиц в безделье широкими шагами измерял палубу, стараясь не бросать взгляда на матросов, они вызывали отвращение и рвотные позывы. Ардель и Штиц вцепились друг в друга еще сильнее, когда сошлись во мнении, что какой бы сложной не была ситуация, а заниматься каннибализмом дело безбожное и мрачное. И хоть оба были атеистами — веровали в вещи иные — но при отчаянной ситуации сразу сослались на Всевышнего. Штиц поднимается на шканцы, пересекается взглядом с Арделем и указывает на Эрлунтэ. Ардель отрицательно мотает головой и хмурит брови. Штиц поднимает руки, машет ладонями в разные стороны; всматривается в сверкающие глаза нового штурмана с мгновение, кладет руку на сердце и кланяется головой. Эрлунтэ, заметив немые переговоры, ткнул тростью в бок Штица. — Чего вы тут? — он прищуривается, на румяном лице появляется хитрая ухмылка. — В последнее время вы оба слишком загадочные, а ты, Ардель, так совсем мрачный и отрешенный. Умалчиваете ведь что-то, четко вижу. Колись давай, штурман. — Об этом тебе пока рано знать. Впрочем, узнаешь только после того, как мы отбудем из Фрудхэльта, — Ардель устало натягивает улыбку и неуклюже подмигивает. Эрлунтэ мрачнеет лицом, да так и прожигает горящим взглядом спину Арделя. Штиц же, из чистого своего желания доброты, ляпает несуразный анекдот, который помогает отвлечь юнгу от мысли, что от него скрывают несоизмеримой важности информацию. Эрлунтэ ведется на уловку и, через пару мгновений, порядком подзабывает о ситуации. Ардель только краем уха вслушивается в разговор коллег, толком не улавливает слова, но понимает, что говорят они о темах отстраненных. Значит Штиц действует в правильном направлении. Уж договорились они так, чтобы затуманить внимание Эрлунтэ другими вещами, а не вдаваться в подробности того рокового дня. Слишком юнга кажется для них нежным и невинным для познания таких сфер пиратства. Впрочем, Ардель тоже был не готов столкнуться с каннибализмом, а теперь, схлестнувшись, шарахается от прочих моряков как от самого главного страха. Интересно то, что мужики соглашались с предложениями Арделя, словно был он самый мудрый на корабле. Случилось, что Арделя Штиц записал в самое умное существо на планете еще задолго до бунта, когда он был лишь шептанием, и уже образовавшийся капитан искал себе здравую правую руку. Ардель помнит как его мелко трясло, когда моряк, разрывая человеческую плоть желтыми зубами, рассказывал всю историю, которая крутилась возле него. Он даже представить не мог, что на него была наведена цель; не хотел он становиться верным соратником каннибала. Штиц спустился со шканцев, чтобы быстрым шагом сбежать в трюм. За последние несколько часов он бегал за ромом чаще, чем посещал гальюн. Настолько невыносимыми были мысли, что заглушать их алкоголем, — пусть даже горьким и соленым, — оказалось лучшим вариантом. Штиц делает глубокий глоток, прокашливается от твердости осадка в горле и наконец чувствует, как тело немного расслабляется. Он прикусывает губу, чтобы проверить уровень своей кондиции и с восторгом осознает, что боль не ощущает. Да и в голове стало чище, яснее, рассеялся тот туман, который давил на виски. Штиц заметил за собой еще во время трапезы моряков, что готов был расплакаться от странной ненависти и отвращения. Ненависть была похожа на безысходность и отдавала урчанием живота. Голод одолевал, Штиц смотрел на мясо бывшего капитана и чуть не поддался исступлению — Ардель вовремя поманил его за собой. Хоть сам он не понимал, откуда вызвано такое дикое отвращение, ведь во время голодухи каждая съедобная плоть на счету, но оставаться чистым духовно, не иметь груза на душе, показалось ему лучшим. Эрлунтэ ведет бровью, когда замечает как Ардель вздрогнул после того как тучный матрос обратился к нему. Осознание, что от него умело скрывается информация росло с каждой минутой. Эрлунтэ был озадачен, но больше, все же, недоволен. Они смогли сдружиться за этот короткий промежуток, поэтому сокрытие важного факта воспринималось юнгой как предательство. Он ткнул Арделя в спину, чтобы привлечь внимание. Процент того, что Ардель сейчас расколется был крайне низок, но Эрлунтэ заранее замолил Морского Дьявола на удачу. Однако ничего выведать не удалось. Топнув здоровой ногой, словно избалованный ребенок, Эрлунтэ надулся как шар и показательно отвернулся от Арделя, который в эту же минуту расслабленно выдохнул. Стоило бы ему забыться на секунду, как собственный язык сболтнул бы лишнего. Ардель не знает как совладать с собой в море эмоций, которые поднимаются высокими волнами и приходами окатывают с ног до головы, вырывают из реальности и насильно заставляют переживать события того дня. Ардель вновь чувствует как слезы прорываются сквозь волю, как руки холодеют и дрожат, и как внутренности скручиваются в жгут от осознавания, что в трюме еще лежит свежее тело боцмана, которое скоро пойдет на трапезу. Фрудхэльт встречает пиратское судно не радушно, но пару золотых, накинутых капитаном, отметают все волнения в сторону. Ардель соглашается с идеей веселья в городе, но отмахивается, якобы нужно сходить к человеку, чтобы тот помог нагрузить трюм. Мужики косятся на него, но ни один — скорее из чистой своей непроницательности и некой узколобости — не замечает нервную улыбку, играющую на бледном лице. Ардель, Штиц и Эрлунтэ входят в город, немного отстав от остальных. Юнгу оставляют сидеть в одиночестве на скамье под лавкой, где продается еда. Ардель умело выуживает из-за пазухи мешочек монет, хвастает им перед Штицом и под выпученный взгляд раскосых глаз оплачивает несколько килограмм мяса. Пару баклажек они покупают в соседнем ларьке, а один пухлый бочонок Арделю пришлось тащить на своем горбу до самой пристани. Управились они со всем нужным не более, чем за час. Назначенное отправление из Фрудхэльта метилось следующим днем, но Ардель указал прыгать в шлюпку прямо сейчас. Эрлунтэ дергает его за рукав, недоуменно всматривается в темные глаза, Ардель цокает, берет его под подмышки и сажает в шлюпку, как малого ребенка. Эрлунтэ вертится в разные стороны, задается сотнями повторяющихся вопросов, но ни на один не следует ответа. Штиц, не медля, гребет обратно к оставленному кораблю; настолько резво машет веслами, будто бы они куда-то сильно торопятся, будто бы за ними гонится сама смерть. Загрузившись на палубу, Эрлунтэ в непонимании оседает на ступенях, ведущих на шканцы и в полной прострации наблюдает за беспокойными движениями спутников. Ардель крутиться, как юла, перепроверяя все по десять раз, наконец взбегает за штурвал. Якорь поднят, ветер мчится в нужном направлении. Ардель круто крутит рулевое колесо и корабль идет попутным ветром прочь от Фрудхэльта. — Сейчас я все объясню, — Штиц садится на корточки возле поникшего Эрлунтэ. — Ту ситуацию ты чудом не застал, и я крайне рад, что твои глаза не видели всю скотобойню, которая творилась на нижней палубе. Моряки настолько одичали от голода, что какого-то, видимо, неугодно им матроса просто зарезали и сожрали, как зверье. И знаешь что эти черти делали потом, когда капитан с боцманом отправились к Морскому Дьяволу? — Он срывается на шепот. — Они начали лакомиться их плотью. Теперь понял почему мы так трепетно говорили тебе не притрагиваться к мясу? Не дай боже человеку вкусить плоть себе подобному, голову ведь срывает полностью. Право тогда сказал мне Ардель, чтобы мы тебя за спинами нашими держали, думаю, что на тебя они метили после. — И если бы мы не оставили их на съедение властям в Фрудхэльте, то тебя бы уже не было, — подал голос Ардель, до этого момента прибывавший в полной задумчивости. — Поверь, если бы они таки решились, то мы бы не смогли тебя укрыть. Нас было лишь двое, а их — десяток. Эрлунтэ вздрагивает. Его уши готовы были услышать что угодно в оправдание странного поведения, но точно не это. К горлу подкатывает тошнота; он неуклюже поднимается и перекидывается через борт. Штиц и сам приходит в шок, моментально начав поддерживать содрогающегося Эрлунтэ. Он срывает с чужого ремня фляжку с водой и отдает в руки юнге. Тот жадно припадает к горлышку губами и осушает баклажку до дна. Эрлунтэ чувствует горечь, окутавшую гортань — его вырвало желчью, ведь они так и не ели; на языке осталось послевкусие мрачного рассказа. Факт того, что смерть, в прямом смысле, стояла у него на пороге произвела большее впечатление. Он полюбил ту команду, в которой оказался, ведь прочие матросы никогда не швыряли его по всему кораблю, но, кажется, он крупно ошибался в их добродушности. И если бы Ардель тогда не сообразил, если бы душа в нем не была такой большой и доброй, то не было бы сейчас надежды на лучшее. Не было бы судьбы дальнейшей, осталась бы только пустота и мрачный хохот тучных мужиков. Ардель спускается со шканцев, как-то мягко и добро постукивая каблуками; его душа завыла, заскреблась и руки заледенели от вида печального побледневшего лица Эрлунтэ, который обращает на него свой изумрудный взгляд. В его глазах проливается свет, когда Ардель отвечает ему отцовской строгостью; до этого момента всегда туманный и печальный взор, вмиг превращается в ясный и блестящий. Сердце щемит от разрывающего внутри чувства, которое топчет его душу, как надоедливое насекомое. Слезы как-то сами текут по щекам, обжигая кожу; Эрлунтэ утирает их тыльной стороной ладони и не понимает почему расплакался. От несправедливости или от резко накатившего страха смерти? Его руки трясутся, на спине выступает холодный пот, а попутный ветер ощущается куда лучше: бьет в лицо, словно плетью сечет. Покрасневшее лицо его отягощает Штица и, не в силах вынести картины, он уходит на нижнюю палубу — пора бы приготовить поесть. Жуткие воспоминания настигают его, движения становятся резкими и нервными, глаза, хоть и выражают надменность и некую уверенность, все рыщут по углам, чтобы не наткнуться на неожиданную встречу. Ардель же сохранял хладнокровие, ему важно быть сильным для своих спутников, чтобы они видели в лице его опору. Как бы тяжело не было на сердце, но он не стал поддаваться эмоциям и продолжал быть самым равнодушным. Хотя, если бы он стал свидетелем нечто подобного пока был в училище, то точно бы залился истерикой. Злость не раз вскипала, когда он смотрел на матросов; хотелось кричать, начать кидаться всем, что под руку попадется, слезы вставали комом в горле, и подавить их казалось невозможным. Благо Ардель в этот же момент скрывался где-нибудь в темном углу, и несколько раз со свистом проходился по своей щеке ладонью. Тогда боль брала на себя все внимание и Ардель мог дальше трезво соображать. Судно достигло Люкгера только спустя три дня. Они могли бы добраться быстрее, если бы не настигший их штиль. Тогда им пришлось немного понервничать и поразмышлять в тысячу раз больше, чем обычно. Запас в трюме был аккурат в два дня, пока не доберутся до острова, но исчезнувший ветер все испортил. Ардель первый отказался от порции мяса вечером первого дня, объяснившись тем, что его «светлая совесть» не позволяет оставить без куска еды команду. Штиц тогда жутко нахмурился и Арделю сделалось смешно, но как бы товарищ не прожигал глазами и не выглядел, словно настоящий злодей, Ардель остался при своей позиции. Эрлунтэ в тот вечер почти ничего не ел, если бы ему — почти что насильно — не запихали в рот кусок. Настолько отвращение к любому мясу брало верх после потрясения, что даже обычная свинина казалась человечиной. Штиц в тот день вымотался не на шутку; порой он сравнивал себя с мамой двух капризных детей, которые чуть что, так сразу закатывают упрямую сценку. Второй день, когда ветер не поднялся даже на несколько часов, показался всем троим невообразимо длинным. Ардель нашел себе занятие во второй половине дня, когда решил выгрести всякий сор из капитанской каюты. Эрлунтэ, после продолжительного сна, немного пришел в себя, на трапезе ел с удовольствием, а потом весьма энергично принялся драить палубу. Штиц, заметив то, чем занимается — мало того, что хромой, так еще и после ужасного открытия, приведшего чуть ли не в забытье — юнга, сжал руки в кулак до побеления костяшек и весь вспыхнул от ярости. Его добродушие, самое простое и наивное желание оберегать всех вокруг себя, иногда раздражало даже Арделя, который прибывал в подрывном состоянии и держался на плаву лишь благодаря собственному устою. Но он научился сбегать от опекающего, демонстративно закатив глаза и не забывая громко цокнуть, а вот Эрлунтэ постоянно оказывался в этом болоте по шею. И в этот раз Штиц ему еще и навалял, словесно, конечно же, но было весьма обидно. Обидно, потому что каким бы косым не был Эрлунтэ, а работоспособность его никуда не утратилась. Ранним утром третьего дня, ветер соизволил подняться, и Ардель первый соскочил, тут же устремившись поднимать паруса. Шум он тогда поднял такой, что Штиц с Эрлунтэ вылезли тоже. В этот раз Ардель позволил себе рявкнуть на Штица, когда тот в очередной раз пытался отгородить юнгу от работы — настолько его взбесило сюсюканье с здравым парнем, силы у которого не отнять. Штиц похмурел, хотел было открыть рот, чтобы ответить, но Аредля понесло: гневно доказывал, что Эрлунтэ уже в моряки годится, а они его все слащавым словом «юнга» кличат, то и дело замахивался, чтобы ударить Штица по плечу, но останавливался, опомнившись. Конфликт вовсе не собирался утихать, точнее, Ардель не хотел сглаживать углы и продолжал вымещать скопившуюся агрессию на добряка. Штиц порядком стушевался, и весь оставшийся день играл в «обиженную барышню», как выразился сам обидчик. Благо паруса они таки подняли, и вскоре форштевень корабля рассекал морскую гладь. Прибыли в Люкгер они около девятого часа вечера. Как бы не был бодр Штиц, но все же согласился с Эрлунтэ, что стоит отдохнуть; Ардель не возникал, а только кивнул. Кинули кости они в захудалом гостиничном дворе, который весь пропах перегаром и табаком. Плесень, скопившаяся в углах комнаты из-за влажности, заставила Арделя скривиться; он даже раздеваться не стал, а лег прямо так, в одежде и сапогах. Сам не понимал откуда брезгливость, хотя стоило бы отмести ее, учитывая, что он уже отдался пиратству, а оно априори не может быть чистым. На утро Ардель первый заговорил с Штицом, принес извинения, хотя на душе скрипело странное чувство стыда; Штиц похлопал его по плечу и даже порывался обнять, но Ардель ускользнул из рук, как рыба. Штиц, знающий Люкгер как свои пять пальцев, повел за собой в таверну, где кормят относительно сносно, по сравнению с другими заведениями. Пришвартовались они в этой таверне. Штиц объяснил, что здесь отличный улов для того, чтобы найти команду. Ардель пожал плечами и вышел. На нем все еще лежала ответственность по наполнению трюма. Заручившись подсказками товарища, побрел он среди узеньких улочек Люкгера на рынок, где можно было запастись нужным. Эрлунтэ остался сидеть в таверне; порядком захмелев от эля, уложил голову на сложенные руки и совсем сладко уснул. Штиц продолжал крутиться и шнырять по всему помещению; он был хорошо знаком с хозяином, тот встретил его приветливо и радушно, да помог организоваться с сбором команды. После полудня, Ардель, покончив со своей обязанностью, вернулся на пристань и, почти на лету, поймал под руку споткнувшегося Эрлунтэ. Чужое икание прояснило все быстрее, чем Ардель успел разинуть рот для вопроса. Он, как и тогда в Фрудхэльте, усадил Эрлунтэ в шлюпку, щелкнул пальцами перед его глазами и удостоверившись, что тот в сознании, и только лишь по обычному пьяный, смог выпрямиться, чтобы разглядеть развеселого Штица, который вел за собой приличную толпу. Ардель на секунду забыл как разговаривать, и все что у него получилось высказать — невнятное мычание. Встряхнув головой, он пришел в себя и попытался собрать мысли в кучу, но выходило до безобразия плохо. Оглядев толпу, понял, что на него слишком любопытно уставилась пара зеленых глаз, которая так и норовила съесть его. — Понимаю, ваш шок, капитан, — поспешил разъясниться Штиц. — Но ты гляди! Мужики, молодые и полные сил; вот этот, — он подозвал к себе мужчину, плотного телосложения, но на лице его засели морщины, скорее, от пиратской жизни, чем от возраста, — в прошлом тот еще святоша, а сейчас отличный канонир! Мы с ним познакомились еще лет пять назад; поверь, лучше него мы не найдем. А так же, — Штиц перешел на сбивчивый шепот, будто его хватила горячка, — он кое-что знает, поэтому дела наши быстро в гору пойдут. Ардель вскинул брови. Не найдя нужных слов, рукой указал на шлюпки. Пока они гребли в сторону корабля, Ардель все никак не мог отделаться от чужого взгляда; в конце концов, терпение его лопнуло и он недовольно обратил внимание. Канонир, которого так нахвалил Штиц, смотрел на него внимательно и слишком озабоченно. Он дружелюбно улыбнулся, когда заметил капитанский взгляд. Арделю показалось, что эта улыбка уже давно знакома ему, напоминает о чем-то теплом и родном. Канонир и Штиц склонились над картой. Первый быстро толковал суть дела и все обводил особенные участки на карте: это был небольшой остров близ Турн’хэна, — страна на западе, площадью чуть больше Кинмот, — равнинный и поросший зарослями. Однако мужчина открыто и горячо говорит о том, что никого на тех землях еще не было, а сам он узнал об этом месте у загадочного штурмана, слывшего славной репутацией. Благо, штурман тот отвел команду, в которой состоит, прочь от сокровищ на другую, более прибыльную наживу. Штиц, вняв все слова, забирает свиток маленькой карты и уходит на шканцы: он сам вызвался стоять у штурвала, чтобы Ардель немного передохнул. — Хэнри, — Ардель окликает канонира. — Хэнри! — Зовет мужчину еще раз, хотя тот обратил на него внимание с первого раза; он будто бы смакует имя. — Хэнри! — Прекрати, Ардель, — Хэнри’вун смущается, он в момент становится красный как рак. — Неужели это правда ты? Тот мальчишка из деревни, который прибегал ко мне каждый вечер в церковь, чтобы я ему рассказал сказку? — Ардель несколько раз кивает; канонир судорожно вздыхает, будто бы увидел знатную горсть золотых. — Я рад, что ты исполнил свою детскую мечту; неважно, какою ценою она далась тебе, главное, что ты смог стать тем, кем хотел. Бог таки услышал мои молитвы. — Он достает небольшой крестик из-под одежды и целует его. — Ба, ты еще веруешь в Бога? Дядя Хэнри, — сюсюкает Ардель, — я думал ты вырос. Но, право дело, не будем. Я очень рад тебя видеть. Никогда не думал, что встречу тебя при таких обстоятельствах. Что должно было случиться в твоей жизни, чтобы ты пошел не в церковь служить, а в пираты подался? Хэнри, опечалившись, рассказал все то, что с ним происходило за последние года. Оказалось, что мать его умерла спустя семь лет после тяжелого отбытия из деревни. Хэнри вернулся в деревню, надеясь вновь пересечься там с Арделем, но когда он приехал, то не обнаружил его. Наведался в тот дом, в котором жила его семья, расспросил, а в ответ послышались озлобленные комментарии от отца в сторону сына. Возненавидели Арделя в родном доме за то, что тот уехал учиться в Рэйнстринг. Хэнри был крайне озадачен и поражен; перед уходом, он перекрестил мужчину и, весь поникший, ушел искать спокойствия в церкви. Тогда он всю ночь просидел с молитвами, а через пару месяцев отбыл из деревни в Люкгер, не выдержав давление воспоминаний. И вот, уже восемь лет некогда пастор и ярый святоша является пиратом. Ардель многозначительно хмыкает, — его привычная манера, — и хотел было рассказать, что случилось с ним, но вовремя осекся. Не желает он разглашать, что поднял бунт; не особо это дело приветствуется в пиратских кругах. Ардель демонстративно откланивается и, почти что, вбегает шканцы. Лицо Штица искажается в гримасе удивления, он даже бросается к Арделю на помощь, перепугавшись, что стряслось с ним чего-то страшное. Тот его жестом останавливает говорит что все хорошо, и, встревоженно оглянувшись по сторонам, шепчет: — Нам нужно очень хорошо умалчивать то, чем мы занимались на этом корабле и откуда он у нас, — Ардель хватает Штица за локоть. — Я тут внезапно вспомнил, что бунты порицаются в пиратской общине, поэтому не дай Морской Дьявол узнают. Я тебе молвил об этом и раньше, но вдруг ты забыл, напоминаю чисто из собственного страха. Знаешь, я чуть лишнего канониру не сболтнул; он мужик, конечно, добрый до жути, но боюсь, что ныне не так свят как прежде. Откуда я его знаю? Пастором был в деревне, в которой я рос; тогда он мне почти что отца заменил, но уехал обратно в город, у него там мать помирала. Страшно дело, аж мурашки по коже бегут. Дай Бог нам сухими из воды выйти, Штиц, дай Бог. — И он почти задыхается от своей разгоряченной речи, высказанной на одном дыхании.
