Глава 5. Искрящийся синевой амулет
4 октября 2023 г., 10:32
Дакельер разворачивает личную карманную карту, на ней множество отметок, некоторые заметки на полях, написанные весьма неразборчивым почерком. Ардель всматривается в заметки, щурится, пытается разобрать хоть слово, но буквы, больше схожие на детские каракули, не поддаются. Дакель просит подержать карту, Ардель без колебаний принимает ее и наблюдает, как штурман лихо крутит штурвал, обходя выросшую из ниоткуда скалу. Манёвр приводит в восторг, Ардель не смог бы выкрутиться из ситуации так легко, не предпринимая радикальных решений. Кажется, Дакельер действительно смыслит толк в своем деле, ведь он, даже не поглядывая на горизонт, будто бы почувствовал преграду. Брякнув браслетами, Ардель привлекает внимание Дакельера, который слишком увлекся кручением штурвала, и даже вздрогнул от неожиданного звука. Но включившись обратно в тему обсуждения, все вертит пальцем вокруг Адмиттола, пылко и восторженно рассказывая о старинной могиле какого-то старика, который раньше занимался оккультными вещами. Деда погубила его же увлеченность нечистью, и он скончался от амулета, что носил всегда при себе. Ардель неодобрительно хмыкает — расхищать могилы он желает в последнюю очередь, но Дакельер с силой наседает на него, уверяя в том, что ничего страшного не произойдет; никто за ними яростно гоняться не будет, чтобы забрать жизнь. Капитан косо взглянул на него, но ничего отвечать не стал; однако тот прецедент, что погубил целую команду, заставил осторожничать.
Как бы Ардель не отказывался, натурально не отворачивался от плана, но Дакельер одержал победу и теперь их судно держит курс в пределы Адмиттола. Ардель полностью доверил ему управление кораблем, и теперь мог с чистой душой пропустить в каюте пару стаканов рома, не задумываясь ни о чем. Но стоило ему переступить порог, как к нему влетел разгоряченный Штиц, красный, с большими восторженными глазами. Он накинулся на него с неподдельным остервенением, вопросы сыпались как проливной дождь; некоторые из них Ардель совсем не расслышал из-за, почти что, бессвязного лепета. Он вскинул руку, жестом остановив дикий поток, который вот-вот утопил бы его. Когда Штиц отдышался, то все восклики стали в разы понятнее. Оказалось, что спрашивал он про нового штурмана и все пытался выяснить, где Ардель его достал. Капитан ответил равнодушно, толком ничего не прояснив. Боцман активно вопрошал еще, но Ардель замолк, открыл ром и принялся хлебать его, влажно причмокивая после каждого глотка. Штиц поморщился от неприятного звука, но отступать не решил. Однако попытки не увенчались успехом, и он вышел прочь из каюты, так и не добившись информации. На палубе его, в каком-то неясном состоянии, ждали Хэнри и Эрлунтэ, которые уже хотели прознать о скрытых связях капитана и штурмана, ведь Штиц твердил, что Дакельер не отступит от своего прошлого капитана никогда. Должно было случиться что-то веское, чтобы Дакель так смело бросил прославленного шкипера и ушел в команду к совершенно неизвестному молодому человеку. По поникшему лицу Штица, оба поняли, что расспрос не увенчался успехом. Хэнри сочувственно похлопал товарища по плечу; его взгляд зацепился за штурмана, который грозно стоял у штурвала и блестящим взглядом смотрел вперед. Он предложил спросить у более разговорчивого Дакельера, который свои секреты не скрывал ни от кого. На Люкгере он слыл репутацией того еще гуляки, что выставляет всю свою подноготную на показ, однажды, его заприметили в умиротворение разгуливавшего обнаженным по улочкам острова. На Люкгере еще долго держалась эта история, но вскоре поутихла, остались только самые закаленные пираты, которые вспоминают о ней.
Штиц отказался от предложения — он восхищенно трепетал перед властным Дакельером, даже несколько боялся. Хэнри, в силу своих христианских убеждений, тоже выразил отказ и не собирался лезть другим в трусы. Один Эрлунтэ, которому терять нечего, поплелся на шканцы, чтобы, скорее, познакомиться со штурманом, нежели спрашивать об интимных подробностях общения его с капитаном. Однако увлеченный прежде управлением корабля Дакельер, включился в разговор так, будто всю жизнь этот вопрос и ждал. Кажется, он сам перевел тему в это русло.
— Мы с ним вместе учились в морском училище, в Рэйстринг, в Кинмот, — Дакель, вспоминая об Арделе, немного улыбается, глаза его начинают блестеть еще сильнее. — Он всегда слыл у нас чудным, даже странным и безумцем, но его такая натура зацепила меня за самую душу! Я помню как сложно было установить с ним контакт, но, кажется, он стал более разговорчивым? у вас вполне себе дружеские и теплые отношения, как я успел заметить. Но вот знаешь что беспокоит меня? Когда мы с ним прощались — это было в Фрудхэльте, я приехал туда работать, а он отчаливать в лучшую жизнь, — его глаза горели желанием и восторженностью, оказаться в пиратах была для него самая главная мечта. Вот только кажется мне, что теперь он разочаровался в реальности. Я жалею, что не отправился тогда с ним вместе. Может быть, сейчас понимал бы малость больше. Меня очень тревожат его потухшие глаза. — Дакельер тупит печальный взгляд, но улыбка продолжает сохраняться на смуглом лице. — И хоть он старается выглядеть свежим и радостным, но меня ведь обмануть сложно.
— Я смутно, но помню капитана таким, каким ты мне его описываешь. Глаза у него вправду блестели, но на первых порах, а потом моряцкая участь явно оказалась ему не по душе. После одного инцидента, случившегося еще при первой службе какому-то дурному капитану, огонек в его взгляде погас, — Эрлунтэ смотрит на вздымающиеся волны, будто сможет подобрать там правильные слова. — Первые несколько дней я вообще не узнавал его, потому что был в полном неведенье, от меня умело скрывали всякий вздор, который творился. Потом мне прояснили что именно произошло, тогда туманный и рассеянный взгляд перестал так пугать меня; однако со мной сейчас все хорошо, даже после просвещения, а Ардель… впрочем, ты и сам видишь. Конечно, мне трудно судить, ведь не был я свидетелем всей картины, а только слышал ее на словах, но она потрясла капитана настолько, что настоящее счастье на его лице не вспыхивало больше, и даже самый терпкий ром перестал заглушать огонь, терзающий его.
— Значит, Ардель многое умалчивает? — Дакельер приободряется, лицо его принимает решимость. — И ты, как его хороший товарищ, не расскажешь мне, что происходило у вас на борту?
Эрлунтэ одобрительно машет головой. Ардель просил умалчивать о всем том, что было в их темном прошлом; не вспоминать даже в узком кругу, полностью забыть о пережитых событиях. На Арделе они сказались больше всех, кажется, после той встречи с головой-людоедом, он был счастлив только когда набил «Печаль Ужаса» на своем плече; заметили его в приподнятом настроении, когда Дакельер заступил в команду. Все остальные дни были весьма пасмурны и хмуры, Ардель даже перестал метать лезвия глазами в сторону Штица. Он стал вялым, его перестало интересовать происходящее вокруг. Эрлунтэ откланялся от штурмана, — недавно его величали квартирмейстером и теперь приходится больше уделять времени работе, тем более, что Ардель не мог толком заниматься своими обязанностями. Спустившись к ожидавшим, он сказал лишь о знакомстве капитана и штурмана, но полностью умолчал о прочих темах.
Ночью судно постигло штиль, было принято решение уйти в дрейф. Ардель не появлялся на свет в течении всего дня, а из его каюты не было слышно ни звука. Хэнри пару раз подходил к дверям, чтобы заглянуть внутрь, но когда замечал там спокойно сидящего за книгой капитана — отходил, глубоко выдохнув. Дакельер, захлопнув свой компас, навеселе спустился со шканцев и остановился перед входом в каюту. С минуту он размышлял над тем, что скажет Арделю и с чего вообще начнет. Жизненные перемены в чужой судьбе пугали, но Дакельер скрипнул дверью и зашел внутрь. Капитан не обнаружился за столом, за которым прежде читал книгу; Дакель прислушался к еле различимому шороху и прошел глубже. Ардель растянулся на койке и бездумно смотрел в потолок, лицо его было мертвецки бледным.
— Штиль? — голос Арделя прозвучал как гром; Дакельер вздрогнул, но улыбка на лице расцвела, как ландыши по весне. — Ты что-то хочешь от меня. Говори прямо, без долгих предисловий.
— Я хотел поговорить по душам. Мы с тобой разлучились на пять лет, и я скучал по тебе. Каждый вечер просматривал твои рисунки, пока не подался в пираты, — Дакельер садится на койку. Ардель вздергивает брови, темные глаза начинают нервно оглядывать его. — Со мной и сейчас один из эскизов «Печали». Я помню, что когда-то назвал твою увлеченность «помешанностью», но позже настолько полюбил твой галеон, что до сих пор не могу с ним разлучиться. И не могу разлучиться с тобой. Я всегда вспоминал тебя, каждый момент прожитый без тебя, напоминал о тебе. Не смотри на меня с таким пренебрежением, лучше смейся со слов моих. — Глаза Арделя вовсе не выражали эмоций, но Дакельер видел в тусклом взгляде то, что не сможет увидеть никто другой. — Мне квартирмейстер тонко намекнул, что на судне происходило много не самых приятных событий, которые тянутся за тобой до сих пор. Ардель, я же вижу, что ты несчастлив, тебя что-то тревожит. Понимаю, сейчас доверить мне свои тайны невозможно, в виду наших переменившихся судеб, но я являюсь все тем же курчавым парнем, который поддерживал тебя в училище и готов поддерживать дальше. Я в любом случае отдерну тебя от борта, чтобы ты не свалился в воду. Мне искренне жаль, что я не был с тобой, когда происходил самый пик проблемы, но моему сердцу вновь хочется быть близким тебе.
Ардель усмехается; воспоминания приятны, они теплые и воздушные как облака; невидимая аура нежных, таких нужных слов врезается в тело горячими мягкими струйками, и бежит в самое сердце. Дакельер и правда практически не изменился. Только его голос стал тише, но он продолжает быть низким и ласкающим слух; волосы так же кучерявятся и прыгают как пружины, при каждом твердом шаге. А еще его смуглое лицо, оно перестало иметь ту юношескую смазливость, черты стали острее и грубее; аккуратно стриженная бородка добавляла ему возраста, но с ней в нем брала свое отражение мужественность. Еще Ардель заметил, что как бы не смердело от других пиратов, — и от него самого, — Дакель оставался при своем цитрусовом аромате, который отлично перебивал запах пота, грязи и морской соли. Ардель садится в кровати и подбирает ноги; рядом с старым другом он стал ощущать себя несколько лучше. В голову перестала впиваться тревога, схожая на шипы Христова венца; по спазмированному телу растеклась расслабленность; взгляд прояснился, серое марево отступило, теперь он четче мог разглядеть чужое лицо. На Дакельера падали лучи лампы, голубая радужка начала будто бы сиять в приглушенном свете. В моменте Арделю показалось, что он видит в его глазах синее высокое небо, которое рассекает «Печаль Ужаса», созданная из облаков. Ардель помнит, что рассказывал Дакельеру все, что видел во снах, что придумывал темными вечерами; как в состоянии, похожем на лихорадку, твердил, что галеон настоящее живое существо, имеющее душу и умеющее говорить. Ардель помнит, что больше всего шептал об амулете, который сам выбирает себе хозяина. Многим он просто обжигает руки, а тому, кого избрал, дарует удачу и бессмертие.
Дакельер молчал. Он продолжал улыбаться, чтобы не спугнуть решающегося на откровения Арделя. Уже решил сказать, что Арделю вовсе не обязательно рассказывать сейчас о прошлом, нужно только маякнуть ему, когда сможет, но Ардель начал говорить. Сначала слова сыпались несвязно, с одного места он перескакивал на другое, путался во времени и сбивался. Чуть погодя, мысли собрались в порядок, его голос перешел на шепот и история потекла своим ровным жутким чередом. Ардель ломал себе руки — переживал, считал себя смешным и находил все свои проблемы постыдными; глаза шастали из угла в угол, не находя себе место; губы мелко дрожали от страха перед прошлым. События давно горели в голове огромным костром, совершенно сбивая с нужного пути; корабль мыслей Арделя опустел, на нем больше не пелись песни как раньше, его паруса окрасились в багряный, а после и вовсе превратились в лохмотья. Маяк надежды больше не виден во мраке, только пылающее пламя, которое зовет за собой в бездну. В какой-то момент, его голова вновь разболелась. Тревога возросла с новой силой, ураган эмоций накатил неожиданно и сносил на своем пути всё, оставляя лишь пустырь. Горячие слезы покатились по щекам; слова превратились в неразборчивую кашу и Ардель замолк, не в силах больше говорить. Он спрятал раскрасневшееся лицо в руках. Смотреть в глаза Дакельеру было стыдно, даже страшно. Увидеть в его глазах отражение ненависти или сожаление — худшее, что могло бы произойти, и Ардель не хотел с этим сталкиваться. Дакельер не знал куда себя деть. Его собственные руки затряслись, как только он заметил чужие крупные слезы. Сердце сдавило от отвращения к самому себе — тема была предложена им, и если он продолжал сидеть рядом, пока Ардель ничего не говорил, то только лишь давил на него, заставлял говорить. Дакельер впился ногтями себе в ладонь, чтобы немного прийти в порядок и рядом с упавшим Арделем быть сильным. Он помнит как успокаивал его каждый раз, когда Ардель в ночной рубашке прибегал к нему в другой корпус и навзрыд пересказывал страшный кошмар, в котором его любимый идол терпел крушение, разбившись об острые скалы. Тогда самое главное было сохранять спокойствие, чтобы Ардель видел в нем крепкого человека, который не будет сбит с толку в ужаснейших ситуациях.
— Ардель, — цельные слова теряются, остаются лишь несвязные звуки. Дакель садиться совсем близко и заключает в объятия сотрясающегося в всхлипах капитана. — Я так виноват перед тобой, виноват потому что бросил тебя одного, отправил на произвол судьбы. Прости, прости меня, я не должен был оставлять тебя, мне нужно было бороться за то, чтобы ты остался рядом, но… уважение твоего мнения для меня всегда было главнее, я не хотел насильно быть милым тебе, держать рядом с собой. Ардель, посмотри на меня, пожалуйста, взгляни хотя бы на секунду своими большими карими глазами, — Ардель, с силой потерев глаза кулаками, поднимает красный взгляд. — Вот так лучше; я больше никогда не брошу тебя, и не дам всем твоим жутким воспоминаниям терзать тебя. Теперь я навсегда твой верный защитник. — Они сталкиваются лбами, ощутив внутри какую-то особенную связь.
Утро началось со звона корабельного колокола. Ардель продрался сквозь веки с огромным усилием. В себе чувствовал пустоту, пожирающую каждую клетку тела; в голове до сих пор шумел прибой, а «Печаль Ужаса» была где-то рядом, он ощущал ее на духовном уровне. Он знал, что его спасение рядом. Душа опустела после ночного рандеву со штурманом; эмоции выдохлись и пытаться выразить хоть одну Ардель даже не пытался, знал, что ничего не выйдет. Похожие срывы случались с ним: в ту ночь после бунта, после головы-людоеда, после первого абордажа, шторма, в котором они чуть не разбились о выступающие камни. Ардель прекрасно запомнил как тяжело восстанавливаться после них, как все мышцы ноют от скручивающих судорог. Кажется, Дакельер застал их вчера. Стыд волной накатил на него. Ардель накрутил прядь волос на палец, потянув ее вниз до слабой боли. Одно спасло его: «Печаль» вернулась этой болезненной ночью. Во сне она вновь раскинула свои паруса, словно по команде, рассекала волны с дикой скоростью; она шла куда-то за горизонт, там, где кончается эта жизнь и начинается новая. В других городах, с другими устоями, там не стареют и никто не знает о проблемах. Наверное, именно так выглядит загробный мир, или только так представлял его маленький Ардель, и теперь, спустя почти семнадцать лет, увидел рубеж вновь. Он вспомнил, как отчаянно подгонял в детстве галеон, говорил, что им нужно обязательно пересечь эту манящую границу и увидеть лучшую жизнь. Отчетливее всего в голове остался низкий хриплый голос, который отговаривал его во снах, а после, убаюкивал, и Ардель обязательно дремал на палубе. Голос говорил, что всему придет свое время, и Арделю еще рано переходить границу и попадать в новый мир, там, где он навсегда обретет покой.
Накинув на голову свою широкополую шляпу, Ардель вышел из каюты и его тут же встретил Хэнри. От мужика не укрылись покрасневшие карие глаза, распухшее и все еще красное лицо. Он взволнованно оглядел капитана, но тот, отделавшись обычной бессонницей, поплелся на шканцы. Дакельер вновь стоял у штурвала. Закусив губу, его руки настолько умело и легко крутили штурвал, что Ардель невольно встрепенулся, движения казались ему до боли знакомые. Усталость и недомогание сошли, когда он вспомнил где прежде видел их. Штурман из его снов, который управлялся с «Печалью» был никем иным как тенью Дакельера. Неужели его сновидения как-то связаны с реальностью? Но быть такого не может, ведь сны со штурманом являлись ему в самом начале тернистого пути сновидений, а значит, его рассудок предугадал будущее? Ардель машет головой, скидывая очередные темные фантазии, он уверен, что сейчас его голова просто туманна после всплеска, а значит, работать здраво не может; и сон с «Печалью» тоже свое дело здесь крутит, но отчего тогда Арделю становится так не по себе, когда в чужих голубых глазах он узнает те, которые всего один раз обратились к нему на палубе галеона в детских сновидениях.
— Капитан, мы продолжаем держать курс на Адмиттол, — радостно воскликнул Дакельер; его лицо сияло и искрилось от счастья. Но заметив ошалевшее лицо Арделя, прежние эмоции поугасли, на смену им пришла тревога. — Ардель? Ты плохо чувствуешь себя? Твое лицо бледное, как у мертвеца.
— Н-нет, — Арделя ввел в чувство порыв холодного ветра; он моргнул и постарался собрать себя. — Ты все еще предлагаешь расхищать могилы каких-то свихнувшихся стариков? А что если до нас там уже побывали, и мы просто придем на пустырь. Все-таки, то место, — даже будь оно отдаленным от Адмиттола островом, — продолжает быть деревней, а кладбище, на котором захоронен старик, так же принадлежит этой деревне. Не думаешь, что мы идем в никуда?
— Капитан, это место, дай Бог, известно одному калеке и двум умалишенным, — Дакель стал говорить тише. — Я нашел его сам, ведь на картах о нем ни слова. Тогда мы — бывшая команда, в которой состоял — встали в дрейф из-за штиля, и что-то тянуло меня к тому месту; когда прибыл на небольшой островок, оказалось, что на забытом богом кладбище захоронен тот дед — надгробие об этом рассказало, так же в близлежащих городах Адмиттола я слышал об этом старике, вскользь. Говорили, что оккультные дела его привели в безумие и он бежал в сторону этих островов. Кто захоронил — дело темное, потому что деревенские боялись его до смерти. — Дакельер нахмурился, завидя в чужих глазах толику недоверия. — Я собственными глазами амулет видел, — Дакель склонил голову набок. Состроив приторно нежную гримасу, он быстро захлопал ресницами. — Ардель, ты мне не веришь? Я, вообще-то, прославленный штурман. — Он демонстративно надулся, а Арделя чуть не вырвало.
Настолько он отвык от глупой привычки Дакельера воздействовать на него милыми глазками, что теперь к горлу подступила горечь, которая норовила быть низвергнутой. Ардель замахал руками, как бы откланиваясь, и пустился прочь от штурмана, лишь бы не стать его жертвой вновь. Эрлунтэ, преградив путь отступления Аредля своей тростью, всучил тому порцию мяса. Ардель отнекивался как мог, ибо после инцидента есть совершенно не хотелось, но Эрлунтэ, заручившись поддержкой из ниоткуда взявшегося Штица, таки заставил. Ардель почти что давился едой, но съел; все же, со вчерашнего вечера его желудок был пуст, и если его все же стошнит, то хоть не желчью. Забота других людей немного растормошила засевшие в глубине серого моря эмоции, Ардель, украдкой поглядывая на изрядно поседевшего Штица, чувствовал, как солнечность и доброта этого мужика перекатывается и на него. Он про себя поблагодарил Всевышнего, что даровал ему этого замечательного человека, который прошел с ним все круги Ада.
Все следующие три дня, корабль шел на своем четком пути, который не отступал от нарисованного плана Дакельера ни на милю. На судне всё весьма устаканилось; поначалу моряки не доверяли штурману, хоть и слышали о нем славные вести, но факт того, что они стремятся разрыть могилу — не устраивал. Однако, взяв свои чары вербования в руки, Дакельер заверил всех, что награда будет действительно стоящей. Хотя сам он не надеялся на то, что с дедом было захоронено что-то еще, кроме его мистического амулета. Дакель думал только на то, что в спешке, он тогда просто не заметил золото. Ладони потели, когда корабль приближался к цели, глаз нервно дергался, да и весь Дакельер стал заметно более нервным. А вот Ардель наоборот приобрел невиданную ранее расслабленность. После того всплеска, его мозги чудом встали на место, в голове теперь не свистел пустынный ветер, надоевший за последние месяца. «Печаль Ужаса» стала стабильно являться в каждый сон Арделя, но сюжеты заметно переменились. Теперь он стоял на берегу, а к нему навстречу шел галеон, восхищающий своей невозможной величественностью. Коленки Арделя начинали трястись от приятного ужаса, когда он видел корабль, а сам механически оседал на землю. «Печаль» подходила левым бортом к берегу и спускала мостик своему капитану. Словно настоящее божество, спустившееся, чтобы даровать чуждую человечеству силу, она смотрела свысока и даже насмешливо. Каждый перед ней был лишь букашкой, мелким насекомым. Ардель заметил, как идол излечивал его больную душу, как в голове море окрасилось в лазурный оттенок, как волны стали вновь подниматься; ветер переменился, он уносил прочь корабль на багряных оборванных парусах туда, где встретит его земля, где маяк прорежет тьму своим белым светом и укажет нужный путь.
Ардель стоял по правому борту и наблюдал за морской тишиной дна. Перед ним открывалась сама бездна, манящая и ласковая, словно прикосновение матери. Из-за насевшего тумана сложно было разглядеть землю, к которой они приблизились. Но волны, гонимые ветром, вздымались с какой-то особенной снисходительностью; они не брали высоты, а только слегка бились о борта судна. Сумерки сгущались с дикой скоростью, они уже встали на якорь и готовили шлюпки. Ардель знал, что поплывут они туда вдвоем — Дакельер настоял. Ночь — это то самое время, когда стена между мирами ослабевает и нечисть может пробраться к людям, Ардель боялся, что оккультные способности старика подействует на них и они не вернуться на судно. Но решимость и свойственная уверенность Дакельера заставляла не падать духом. Штиц коснулся его плеча, чтобы позвать на подготовленную шлюпку. Ардель последний раз всмотрелся в туман на горизонте и ему показалось, что из него выступил бушприт, а потом и форштевень, оголив ужасное чудовище на нем.
Поправив съехавшую шляпу, Ардель сел в шлюпку, ему Дакель всучил карту и поставил на нос фонарь, висящий на палке. Им пришлось плыть сквозь мрак и туман; свеча, в какой-то момент, начала неистово колыхаться, вызывая легкую панику у обоих, но разыгравшийся ветер утих, оставляя несчастный огонек в покое. Ардель слушал как весла бьются о воду, как надрывисто дышит уставший от гребли Дакельер, и находил в этом отголоски свободы, детской радости. Ему каждый тяжелый вздох казался родным, а шум воды напоминал бьющиеся о борт «Печали» волны, когда они стояли на якоре. Ардель упер руку в колено и положил голову на свою ладонь, прикрыл глаза и вновь оказался в мире грез, там, где галеон плавно качается в разные стороны. Паруса убраны, солнце перекатывается за горизонт, окрашивая морскую гладь розовыми лучами, а тихий хриплый голос рассказывает об ином мире, куда Ардель попадет после того, как исполнит свое сокровенное желание.
Дакельер растолкал уснувшего Арделя, который сначала совершенно не понимал куда он попал, но когда краткий курс ввел его в жизнеспособное состояние, то он вышел из шлюпки. Они оказались на небольшом острове, поросшем высокой травой и непролазными кустами. Деревьев здесь абсолютно не наблюдалось, было пустынно тихо; воздух наполнен морским прибоем, но эти нотки разбавляются запахом гнилой рыбы, который доносился с севера. Дакель пояснил, что в этих местах рыба чудным образом дохнет, не прожив и недели. Ардель прокашлялся, вспомнив сладковатый запах разлагающейся плоти, который встретил его в гроте, и как его стошнило от этого смрада. Дакельер, выставив фонарь вперед, подхватил под локоть отсеченного от реальности Арделя и они пошли вперед. Пробравшись сквозь заросли, Дакельер наконец смог осветить покосившееся надгробие, поросшее мхом. На нем перестали быть видны надписи, а раньше здесь были слова на ином языке, который не похож даже на говор в Турн’хэн, хотя он отличается особенными выхаркиваниями, даже на бумаге. Ардель пробует землю лопатой — она оказывается податливой, до сих пор рыхлой, кажущейся совершенно недавно вскопанной. Дакель садится на траву возле и выражает свое смутное беспокойство, вызванное таким состоянием земли, ведь вскапывал он могилу около года назад, здесь должна была вновь вырасти трава, но ее не наблюдалось. Ардель и бровью не повел, ведь он сразу утверждал о том, что старик так просто из мира живых не ушел, и оккультные деяния его все еще будут давать о себе знать.
— Знаешь что, Ардель, — позвал его неожиданно Дакельер, — еще в тот раз это место показалось мне настоящим раем, ведь тут так спокойно и тихо, словно время навсегда застыло здесь. И даже этот мерзкий запах сдохшей рыбы как-то отходит на второй план; а ты только взгляни на эти покосившиеся домики, которые видны вдали, если присмотреться к их крышам, то начнет казаться, будто над ними занимается дым. Иногда представляется, будто тут еще кто-то живет, но когда вспоминаешь, что здесь давно все заброшено, то душа радуется что ли. Я бы провел целую жизнь здесь, в заточении и отрешенным от народа. — Он в момент затих, будто задумался, закусил губу и лицо его просияло игривой улыбкой. — Хотя нет, не смог бы выдержать, все равно бы сбежал. Почему? Потому что не представляю жизни своей без тебя, Ардель, нужен ты мне больше, чем воздух. А помнишь, как я впервые сделал что-то такое похабное, что у тебя щеки загорелись, как цветущий мак? — он игриво хохотнул. — Тогда я и сам не понял почему делаю такие странные вещи, однако стоило мне увидеть твои смущенные миловидные глазки, как внутри меня все скрутило. Мне захотелось повторять такие интимные вещи вновь, и вновь… Ардель.
— Прекращай, Дакельер, — Ардель тяжело вздыхает; запыхавшись от весьма трудной работы ему меньше всего хотелось сейчас слышать смущающие рассказы из прошлого. — Давай мы с тобой после поговорим о твоих чувствах ко мне; в данный момент, ты бы лучше, — как настоящий влюбленный джентельмен, — помог мне выкопать этого черта старого. — Дакель краснеет и сам, его глаза начинают смущенно блестеть и, видится, все внутри него приятно встрепенулось.
Уткнувшись во что-то твердое, Ардель отбрасывает ком земли в сторону и им предстает до сих пор не разложившееся до конца тело. Куски плоти почернели, кожа свисает лоскутами, мелкие опарыши копошатся в еще оставшимся свежем мясе, медленно поедая его. Ардель подавляет в себе рвотный позыв, Дакельер же смотрит на картину с точки зрения философии и искусства, в слух начинает размышлять о том, что душа людей вечна, а тело навсегда остается загнивать в земле после смерти. Несколько раз Ардель задевает тело острой лопатой, тогда звук разрывающейся плоти, мерзкий и немного хлюпающий, оседает в воздухе. На железяке остается потемневшая кровь, которая почему-то не ушла из скукоженных вен и продолжается сохраняться, не в первоначальной теплой субстанции, но она тягуча, привлекает разных земляных жителей, который с радостью сытятся телом. Ардель откапывает голову и на него устремляются опарышами глазницы. Черви ютятся в новом доме, прогрызая своего хозяина насквозь. Они копошатся в открытом рту, поедая все внутренности. Дакельер с восхищением оглядывает труп, его привлекает то, что он видит, ведь прежде никогда ничего похожего ему не встречалось. Арделя болезненно скручивает от воспоминания того ужасно спазмированного отрубленного лица бедного матроса. Еще интереснее было то, что с год назад, тело старика выглядело практически только захороненным, и сейчас отступило от этого состояние на немного. Откинув землю с груди старика голыми руками, Дакель наконец видит амулет и указывает на него пальцем, восторженно восклицая. Ардель приказывает ему брать вещицу и наконец уходить от этого проклятого места; он уверен, что потревоженный мертвец проснется и, гремя своими костями, с свисающей плотью помчится за ними, чтобы унести в иной мир.
— Я не могу его взять, — Дакельер поднимает серьезный взгляд на порядком уставшего от происходящего Арделя. — Если бы мог, то забрал бы его еще год назад, но когда я взял его в руки, то он обжег мне ладонь. Ожог потом распространился по всей площади кожи, однако сейчас остался только еле заметный круг. — Он поднимает ладонь, Ардель действительно видит на ней круглый, как баранка, рубец.
Взглянув на амулет, что источал еле заметное синее свечение от своего особенного камня, похожего на лезвие. Золото блестело при свете фонаря, волнистая форма амулета, схожая на клубящийся дым, приковывала к себе внимание. Ардель присел на корточки, разглядывая диковинную вещь. Когда он приблизился, чтобы взглянуть получше, то заметил, как источаемый свет стал ярче. Амулет на груди мертвеца заискрился синим светом, озаряя всю могилу, попадая на зачарованные лица. Дакельер был изумлен куда сильнее спутника, ведь в прошлый раз такого явления не наблюдалось. Он поднял взгляд своих голубых глаз, загоревшихся в одно мгновение нездоровым огоньком.
— Ардель, возьми его, — Дакельер говорил так, словно помешался; его голос перестал быть размеренным и спокойным, в нем слышались нотки не то безумия, не то искреннего изумления.
— Он же обожжет меня? — Ардель недоуменно взглянул штурману в глаза, его напугал дикий блеск. — Иногда я не понимаю тебя, то ты клянешься оберегать меня, то натурально предлагаешь причинить боль.
— Нет, не обожжет. Я бы ни за что не стал предлагать тебе делать то, в чем не уверен всей душой. Тем более, если это причинит тебе боль, — Дакельер выпрямился. Ардель понял, что он знает куда больше, чем рассказывает. — Ардель!
Ардель недоверчиво вглядывается в светящиеся ожиданием глаза Дакельера. В сердце плещется недоверчивость, а корабль на багряных парусах словно начинает разговаривать, нарушая тишину в его голове. Он заставляет поверить, он очаровывает голову Арделя своими жуткими просьбами, говорит, что после паруса его вновь обретут белый цвет, а маяк засветит с неистовой силой, тогда нужный путь прояснится как небо. Ардель трясущейся рукой нависает над амулетом, синий свет начинает еще неистовее разгораться. Ладонь ощущает холод, источаемый не то трупом, не то самим таинственным амулетом. Ардель мечется еще с секунду и в итоге касается вещицы. Только оказавшись в теплых руках его, синее свечение тут же стухает, перестает искриться и брезжить. Ардель с чудом глядит на свою руку, сжимающую тупоконечную фигуру золота, напоминающую ему неровные очертания облаков, и внимает тому, что никакой боли он не ощущает. По коже не разливается красный оттенок ожога, руку не саднит от боли. Дакельер кажется задыхается от созерцания невероятного воссоединения, он давится воздухом и заливисто закашливается. Его лицо сияет невозможно широкой улыбкой, выражающей некое безумие, граничащее со здравым рассудком. Его сердце бешено стучит, отбивая неземные ритмы, которые известны лишь самой Вселенной или безграничному морю. Ардель встает, вертит в руках амулет и резко приходит в себя. Он перепрыгивает через могилу, перепуганный хриплыми звуками со стороны Дакельера. Штурман утыкается губами в чужой лоб, и его отпускает. Улыбка сползает с лица, он делает глубокий спасительный вздох, словно душу вырвали с другого измерения, в которое ее унесло под эмоциями. Дакель успокаивается совсем, ощутив руку Арделя на своей спине. До сих пор сжатый в руке фонарь падает на землю с гулким звуком бьющегося стекла; свеча в нем тухнет, погружая их в кромешную тьму. Ардель сжимает челюсть от негодования, но ничего говорить не смеет; странное поведение Дакельера не на шутку напугало, сейчас ему нужно немного мозгового покоя. Впрочем, быстро пришедший в себя Дакель отнимает губы от лба. Его голубые глаза перестали блестеть безумным блеском, теперь в них теплился небольшой огонек.
— Ардель, амулет выбрал тебя, слышишь? — Дакельер вновь говорит тихо, своим низким ласкающим голосом. — Я умалчивал об этом, и искренне каюсь перед вами, капитан. В ту ночь, когда я отыскал его, он обжег мою руку, но откуда-то со стороны шумного биения волн об обрывистый склон этого острова, мне донеслись звуки распахивающихся парусов. В следующую секунду я видел, своими глазами, наяву, «Печаль Ужаса» в смертельном хладнокровии уходившей за горизонт. Это был знак свыше; я ведь не мог видеть «Печаль» потому что мой рассудок был чист, на тот момент я даже забыл об этом галеоне, но в ту ночь вспомнил. Тогда я осознал — она ждет исключительно тебя, она выбрала только тебя. Она — фамильяр, родившийся в твоих фантазиях и нашедший путь выбраться из мира сновидений в наш мир, чтобы одарить тебя. Ардель, я не сумасшедший, не гляди на меня так, прошу. — Его глаза заискрились слезами, собиравшемся в уголках.
Ардель крепко обнял Дакельера, отвернув руку с амулетом в сторону. Дакель вправду всхлипнул, в следующую секунду Ардель ощутил горячую каплю на своем оголенном плече; разгоряченные сухие губы Дакельера касались его кожи, обжигая своим жаром. Ардель почувствовал прилившее к щекам тепло; возможно, прикосновение было случайным, но оно являлось слишком интимным, оно не должено было осуществиться. Отпустить Дакельера было невозможно — его руки сомкнулись в замок где-то на талии Арделя и, вроде как, не собирались размыкаться. Ардель почувствовал стук чужого сердца, ощутил как Дакель прижался еще сильнее, еще ближе; его губы настойчивее прикасались к нагому плечу, даже не пытаясь выдавать за случайность. Дакельер никогда не был так счастлив, как в эту сложную минуту, когда Ардель такой вспыхнувший и разморенный от резких припадков слез сам лезет в объятия, даже не сопротивляется, когда они переходят всякие рамки. Ему хочется оказать еще большее воздействие на податливое тело в объятиях, обвести ладонями выступившие лопатки, пронестись ниже, к такому запретному плоду, очертить манившую к себе тонкую талию, но Ардель отстраняет от себя Дакельера, всматриваясь в его покрасневшие глаза. Никогда прежде Ардель не знал желания очутиться под землей, когда находился рядом с Дакельером, но в данную секунду голубые глаза выглядели самым ужаснейшим страхом, который видеть не хотелось. Однако собравшись, он легко шлепнул штурмана по щеке, и наказал им уходить. Осталось лишь одно незаконченное дело.
Ардель кое-как повязал амулет на своей шее, закинув за жилетку. Спустив рукава закидал мертвеца обратно землей, поблагодарил и пожелал скорейшего разложения. Возможно, если бы остров не славился своей сдыхающей рыбой, тот тут давно основали бы небольшой городок, заместо деревни, в котором коротали бы свои дни отчаявшиеся люди. Дакельер повел Арделя за собой; и хоть теперь их окутывала беспроглядная тьма, но путь он запомнил еще при прошлом заходе и теперь шел механически, практически по старым следам. Своего отлогого причала они достигли весьма быстро, оставалась лишь последняя загвоздка. Фонаря у них больше нет, а туман стал только гуще, луна совершенно спряталась за тучами и не бросала свой белесый свет на землю. Дакельер предложил идти по компасу, ведь даже без света у них еще есть другие способы отплыть обратно к кораблю, но Ардель жестом остановил его. По левую сторону туман стал рассеиваться аркой, словно прорезал кому-то проход. Море взволновалось, волны начали подниматься с новой остервенелой силой. Они брали огромный размах, шлюпка, оставленная колыхаться на воде, тут же оторвалась от крепления и морское дно захватило ее к себе. Дакель отдернул Арделя назад, чтобы не оказаться вместе со шлюпкой под горячей рукой убийственной стихии. Ардель завороженно вглядывался в арочный проход, когда оттуда показался еле различимый луч света, будто кто-то плыл с небольшим фонарем, прорезая туман. Они оба замерли в страхе, когда бушприт с небольшой лампой на конце показался из прохода.
Встречный ветер натягивал паруса в обратную сторону, но корабль шел к берегу острова, словно совершенно не замечая преград. Ардель затрясся в шоке, из тумана показался галеон, не имеющий никого у штурвала и движимый лишь своими желаниями. Ноги его предательски подкашиваются и он падает пред всем мрачным божеством, которое снизошло к нему с самых облаков, чтобы даровать свободу. Чтобы счастье навсегда струилось из души его, чтобы на свете не было ему преград не радоваться каждому новому дню, чтобы на склоне своих лет, он ушел далеко за горизонт, преодолев невообразимый рубеж. «Печаль Ужаса» воинственно приблизилась левым бортом к берегу, мостик со скрипом выдвигается и падает на землю с глухим звуком. Дакельер оседает на землю. То, что он видел с год назад здесь, на этом самом месте, оказалось сущей правдой. Галеон «Печаль Ужаса» действительно смог выбраться из мальчишеских грез и поселиться в реальном мире. И тогда он печально погрузился во тьму, потому что пришел не его капитан, а только лишь глупый парень, желавший заполучить таинственный амулет. Должно быть, «Печаль» тогда не на шутку разозлилась, от этого каждый сон Дакельера, где вновь и вновь появлялась она, сопровождался животными криками, головной болью и постоянным терзанием его тела. Агония охватывала его каждую ночь, но после встречи с Арделем все улеглось, тогда Дакельер понял, что «Печаль» требует от него своего истинного хозяина и капитана.
Он встает первым и поднимает с земли не способного идти от шока Арделя; подхватывает его под руку, тащит на палубу, которая принимает их радушно: фонари в миг загораются по всему периметру, мостик сам убирается за их спинами, а падение смягчается резко залетевшими под них парусами. Дакельер поднимается после падения и оглядывается вокруг. «Печаль» выглядит ужасно в своей божественной красоте, она продолжает стойко противостоять встречному ветру, величественно глумясь над его слабой силой, неспособной обернуть ее в свой путь. Ардель поднимается следом, его дыхание сбилось, взгляд сделался диким и неестественно блестящим. Он в настоящей экзальтации оббегает всю палубу; двери каюты сами перед ним распахиваются; штурвал с шумом крутится, приглашая к себе. Ардель завороженно касается рулевого колеса и оно будто льнет к его рукам. Галеон разворачивается, подставляя свои паруса попутному ветру. Туман перед его носом отступает, словно в панике, волны усмиряются под могущественным таинством, несравнимого ни с чем, что когда-либо находилось на земле. Корабль будто прибыл из иного мира, прорвался сквозь границы, чтобы воссоединиться со своим человеком — от него веет холодом, чуждым для этой планеты морем, с сладковатым запахом, вместо той соли, которую привыкли здесь ощущать. Ардель чувствует духовную связь с «Печалью», он словно слышит ее рассказы о дикой тоске, которую она переживала, пока не смогла преодолеть рубеж. «Печаль» заунывно скрипит дверьми капитанской каюты, играется свечами в фонарях то погашая их, то вновь разжигая. Безмолвным кораблем она выражает свои эмоции тем, что подвластно ей — деревянная оболочка мрачного галеона.
Дакельер сначала страшится мельтешения света, но привыкает с ним, когда осознает, что «Печаль» делится своими переживаниями с капитаном. Она ударяет Дакельера в спину такелажем, который тут же связался в узел обратно, и лицо Арделя принимает извиняющееся выражения. Похоже, что галеон жалуется на свою мнимую надежду, которую когда-то даровал ему Дакель, и жалобно негодует, шурша парусами. Дакельер поднимает руки в сдающимся на милость жесте, и «Печаль» перестает грозно поскрипывать и перебирать веревками. Такелаж вновь развязывается и вздымается ввысь, в мгновение крепко обвив Дакельера. Только начав барахтаться, он оказывается мягко посажен на шканцах возле Арделя, который, нежно погладив штурвал, тихо благодарит:
— Дакельер, это настоящее чудо из всех существующих в мире настоящем, — Ардель хватает Дакельера за кисть, подводит к штурвалу и заставляет коснуться. — Не переживай, она больше не в обиде на тебя, и никогда не была. Те кошмары, которые снились тебе каждую ночь, были попыткой заставить найти меня и привести к ней. Ты молодец, она рада, что намек был понят. Ах, Дакельер! — Он заходится в глубоком восторженном вздохе. Кружится вокруг себя и оказывается за чужой спиной, уткнувшись в нее лбом. — Спасибо тебе, если бы ты тогда не встретился с ней, то мы бы никогда не воссоединились.
Штурман мягко улыбается, услышав такие заветные похвалы — Ардель прежде никогда не был так искренен в своих благодарностях, он просто не умел говорить о них правильно. Дакель чувствовал, что Ардель ему благодарен всей душой, но не слышал об этом на словах, а слова для него — важная часть тесных отношений. По всей видимости, «Печаль» пробудила в своем капитане сокрытые ранее откровенности, потому что сейчас Ардель хватает бархатистые руки Дакельера, испачканные в грязи, и в безумии зацеловывает их. Горячие влажные губы касаются тонкой и чувствительной кожи, вызывая сковывающее ощущение в груди; в легких на момент заканчивается воздух и Дакель забывает как дышать. Его щеки краснеют от жара, прилившего к ним, и он в смущенном оцепенении не может отдернуть руки, чтобы прекратить эти неправильные пытки. Они — желанные и приносящие радость, в то же время сворачивают каждый сантиметр души в жгут, внутренности скачут с ног на голову, низ живота сотрясается в болезненном спазме. Кровь шумит в ушах, сердце совершает кульбит и глаза вновь наполняются слезами от теплых прикосновений. Ардель так нежен, как никогда не смог бы ранее; Дакельеру кажется на момент, что чувства их схожи, но когда «Печаль» заливисто скрипит штурвалом, Ардель отвлекается и глаза его не сияют тем заветным чувством. На пути начинает вырисовываться корабль, с которого они так бесцеремонно бежали; ладони потеют в предвкушении, кажется, даже ветер усилил свои порывы, находясь в нетерпении узреть ошалевших людей на борту. Хэнри первый замечает идущий к ним незнакомый корабль, и во все силы кричит, чтобы зарядили пушки. Эрлунтэ вспоминает о невернувшихся штурмане и капитане, но Штиц уверяет, что пора поднять якорь и мчать на попутном ветре — идущий к ним явно таит в себе зло. Корабельный колокол с чужой палубы звучит оглушающе громко; галеон в момент оказывается возле левого борта, слишком близко, чтобы это было похоже на попытку абордажа. Ардель сбегает со шканцев, мостик перекидывается на другой борт, вызвав тонну яростных возгласов. Оказавшись на другой стороне, в него тут же со свистом летит пуля, пронзив живот почти насквозь. Ардель с изумлением смотрит вниз и не видит красного пятна, расползающегося по всему жилету, резкая боль не сразила его на повал, а значит, теперь ему не страшны ни пули, ни сабли. Залившись громким хохотом, Ардель разглядывает шокированную команду и смех его становится все звучнее. Дакельер, после просмотра ужасающей, казалось бы, сцены, вбегает следом, чтобы прояснить ситуацию хотя бы в двух словах. Но заметив чужие лица, и сам по началу не может остановить смешки, однако направленное на него дуло Штица привело в полную собранность. Все же, «Печаль» даровала бессмертие только своему несменному капитану.
***
«Печаль Ужаса» мчится по гладкой воде, в ней отражается высокое небо, плещущее своей наливистой синевой; облака, словно корабли, рассекают небо, они пышные и глубокие, светлеют к своим концам; одинокая птица, пролетающая над палубой, гаркает громко, заливисто, будто приветствует всех встречных, или радуется новому солнечному дню. Жара стояла неимоверная, с матросов пот льется рекой, и даже разыгравшийся ветер не делает лучше — его теплые порывы доставляют больше дискомфорта. В воздухе стоит запах морской соли, спертый, клубящийся дым от крепкого табака, смрад, прущий от каждого — адская смесь грязи, перегара и углей. Недавно кок жарил мясо, а все матросы стояли, как оголодавшие дикие животные, и грубо впивались взглядами в масляной кусок. Разыгравшиеся волны — единственное, что дарует хоть толику счастья, которое так же неприметно, как и отступ палящего солнца. Кажется, что оно не закатится за горизонт сегодня, а продолжит сжигать лучами все, что попадет. Одному Арделю было недурно. Благородно растянувшись на капитанском мостике, он нежился под пригревающим солнцем, накинув шляпу на лицо. На нем остались лишь штаны, закатанные до колена; ночью, приведя ко всем остальным дюжий галеон, — который вызвал восхищенные вздохи с наступлением рассвета, когда вся мрачность его красоты прояснилась, — считает теперь, что имеет право на заслуженный отдых. Весьма посредственный; на корабле, даже растянувшись в максимальном удалении от шваркающих швабр и стука ботинок, не расслабишься. Однако Ардель, под шумом бьющихся волн, приглушенного гарканья Штица на нижней палубе, поначалу только немного дремлет, а потом и вовсе падает в затяжной сон, сладкий и нежный, такой, которого не было давно. Хриплый, немного скрипучий низкий голос что-то тихо бормочет, в совершенном отдалении от того зеленого насыщенного поля, открывшегося взору. Горизонт сливается с закатным небом воедино, кажется, что граница миров стирается в прах, остается от нее только воспоминания. Ардель видит в картине перед глазами слияние двух измерений: земли, что означает людское приземленное существование, и небо, которое выражает тот мир грез, куда однажды он попал в детстве, и откуда явилось к нему наяву самая главная, тепло любимая фигура его вольности и свободы. Дакельер мягко похлопывает по штурвалу, на что «Печаль» отзывается дружелюбным скрипением половиц палубы; пока он управлял галеоном, к его нежным рукам штурвал заметно привык, хотя изначально были порывы вновь войти в свои желания, и перестать подчиняться глупому человеку, который не вправе указывать выходцу из мира грез. Дакель несомненно рад, что «Печаль» принимает его, но он страшится того, что может последовать за таким счастьем. Корабль нарушил границу между мирами; пробравшись в явь, он наверняка повлек за собой немалое количество сопутствующих проблем, а главное: почему его отпустили. «Печаль» являлась своеобразным фамильяром Арделя, который изначально родился под гнетом детский мечтаний во снах, а после обрел явную форму, что должна была быть его сущностью и телом. И тело это было роскошным галеоном, а проникнув в мир яви, не изменив свою форму, то есть явившись в своей настоящей сущности, должен был обременить Арделя особенными условиями, которые компенсировали бы этот прорыв. Дакельер морщился от размышлений; паруса, кажется, начали шептать ему невнятные слова, но тряхнув головой, Дакель избавился от слуховой галлюцинации. Ардель на капитанском мостике тихо посапывал, даже не ворочался — умиротворенно продолжал лежать на спине, как и устроился изначально. Дакельер поднялся, и не ступив на последнюю лесенку, посмотрел на капитана. Его бронзовое тело покрылось испариной, грудь вздымается равномерно и медленно, амулет на ней поблескивает под солнцем золотом, немного слепя искрой; волосы рассыпались во все стороны, они спутаны в небольшие колтуны, отчего кажутся менее опрятными, чем являются на самом деле, Дакельер уже наперед придумал, чем сможет заняться сегодняшним тихим вечером, когда все на палубе, под усталостью от знойного дня, залягут как мертвецы. Дакель смотрит с еще несколько мгновений, наблюдает за тем, как некогда слабый, почти болезненный юноша, окреп и теперь может моря свернуть, как и мечтал. Счастье мешается с горечью, осознанием, что радость не продлится долго, что за свою мечту придется заплатить особенную монету, сколоченную не из золота, а из души. Дакельер сбегает с капитанского мостика, а после и с шканцев, сердце волнительно трепещет, вновь отбивая внеземной ритм, руки мелко трясутся в липком страхе, один только трюм способен вернуть своей пыльностью в реальность. Вечер Ардель просиживал в своей новой каюте; будучи оформленной в темном синем цвете, где иногда промелькивало золото, она не резала глаз, превращала любой бездельный отдых в комфорт, и даровала необъяснимые чувства удовлетворения. Несколько фонарей были погашены, отчего темнота поглощала глубину каюты, превращая ее в непролазный молчаливый мир; даже луна, бьющая белыми лучами в окна, не была способна разрознить мрак, поэтому печально окидывала взглядом корму. Мерно бьющиеся волны о борта корабля доставляли слуховое спокойствие, которого не хватает за весь день: то Штиц крикнет на матросов, то Хэнри примется бубнить молитвы под нос и сновать рядом, то Эрлунтэ начнет говорить о своих ныне буйных желаниях, шарканье швабр, стук ботинок, шуршание парусов, крик пролетающих птиц, звон корабельного колокола — все приводит в некое напряжение. Ардель откидывается на задних ножках стула, закинув ноги на круглый стол, прикрывает глаза и наслаждается легкими шалостями «Печали». Она скрипит висящими фонарями, катает в разные стороны золотые бокалы, книги, шкатулки и прочие вещи. Дверь в каюту шумно прикрывается, четкий стук сапог, жесткие шаги — Ардель знает кто зашел. Шляпа с его головы пропадает, чужие руки распушают низкий пучок каштановых волос и принимается разделять их. Ардель не смеет шевельнуться, млея под нежными прикосновениями. Он всегда любил, когда Дакельер начинал копошиться в его волосах, как бы забывшись во время разговора, когда предлагал заплести косички или просто расчесывал. Волосы Арделя были длинными еще в училище, а сейчас стали только длиннее. Никогда не умел он с ними управляться, мог мыть, использовать парфюмы для волос, придуманные каким-то знатным человеком, но ухаживать за ними так ласково и осторожно, как это делал Дакельер — нет. Он всегда просил своего друга расчесать образовавшийся за ночь колтун, и наслаждался каждым прикосновением гребня к коже головы, каждым разделяющим движением чужих пальцев. Ардель не начинает разговора, Дакельер тоже не спешит. Гробовое молчание приятное и даже кажется лучшим решением сейчас; говорить им есть о чем, но нарушать эту рутину, которая была потеряна пять лет тому назад — верх цинизма. Дакельер, полностью распутав образовавшиеся заторы, несколько раз с восхищением проводит пальцами, наслаждаясь не утратившейся мягкостью локонов. Он почти невесомо заплетает одну косу, легкую и не стягивающую. Покончив с делом, собирается было уйти, но схвативший его за кисть Ардель заставляет остановиться. Чуть помедля, Дакельер оборачивается, на его лицо ползет добрая, но измученная улыбка; голубые глаза померкли от усталости, но продолжают лить слабый свет нежности из чуть прикрытых век; заросшие брови опускаются в печальной гримасе. Ардель вглядывается в залегшие темные круги под глазами, видные даже на смуглой коже, замечает, как нервно подрагивает нижнее веко, как усы его товарища сохраняют прямое положение, а не привычно закрученное рогаликом. Дакельер выдохся настолько, что забыл их подкрутить. Ардель, не желая более задерживать, аккуратно целует чужую руку, которая и не думает вырываться. — Спасибо тебе, Дакельер. За всё спасибо. Дакель тяжело усмехается, в нем вновь мешаются разные чувства, вспыхивают новым факелом, но трезвое сознание дает очередной подзатыльник; явно переборов сонливость, он вытягивает руку из захвата и треплет Арделя по макушке. Капитан льнет к его ладони и теряется, когда она внезапно исчезает и дверь каюты захлопывается за крепкой спиной. — Ардель, — хриплый голос, такой знакомый, но неизвестный, прорывается сквозь тишину, нарушив то гробовое приятное молчание, — вот мы и остались наедине. Пора бы поговорить по душам, ведь наши с тобою души связаны одним целым — твоими сновидениями, твоими желаниями и мечтаниями. — Печаль, я ждал, когда ты наконец начнешь говорить со мной, — Ардель скидывает ноги со стола; сгорбившись, он удобнее устраивается на стуле. — Скажи, как ты смогла выбраться из моих снов? — Мой Ардель, мир грез держал меня в своем заточении, пока силы мои не окрепли. Пока моя свобода не стала сильнее; проявив своеволие, моя сущность смогла выйти за пределы грез и явится в мир яви, чтобы лицезреть тебя — моего капитана. Я знаю как тебе было тяжело в мое молчаливое отсутствие, чтобы осчастливить тебя мне нужно было пройти тернии, сейчас мое тело здесь. — Голос стих на мгновение, в нем послышалась тихое неясное бормотание. — Но нужно мне предупредить тебя, что за счастье есть своя цена. Ты желал увидеть меня наяву — желание твое исполнено. — Какова цена за счастье, что ты принесла мне? — Ардель широко улыбается; он не видит угрозы, ему кажется, что все это лишь баловство, нацеленное на обычную игривость. — Твоя жизнь, мой Ардель. Тебе стоило лучше присматриваться к Дакельеру, чтобы наконец забыть обо мне и прожить долгую счастливую жизнь, — хриплый голос перестает быть нежным. — Срок твой — двадцать лет.
