Предсмертный звон колокола [в редакции]

      С той поры минуло лет пять. Ардель уже начал чувствовать свои года всем телом; мыслями он был так же свеж, юн и горяч, но больные суставы каждый раз напоминали, что к земле подход все ближе. С каждым днем в голове росли новые планы, чутье на сокровища обострилось настолько, что Ардель мог лишь взглянуть на карту, а глаза его сами остановятся на нужном месте. То бессмертие, которое было даровано свыше, поначалу нравилось, но спустя время осточертело. Не чувствовать боль наскучило, превратилось в нечто неправильное и чуждое для человека. Ардель понимал, что сейчас осталось в нем только человеческая душа, и то уже проданная во имя счастья. Больше ничего в нем не напоминало обычного человека; тело, хоть и было похоже на прочих ему подобных, но вовсе не ощущалось как живое, хотя бы существующее. Бессмертие набило оскомину, Ардель больше не хотел являться сверхъестественной силой; его сердце ныло от нового воспоминания тех минувших сладких мгновений, когда страх смерти не покидал больное тело. Удача в поисках сокровищ вскоре совершенно перестала радовать. Те приключения, которые они переживали только, чтобы поживиться небольшой добычей, исчезли навеки. Мелкие горячие слезы катились по бледному лицу, падая в морскую пучину и сливаясь с водой в одно целое.       «Печаль» стала настоящим проклятием наяву. Ардель понял как был не прав, возжелав когда-то увидеть свой идеальный галеон в реальности. Ему нужно было оставаться в мире грез, не выходить за его рамки и быть только совсем маленькой мечтой, отдушиной во снах. Ардель скучает по тому времени, когда корабль плыл медленно, плавно и успокаивающе, а не мчался стремглав, когда в голове не звучал хриплый голос, не шумели двери каюты, призывающие к диалогу. Ардель любил «Печаль» своей горячей, озабоченной любовью, но мир перевернулся, на смену любви пришло отторжение, ненависть и желание бежать как можно дальше. «Печаль» ненавистна в своей ипостаси чудного спутника, который надоедливо жужжит своим скрипучим голосом, почти отнимая всякий сон, в том, что вообще существует наяву, а не является иллюзией во сне. Ардель все меньше заходил в каюту, не желая вступать в диалог с тем, кто теперь не люб; он спал на капитанском мостике, подложив под голову руки. А море, что прежде тянуло к себе своей неизвестностью, красотой и внеземной аурой — вызывает отвращение от одного вида. Ардель больше не заглядывает за борт, упиваясь лучами солнца, блещущими на глади воды, не высматривает рыб в морской темноте и не видит в волнах душевного наслаждения.       Он перестал верить в свободу, в морскую синеву и мирское спокойствие, которое бывает только в дали от берегов. Его неудержимо рвало к суше, больше всего хотелось вновь расхаживать по земле, чувствовать под ногами траву и мягкую почву, и, оглянувшись вокруг, узреть множество зданий. Увидеть вновь небольшие лавки в домах, в которых милые старушки торгуют печеньем и кофе, а потом, заглянув через улицу в маленький магазинчик, купить любимый гранатовый сок и мирно сидеть вечером на стуле, поглядывая в окно на разгоравшийся закат. Ардель дергается во сне, очнувшись в холодном поту посреди ночи, он обреченно глядит на волны за бортом и содрогается в неизбежном страхе. Грязное ощущение могильной земли появляется на руках, амулет на груди разгорается синевой, брезжит своей проклятой и манящей силой; Ардель срывает его и сжимает до боли от впивающихся в ладонь крутых изгибов. Бежать, нужно бежать с корабля, больше душа не вытерпит и он сойдет с ума, как когда-то сошел в училище. Как когда-то поверил, что «Печаль» сможет успокоить его неспокойное сердце, пригреть у себя под боком, но вовсе не навредить. Либо Ардель спасает себя, либо остается погибать в цепких лапах «Печали». Он уверен, что вдвоем из тьмы им не выбраться.       В один из весьма пасмурных и серых дней, Ардель застал Хэнри за молитвой, вспомнив как в детстве бегал в церковь к пастору, он понял, что вновь хочет войти в святое место: ощутить запах восковых свеч, услышать неразборчивую речь пожилых людей, которые читают молитву, снова взглянуть на фрески Святых и испытать отвращение ко всем этим неживым лицам. Ардель всегда знал, что во Всевышнего он не уверует никогда потому что это бессмысленно, верить в несуществующее — выставлять себя на смех тем, кто внимает тому, что манна небесная придумана больными умами и является лишь выдумкой. Но сердце его колыхнулось, когда губы Хэнри коснулись креста на шее, а потом он медленно и плавно закрыл маленькую записную книжку, где собрались тексты молитв, написанные от руки. Что-то неведомое внутри потянуло его воззвать к небу, задрав голову, устремить свой взгляд в бесконечную серость, в мрачные тяжелые грозовые тучи; Ардель шепчет отрывки молитвы, которую смутно запомнил с уст Хэнри еще в юности, и чувствует как тело его наполняется неясной светлой энергией, которая мешается вместе с кровью и скользит по венам живительной водой. Солнце выглядывает из небольшого прохода, где тучи расступились в разные стороны, луч падает на бледное лицо капитана, ласкает его своей еле заметной теплотой, обдает верой в мысли и решения. Ардель закрывает глаза, подставив кожу под лучи и ему показалось, будто чья-то широкая ладонь коснулась макушки; настороженно оглянувшись рядом никого не обнаружилось, он надел шляпу и наконец отстранился от неба.       В тот день они остановились в Армстере — небольшой портовый город в Кинмот, расположившийся на юго-востоке, там, где глаз радует лагуна — прибились здесь потому что продовольственная часть резко исчерпала себя, и трюм гордо пустовал. Ардель, только ступив на берег, почувствовал несоразмерное облегчение, которое будто бы скатилось по спине камнем и гулко бухнулось вниз. Оглядываясь на «Печаль» в душе закрадывался страх вперемешку с ненавистью, которые давили на нервы и заставляли то съеживаться от морозных мурашек, то встревать грудью в чувствах пылкой раздраженности. Ардель не любил свою развившуюся неопределенность, она мешала и все подставляла грабли на пути, и с каждым новым разом они били все сильнее. Ардель возненавидел свои эмоции, от них пора было избавляться, а чтобы избавиться от того, что вызывает отвращение нужно истребить источник. Поурес твердо решил, что завтрашним вечером на палубу он не ступит; команда отплывет без него — отставшие состраданием не пользуются. Вбежав обратно на борт и оказавшись в каюте, Ардель активно проигнорировал хриплый голос, взывающий его к разуму; руки нервно сдернули амулет, оборвав веревку, синева резко заискрилась, наполнив все вокруг своим испепеляющим глаза светом. Шкатулка грозно захлопнулась, и амулет был похоронен в импровизированном гробу навеки. Ардель прикрыл шкатулку шляпой, оставил свои мушкетоны рядом, а эскиз «Печали Ужаса», отданный Дакельером и переживший несколько не самых лучших лет, был разъяренно скомкан и брошен тут же.       Ардель чувствует, как настоящая свобода крадется к нему, как с плеч наконец падет тяжелый груз несчастия, которую повлекла за собой обычная детская фантазия. Полностью отключив голову, чтобы не думать о сложностях, с которыми столкнется его некогда команда, Ардель теряется меж широких улочек Армстера, забегая все глубже. Он бешеными глазами разглядывает здания, словно прежде никогда не видел. И вправду, темные здания, такие мрачные, но в то же время до жути яркие и светящиеся чем-то неопределенно радостным, вызывают симпатию, и прежде они никогда не встречались на тяжелом жизненном пути. Родная деревушка — лишь небольшие домики, сотни клумб цветов, огород и скот; Рэйстринг — промышленный город, в котором обучают, разве что, морским делам, он не выделяется абсолютно ничем, лишь протекающая река радует глаз в этой серой однообразности; Фрудхэльт — только безликая столица, слизанная с текстов романов. От Армстера веет духом свободы, безнадежность здесь волшебным образом отступает, глаза разбегаются от всего красивого вокруг, а желание свернуть горы и повергнуть всех вспыхивает с новой силой. Ардель пропитывается веселыми лицами людей в этом мрачном городе, ароматом вина и звуком колоколов из роскошных церквей.       Ладони предательски потеют, когда рядом оказывается Дакельер, забвенно бороздящий свою память и вспоминающий о минувших днях, представляя будущее. Он говорит, что они успеют сделать еще огромное количество дел, расхитить неслыханное множество сокровищ и все будут делать рука об руку, но Ардель устало закрывает глаза. Назначенный ему срок — двадцать лет, а после «Печаль» унесет его душу и тело в другой мир. Ардель чувствует как течет время, как сказываются на нем года и как страшная участь придвигается к нему все ближе. Ардель не хочет продолжать свои деяния; провести остаток жизни на суше, в храмах с куполами, шпили которых врезаются в небо, не знать, что такое страх перед неизвестностью — единственное, что сейчас радует Арделя. Он заглядывает в сочащиеся блеском глаза Дакельера, видит как счастлива его душа, и не может разделить эмоции, только одобрительно кивнуть. Ему придется оставить своего старого друга лишь бы спасти собственную духовную составляющую, и морально не сгнить в сложном мире. Дакельер отчего-то не видит печали в карих глазах, в обычной манере льнет к груди Арделя, трется об шершавую ткань жилета щекой и, выпрямившись, прижимается к нему всем телом. В объятиях Ардель кажется маленьким и беззащитным, и разница в их росте добавляет красок в общую картину; Дакельер целует его лоб, не найдя сопротивления, скользит ниже к щеке и оставляет на ней маленький чмок. Ардель только и может бездушно наблюдать за действиями, не испытывая в ответ ничего, только желание в последний путь дать влюбленному по уши Дакельеру насладиться такими недружескими прикосновениями.       Он не спал целую ночь. Ужасные мысли роем окружили голову, Ардель знал, что поступает как предатель, но хотел найти успокоения. Ранним утром, когда рассвет только начинал теплиться на горизонте, капитан «Печали Ужаса» трусливо убежал прочь из трактира; в еще спящем городе, совершенно незнакомом, он быстрым шагом шел по улицам, оглядываясь вокруг как испуганное животное. Сердце быстро стучало, отдавало в уши, а хриплый голос в голове наконец добрался до него с самой пристани. Ардель почти что глохнет от громыхания голоса, который, кажется, сорвался на крик; карие глаза взмокли от напряжения, тело начало неметь от испуга. Он распахнул какую-то тяжелую дверь, и упал на колени в здании, которое попалось на пути. В нос ударил запах ладана, восковых свечей, рядом зашуршала одежда и в следующую секунду ему помогли встать чьи-то слабые руки. Ардель, кое-как продравшись сквозь застилавшую глаза пелену, разглядел в своем помощнике старого почти иссохшего человека, в длинной черной рясе, с крупным золотым крестом на шее. На его лице залегли глубокие морщины, в особенности возле маленьких потухших глазок, уголки губ безвозвратно смотрели вниз, даже учитывая легкую улыбку.       Ардель и не вспомнит, как долго он просидел на скамье в одном положении, и как много времени после разглядывал фрески, всматривался в колыхающееся пламя свечей и вслушивался в еле разборчивое чтение молитв. Священник подходит к нему, садится рядом и внимательно всматривается в его профиль. По телу Арделя бежит морозная струйка, холодный пот выступает на спине, отчего одежда мерзко прилипает, ее хочется содрать, словно шкуру. Руки у Арделя сейчас напоминают ледышку, они мелко трясутся, а пальцы почти не шевелятся; в голове шумит пустота, в ушах все еще отголоски хриплого голоса, зовущего к себе, но тихий монотонный монолог, который стал излагать старик в рясе, перебил всякий прочий отзвук. Ардель смотрит как медленно двигаются его сухие сморщенные губы, как вздымаются брови, когда речь заходить о самом сложном периоде в жизни человека, как маленькие посеревшие глазки почти не моргают, стеклянным взглядом прожигая что-то несуществующее. Он несколько раз вдыхает и выдыхает ртом, ему становится легче, когда старик обрывает свой монолог, когда он взывает рассказать ему, что привело в церковь израненную душу. Батюшка уверен, что душа у Арделя поросла терниями, что перестала видеть она белый свет.       У Арделя получается говорить почти связно, только иногда его голос вздрагивает до высокой ноты, и он прерывается, чтобы культурно откашляться в кулак. Слушатель внимательно рассматривает его, ни разу не перебивает, и своими немигающими глазами словно бы всматривается в самое сердце. Ардель ломает пальцы, крутит золотые кольца, которые доставляют легкую боль; вертит браслетами, несколько раз дергает рукой, чтобы услышать звонкий удар металла. Глаза непроизвольно мокреют; Ардель утирает тыльной стороной ладони скопившееся слезы — он должен быть сильным, должен наконец выкинуть из головы свою «Печаль» и отречься от моря, чтобы сохранить душевное равновесие, чтобы не прогореть в конец. Сухая ладонь батюшки ложиться на его плечо, сжимает совершенно не больно, будто сил в этом худом и сгорбившемся человеке совершенно не осталось; морщинистое лицо принимает хмурый вид, взгляд холоднеет, и это в мгновение Ардель думает, что сейчас его выставят, ведь никто не примет уставшего пирата, но старик встает. Он манит его за собой рукой, зовет вглубь церкви, там, где небольшая каморка скрылась за тяжелой темной дверью. В комнате пахнет старостью, будто время здесь застыло в далеких годах и с тех пор дверь была заперта.       — Ты можешь остаться в церкви, мы жалуем всех тех, кто потерялся в жизни и помогаем им встать обратно на путь, — сиплый голос батюшки разрезает тишину, и даже больно бьет по барабанным перепонкам. — Сможешь читать молитвы и давать звон колоколов?       — Смогу, я все смогу, — отвечает ослабевшим голосом Ардель; после очередной исповеди всей жизни, он выжат как лимон, сил на что-то совершенно не осталось.       — Позволь себе отчаяться, выйти всем бесам внутри тебя наружу. Не пытайся уверовать в Бога, если не признаешь его, воззови к той вере, которая близка душе твоей. Если вера твоя — море, то пусть, поговори с морем об этом. Тяжесть на сердце долго будет сохраняться, и море может показаться самым ужаснейшим существом, но запомни: оно принимало тебя все эти годы, в нем ты находил отдушину. Тебе будет сложно говорить с тем, что стало главным отвращением, что вызывает внутри ненависть, но вынеси все эти эмоции на поверхность, перестань подавлять их. Море выслушает твои негодования, примет все удары и останется с тобою, потому что ты — веришь, — священник хмыкает.       Старик кивает головой, задумчиво потрогав свою длинную седую бороду; он указывает рукой на небольшой диванчик у самого окна, мельком рассказывает о том, где Ардель сможет восполнять свои жизненные потребности, и приглашает его на исповедь перед Всевышним, чтобы очистить разум и с чистой совестью ступить на службу. Ардель бегает глазами из угла в угол, он не понимает почему так легко его приняли, но батюшка, словно прочитав вопрос в карих глазах, дает ответ. Оказывается, что церковь эта одна на весь город, сюда стекается весь люд и, после недавней кончины прошлого пастора, больше некому здесь давать звон колоколов, читать молитвы в отсутствие священника и в общем убирать всякий сор. Ардель бездумно кивает, соглашается на всё лишь бы больше не слышать скрип дверей каюты, хриплый скрипучий голос и не видеть «Печали» никогда. Его мысли сами текут, совершенно не обращая внимание на колеблющийся разум, который мечется из стороны в сторону, пытаясь найти верное решение. Арделя тянет обратно к морю, он резко вновь хочет увидеть галеон, но сам себя отдергивает. Ураган чувств закручивается в огромный смерч, завывает и, будто бы, проклинает; Ардель знает, что ему нужно отдохнуть, знает, что все делает верно, но стыд перед командой оседает мрачной теневой на лице, обжигает сердце.       Дакельер оглядывается вокруг, капитан не появился ко времени отбытия, хотя никогда раньше не опаздывал; ему страшно и ненавистно. Он злиться на Арделя, который заставляет ждать, на себя, потому что не потащил того за руку на палубу; страшно от всевозможных вариантов что могло произойти с ним, вдруг напали или чего хуже. Дакель заходит в капитанскую каюту, видит сложенные на столе мушкетоны и шляпу, на него в один момент озаряется свет, который проливает ответ сразу на всё. Капитан предательски струсил предстоящего грабежа и решил оставить пост, но Дакельер хоть и понимает, что таков расклад смешон, однако до последнего верит. Он поднимает шляпу, шкатулка, отливающая золотыми вставками в крышке, будто бы приветливо машет несуществующей рукой. Справившись с легким механизмом, Дакель открывает ее, вся его сущность обомлела от увиденного амулета, который потух и больше не искрится своей синевой. Неужели он не просто сбежал, а решил уйти насовсем? Дакельера обливает холодным потом, по загривку бежит толпа морозных мурашек, руки цепенеют, а сердце стучит быстрее всякого знакомого ритма. Он вылетает из каюты с диким взглядом, немного влажным, оттого более безумным. Штиц останавливает его, схватив за локоть с силой, ведь тот рвался прочь с палубы, как зверь из клетки. Дакельер вертелся, словно юла, пытался вывернуться из захвата и все безумно шептал, невнятно и горячо. Боцман дернул его, чтобы повалить на пол; Дакель упал обратно на палубу, выставив руки вперед, он, кажется, всхлипнул. Штиц охнул, когда услышал звук, ему стало стыдно, даже подумалось, что он смог применить слишком большую силу, отчего доставил штурману боль. Он наклоняется к нему, усевшись на корточки; его шершавая рука касается черных кудрей, гладит, а взволнованный голос тихо привлекает внимание. Дакельер содрогается всем телом и наконец медленно поднимает голову. Его глаза покраснели, зрачки опасно сузились, брови нервно дернулись вверх и глаза блеснули.       — Капитан, он… — Дакель кашлянул, — ушел. Капитана у «Печали» больше нет.       — Дакель? То есть? — Штиц в неверенье нагибается ближе.       — Вот, гляди.       Дакельер заводит руку под жилет и выуживает обернутый в ткань амулет, совершенно тусклый, будто бы безжизненный; даже золото перестало так же ослепительно блестеть на палящем солнце. Штиц медленно встает и всматривается в высокие шпили церкви, вонзившиеся в небо. Звон колоколов слабо отражается от стен домиков с остроконечными крышами, доносится до порта почти иссохшем металлическим лязгом. На борту тоже звучит звон, только более тихий, не такой зловещий, как церковный; его звук не мрачен, не оставляет свой след на сердце, черным пятном болезненно не оседая на душе. Дакельер выхаркивает последние всхлипы, собравшись с силами, под шум отчаливающего галеона, встает, качнувшись на ослабевших ногах. В голове полная пустота, мир перестал быть розовым и пушистым, теперь его серые оттенки впиваются в глаза и заставляют поежится от неминуемой гибели. Дакельер уверен, что долго они не протянут, «Печаль» какое-то время возможно будет удержать в узде, но она обязательно сорвется с цепи. Ее сущность черства по отношению к другим людям, она добра только тогда, когда Ардель рядом, и совершенно безжалостна, когда он находится где-то поодаль. Дакель закрывает глаза; голова потяжелела и словно вовсе отделилась от позвоночника. Штурман поднимается на шканцы, обхватывает оцепеневшими пальцами штурвал и всем нутром сотрясается, когда чувствует как «Печаль» сочится желчью, она готова убить его здесь. Но все что Дакельеру остается, безнадежно уткнуться лбом в рулевое колесо и следовать дальше, пока рок не подымется над горизонтом.       Церковь мрачным темным пятном высится над городом; возведенная на холме, она будто бы мать озаряет своим строгим взглядом все остальные дома, людей, и все силится пригрозить, упрекнуть или вовсе звонко ударить по щеке. Ее пухлые золотые купола, отливающие чернотой при восходящем солнце, приковывают внимание, и кажется, что если долго засматриваться, то над ними возвысятся дьявольские рожки, а тонкий хвост с стрелой на конце игриво проплывет из стороны в сторону. Шпили высятся в небо, разрезая осевший на город туман; их крест теряется в сером мареве, и церковь можно было бы принять за сектантский дом, отрицающий веру, выступающий против христианства. Но идеально окрашенный в белый фасад, словно сверкающий под первыми лучами солнца, совершенно отметает всякие сомнения о святости и греховности этого места, где всякий может искупить свои ошибки, оставшись при этом в весьма здравом уме. Ардель кашляет от запаха ладана; в маленькой каморке, наполненной спертым, ярким запахом практически невозможно дышать, но небольшую лампу с ладаном нужно выставить в основное помещение, чтобы отогнать бесов. Ардель не помнит, чтобы в родной деревушке, в храме, делали подобное, но действие выглядит правильным, и он выполняет его безропотно. Священник сегодня на покое, ему нездоровиться с ночи, и, думается, будет нездоровиться еще с несколько дней. Ардель еще при первой встречи заметил эту обычную старческую болезненность, которая добавляется с каждым новым годом. Ардель ставит первую свечу возле лика архангела, в ушах снова звучит хриплый скрипучий голос; он понимает, что с каждым днем будет только сложнее, но скоро душа наконец успокоится. Стоит лишь не отступать, хотя церковь кажется самым отвратительным местом, в котором стены давят на свободу.