Предсмертный звон колокола [в редакции]

      Потемневшее небо печально смотрит на Армстер. Краски города сегодня потухли, на улочках не уловить запаха вина, большинство лавок закрыто, люди позакрывали оконные ставни и остаются сидеть в своих убежищах. Только иногда можно заметить какую-нибудь женщину в легком платьице, которая выбежала всего на минутку, чтобы купить необходимые продукты. Тяжелые тучи становятся все грознее, наровясь вот вот пустить свои крупные слезы. Ардель поливает цветы в клумбе возле церкви, и всматривается в обширную площадь Армсетра, где обычно снуют люди, создавая непроходимую стену, но сейчас она пустынна и будто мертва. Ардель давно заметил, что непогоду здесь воспринимают несколько настороженнее, чем где-либо. Однажды он пытался расспросить священника об этом феномене, но старик молчал, не проронив ни слова. Впрочем, в последний месяц у батюшки здоровье немного прибавилось, несмотря на всю его сухость и дряблость. Ардель этому несомненно рад, Святой Отец стал ему близким, практически духовным другом. Неожиданно прогремел гром, яркий, звучный и раскатный; Ардель поднял глаза к небу, молния сверкнула и ударила будто бы в далеких лесах.       — Ардель, возвращайся в церковь, — сиплый настороженный голос священника вырывает из раздумий; кажется, все здесь панически боятся грозы.       Однако Арделю непогода нипочем. За время моряцкой жизни он привык к жестоким штормам, к проливному дождю и к ослепляющим всплескам молний. Гром громыхнул с дикой силой, отчего Ардель невольно дернул плечами — такой тембр не ожидала даже его закаленная сталью бесстрашность, — вновь взглянув в небо, где тучи полностью заполонили всякий просвет лучей солнца, ему показалось, что он увидел лик «Печали». Страх грудой камней обрушился на грудь, сдавил до боли и заставил внутренности скрутиться в жгут. Оцепеневшее тело вмиг сделалось холодным, волосы на загривке встали дыбом, а сердце застучало бешенным темпом. Ардель не мог оторвать шокированного взгляда от туч, в нем бушевал огромный спектр эмоций, который бросал его из крайности в крайность. То, в моменте, он испытывал убийственное желание сорваться с места и в панике бежать куда глаза глядят, то исполинская любовь начинала теплиться в душе, взывая вновь найти галеон, то ненависть просыпалась, растекаясь по венам жгучей злостью. Ардель роняет лейку из руки, когда священник дергает его за рукав и насильно ведет под локоть обратно в храм.       Ардель запинается о порог и падает на искусно расписанный каменный пол; тепло помещения немного приводит в чувство; прежде застывшее дыхание возвращается в свое русло, хоть и крайне сбивчивое. Ардель совсем ложится на пол, и позволяет себе прильнуть щекой к камню, чтобы встать обратно на осознанный путь. Растрепавшиеся волосы растекаются волнами по камню, закрывают побледневшее лицо и Ардель начинает ненавидеть их. Они напоминают о капитанской ноше, о юности и надеждах, которые тогда разгорались в сердце, а теперь навсегда потухли — от них остался только пепел. Ледяные, почти неподвижные, пальцы вцепляются в локоны, сжимают их со злобой; Ардель накручивает собственные волосы на кулак и уже готов сам себя ударить об пол, только бы отключить сознание, вновь не утопать в мнимых мечтах о море, но священник отводит его руку. Он помогает павшему созданию, настоящему грешнику, который предал и невзлюбил своих ближних, подняться с пола и по-отцовски отряхивает его рясу. Глаза Арделя нездорово горят самым ярким огнем ненависти и свойственной безумцам решимости. Старик недовольно хмыкает, теребит свою седую бороду и, ничего не сказав на сверкнувший взгляд, уходит куда-то вглубь.       Ардель испытывает детское желание устроить истерику, начать крушить в неистовстве церковь, ломать на двое иконы, задувать все свечи и убивать прихожан подсвечниками. Снова эта нестабильность, и вновь она проявляется после одного лишь видения «Печали Ужаса», которая, кажется, явилась потому что на задворках памяти остался ее черный след. Иллюзия в небе почудилась настоящей и вовсе ненадуманной; галеон будто бы рассекал тучи, идя по ним, как по синим пенным волнам. Арделю привиделось счастливое лицо боцмана, такое красное, с маленькими карими глазками, блестящими от алкоголя; вспомнилась слегка поседевшая голова пастора Хэнри, который чуть что так сразу убивается молитвами, лобызает крестик и всяко пытается держать остальных подле себя; хромой Эрлунтэ так и заискрил перед взглядом, его весьма детские черты лица врезались в память еще при первой встречи, а теперь оттопыренные уши, жиденькие светлые волосы и изумрудно-зеленые радужки дарят тепло искалеченному сердцу. Дакельер вырисовывается самым последним, хоть и являлся самым задушевным из всех, его смуглая кожа, прыгающие черные кудри, румяное лицо и такие пухлые, несвойственные мужчинам губы; его мягкие прикосновения проявляются на коже кипятком. Раскат грома разрушает иллюзии; Ардель моргает, сбрасывая пелену лиц своей некогда команды. Нужно избавиться от волос.       В голове резко появился четкий устой, что именно длинные волосы мешают отпустить чертово прошлое, ведь всё остальное связующее кануло в лету. Ардель влетает в свою коморку в полном помешательстве; он чувствует, как воспоминания начинают давить на череп, как всё внутри вновь скручивается, как только недавно распустившийся куст изумительных цветов в его душе вновь чахнет. Он нервно ищет по шкафчикам, хлопает дверцами и все больше входит в исступление, когда ножницы словно сквозь землю проваливаются. Но когда нужная вещь все же находиться, Ардель смотрит на нее отрешенно, хотя в груди пылает огонь настоящей решимости, однако здравое размышление тонкой струйкой света просачивается в непроглядную тьму. Ардель берет ножницы абсолютно ровными руками, вертит их, рассматривает заржавевшие лезвия и предается размышлениям; представляет, как будут хрустеть его волосы, когда он начнет методично срезать их, как после будет жалеть о содеянном и как в определенное мгновение будет самым счастливым на земле. Счастье, желание этого минутного счастья одолевает всякий здравый смысл; Ардель собирает волосы в хвост тонкой тряпочкой, и, не глядя, отрезает длину, оставляя кривые пеньки до плеч.       Он смотрит на отрезанные волосы, крепко сжимает их в ладони, ощущает, как блаженство прокатывается по всему телу, как чувство снятых кандалов одолевает всякое сожаление. Кажется, что вся голова очистилась от загрязняющего мусора, что больше не будет этих мимолетных порывов вновь отыскать «Печаль», вновь прыгнуть в ее колючие объятия, и снова напороться на мучительные грезы. Ардель знает, еще по старым мутным рассказам матушки, что волосы нельзя выкидывать, не то недруги наведут страшную участь, и хоть самое главное проклятие уже весит над его макушкой, однако косу решает сжечь — лишь бы отдать верное глупым предрассудкам. За окном все еще непогодится, и Арделю приходиться откладывать дело до ясного дня, когда дождь не помешает ему сжечь остатки прошлой жизни. Глубоко вздохнув, Ардель ощутил как прежнее больное скручивание перешло в нежную и ласковую пытку, такую сладостную и будто желанную. Он наслаждается, как его грудь сдавливает неясное чувство, как мурашки от страха бегут по спине и как глаза наполняются горячими слезами. Каждая эмоция начинает бить ключом, позорно вырывается наружу, принося совершенный стыд. Ардель делает вывод, что никогда не суждено ему духовно поправиться.

***

      Ардель срывает лист календаря и с чудом осознает, что живет при церкви уже год. Время пролетело незаметно, даже весьма неожиданно; казалось, что только недавно он слетел с катушек и бросил свою детскую мечту, бежал куда глаза глядят, лишь бы найти упокоение душе. Ардель подворачивает пальцем усы вверх, причмокивает губами и, нервно передернув плечами, хватает кадило с вовсю дымящимся ладаном. Сегодня священнику что-то взбрело в его старую голову, он решил, что пора в служениях добавить еще и распространение ладана на всех прихожан. Ардель продолжал кривиться перед церковью, когда смотрел на нее с улочек Армстера, но всегда возвращался назад — другого выбора у него не было. В храме он жил за бесплатно, работал так же из чистого душевного желания, хотя оно являлось, скорее, вынужденной мерой. Недавно он собирался устроиться на дополнительную работу в цветочную лавку, но на него в момент навалилась гора обязанностей при церкви. Пришлось мириться со своею участью и продолжать склонять голову перед святым местом. Ардель выходит из каморки; священник бросает на него взгляд своих потухших глазок, оглядывает прихожан и богослужение начинается. Ардель мерно машет кадилом, юлит среди людей и обреченно рассматривает фрески, которые он шерстил взглядом, кажется, сотню раз, однако каждый новый взор вызывал в нем толику отвращение, которое заставляло чувствовать себя живым.       День выдался солнечным, светлым и отлично подходящим под лень. Ардель качает головой, скидывая вылезшую на лицо прядь волос, всматривается в расстелившийся лес. Горы круто брали вверх, поросшие на подножиях непроходимыми терниями, они белели остроконечными нагими выступами, почти врезаясь в небо. Высоко над головой кружили вороны, которых принес ветер с кладбища, что находится за спиной церкви. Ардель бывал там один только раз, из чистого своего любопытства, и нашел там кое-что интересное, о чем слагали легенды в городе. Стоит старинный и жутко изысканный склеп, в котором похоронена заживо с ума сошедшая молодая девушка. Славилась девица своими странными похождениями по ночам за город, ритуалами с, якобы, настоящим поклонениям Адским существам и в принципе являлась ведьмой. И вот по ночам, ровно в два часа, тело ее восставало из могилы, шаталось по кладбищу и всех забредших мужиков опьяняла своей красотой, а после уводила за собой в гроб. Ардель, заскучав в один из пасмурных дней, решил явиться ночью и проверить всю правду. Едва ли удалось ему различить в приближающейся к нему фигуре изящную девушку, красивую своим фарфоровым личиком, тут же нахмурился и думал уйти, однако любопытство одолело его. Он остался стоять на месте, и все всматривался в бледную кожу.       Его всего пробрало от холода, когда тонкие девичьи руки потянулись к нему, чтобы коснуться лица. Ардель позволил нечисти прикоснуться к себе, но взгляд его сохранял спокойствие и самое стальное хладнокровие, которое выработалось у него за годы капитанской участи. Волосы девушки были черны, глаза ее блестели голубыми яркими радужками, розовые пышные губы, выделяющиеся на фоне белой кожи, приковали внимание, и Ардель понял, что происходит. Мужики, о которых говорилось в легендах, чаще всего были несчастные, потерявшие свою любовь и оставшиеся с разбитым сердцем — девушка эта повторяла черты ушедших, и тем самым манила за собой; не зря ее облик постоянно разнился. Ардель на мгновение различил в ней Дакельера, и с размахом ударил серебряным крестом ей по лицу. Тварь зашипела от боли, щека ее начала будто бы плавиться. Лоскуты кожи слезают с костей, оголяя ровный ряд зубов; ожог ползет выше, касается глаза, отродье хватается рукой за вытекающее глазное яблоко, бровь опускается вниз. Девушка издает пронзающий уши вопль, ее руки ломаются в обратную сторону.       — Мой Ардель, — фарфоровое изуродованное лицо искажается ужасающей гримасой, — когда ты успел в Бога уверовать? Отчего крест серебряный с собою носишь?       — Чтобы с тобой, с отродьем моей больной фантазии, бороться, — Ардель хмурится, сжимая челюсть до скрипа. — Чего тебе надо, Печаль?       — Пора заканчивать этот цирк, мой Ардель. Поиграли в беглеца и оставленную любовь, и хватит; весь этот бред слишком затянулся, не находишь? — «Печаль» выпрямляется; нежное девичье тело разбухает, вены выступают и вот-вот лопнут. — Твой срок сократился вдвое, из-за твоей глупой ошибки, теперь у тебя осталось только четыре года.       — И я планирую эти года провести в разрез с тобой; ты противна мне, твой облик больше не радует мой глаз, а душа не светится счастьем стоит мне только подумать о тебе, — Ардель сохраняет свой стальной холод, но закипающая злость растекается по телу, отдаваясь спазмами.       — Делай что считаешь правильным, мой Ардель, я приму любое твое решение, но знай, — глаза «Печали» опасно сверкают, — я боролась со всеми жестокими препятствиями, чтобы попасть в мир яви, не потеряв своей формы, и ты обязан отплатить мне жизнью и верностью. Жизнь твоя уже в моих сетях, а служить ты, кажется, больше не хочешь? За непослушание должна быть плата, и будет ею являться… — хриплый голос ужасающе затух, «Печаль» закрыла веки и разразилась смехом, — Дакельер Бадеф! Такова расплата твоего своеволия.       — Твое дело. Мне-то что? Убьешь ты его или вовсе отправишь на пытки, какая разница, если мое спокойствие останется не тронутым?       — Мой Ардель, не лги сам себе, а уж тем более мне. Я слышу как сердце твое гулко застучало, как по венам начала растекаться тревожность и как страх сковал твои руки. Своим видом ты обманешь кого угодно, ведь ты лучший из лучших, но свое порождение не обведешь вокруг пальца, — «Печаль» игриво улыбается, склоняет голову набок, отчего пружинки волос несколько раз ритмично подпрыгнули. — Я — кусочек твоего сознания, мои мысли точно такие же как и твои, даже убеждения те же. Мой Ардель, я искренне люблю тебя и ценю, и боли причинять тебе не хочу, но ты…       — Замолчи! — Ардель сжимает цепочку креста в ладони до легкой боли и снова с размаху проходится по белым щекам. Крест впечатывается в грудь нечисти, полосит по оголенным рукам, почти разрывает плоть надвое, но холодная тонкая рука сжимает его горло быстрее, чем очередной удар приходится по телу.       — Мой Ардель, бей сколько хочешь, я приму любой твой удар и не отвечу тебе тем же. Даже сейчас, когда я сжимаю твое горло, чувствую как сбивчиво вздымается твоя грудь и как бешено стучит пульс, мне хочется отпустить, ведь я сожалею о боли твоей. Я еще долго буду корить себя за развязные руки, долго буду молить о прощении, но прости, другого выхода нет, — эмоции «Печали» стерты в жутко свисающее мясо, отчего Арделя не на шутку воротит, но он знает, что его галеон сейчас выражает полное преклонение перед ним, и глубоко печалится от своих действий. — Дакельер пойдет к Морскому Дьяволу прежде, чем ты уйдешь вместе со мной. Я погублю его и это будет исключительно твоя вина, мой Ардель. Тебе смириться с ней невозможно, я знаю, ты станешь безумцем; я же прекрасно внимаю тому, что он для тебя самая дорогая вещь. Но все можно предотвратить, стоит лишь закончить твои странные пристрастия к бегствам.       — Убирайся, Печаль. Чтобы глаза мои тебя не видели, чтобы ты даже не смела взглянуть на меня из-за угла, — Ардель морщит нос; страх одолевает его, но он помнит, что перед ним сейчас только его фантазия, которая безропотно выполнит любую просьбу. — Пошла вон. — Звучит сквозь плотно сомкнутые зубы.       «Печаль» отстраняется, горбится и будто скулит, ее тело трясется, а когда изуродованная голова поднимается, чтобы взглянуть на хозяина, то сверкающий взгляд и поднятый крест говорит о самых четких намерениях. Девушка пятится назад, встает на четвереньки и пускается наутек, обратно в свой склеп. Ардель судорожно дышит, его мозг готов вытечь, а душа почти разрывается на части. Руки трясутся, словно тремор одолел их, глаза увлажняются, Ардель подавляет всхлипы и собравшись с мыслями срывается с места, быстрыми шагами удаляясь в церковь. Настолько неожиданной была встреча, настолько угрозы жизни его давешнему другу заставили вострепетать нутро, разворошили улегшуюся мысль о неизбежной судьбе, что Ардель готов был делать что угодно, лишь бы вернуться обратно на судно. Причинять боль Дакельеру он никогда не желал, а скорой кончины тем более; жалкие попытки «Печали» вернуть своего капитана на славу удались, ведь Ардель теперь летит по улочкам Армстера на портовую почту, где обычно висит расписание приходящих кораблей. Ветер бьет в лицо плеткой, развивает подол рясы, наскоро надетый на шею крест ошпаривает своими мерными ударами грудь, короткие волосы развиваются назад, а карие встревоженные глаза смотрят вперед.       Люкгер, ему нужно в Люкгер; там стоит выведать, когда последний раз «Печаль Ужаса» останавливалась и куда направилась, кто на ней капитан, и какими мнениями теперь живет команда. Ардель еще ночью решил, что нового шкипера отправит в могилу мушкетоном, а в команде завоюет доверие обратно с помощью грустного рассказа о тяжести на душе. Он четко знает, что на его стороне есть Хэнри, который примет любым, даже грешным и павшим, настолько бывший пастор привязался к нему еще лет двадцать назад. Дакельер обязательно влетит с объятиями, потому что поверит в россказни и начнет выяснять о здравии каждый час. С Эрлунтэ и Штицом немного тяжелее, их мнения по счету бегства он не знал, и не был уверен, что добродушие второго выиграет над ясным ощущением предательства. Ардель трясся в мандраже, смотрел прямо и холодно, но совершенно рассеянным было его состояние. Священник гладит бороду, хмыкает, засматривается на уставший вид пастора, вглядывается в его помутневшие глаза и не задает вопросов, только кивает головой, будто с чем-то соглашаясь. Ардель хотел отслужить еще пару дней, чтобы собраться с силами и сообщить Отцу о душевных терзаниях, а под лунным светом убежит на корабле, отправлявшегося в Фрудхэльт, там отоспится на скамье, а после отчалит в Люкгер. План четок и надежен, ничто не может пойти не так.       Ардель тихим, сбивчивым голосом читает молитвы, сидя на скамейке с ровной спиной, как в начальной школе; его руки еще трясутся, сердце то и дело разгоняется от мыслей о предстоящем новом бегстве, о непонимающих взглядах команды, о тяжелом разговоре со штурманом и «Печали», которая явилась во сне. Сновидение показало тот самый страх, который оставил свой след на душе еще на кладбище, когда «Печаль» угрожала смертью Дакельеру. Ардель помнит, как молили голубые светлые глаза о помощи, как смуглые щеки горели от страшных ударов, как полосы от цепей на спине алели и сочились кровью; перед взором стоит картина опустевших стеклянных глаз, миловидного лица, искаженного жуткой гримасой агонии, куски оторванной плоти, разорванные сухожилия, сломанные торчащие кости и испачканные в крови курчавые волосы. Ардель крупно вздрагивает, когда гром вновь прогремел над городом; его неровный голос оборвался, несколько пар старческих глаз обратились к нему, в момент он ощутил нелепый стыд, будто люди эти увидели к чему привели его узколобость и эгоизм. Несколько раз вдохнув и выдохнув, его тихое бормотание вновь продолжилось, от стен церкви отражалось эхо его собственного голоса, монотонное и устрашающее, Ардель терялся в звуке и отвлекался от молитв, вновь видя перед глазами ужасную смерть.       Дверь в церковь хлопает — Ардель не обращает никакого внимания, он уверен, что это очередные люди, скрывавшиеся от настигшего их проливного дождя. Тускло затрещала очередная свеча, где-то совсем рядом; за спиной послышались звуки небольших каблучков; тихий звучный шепот шел вперемешку с молитвами, Арделю голос незнакомца показался до боли родным, таким, от которого веет детством, запахом ладана и воска.       — Пастор, извините, — голос прозвучал возле уха, заставив замолчать и вслушаться, — не могли бы вы прочитать молитву «О живых»? Я еще раз прошу прощения, что перебиваю вас, но мне оченно нужно. — Ардель поднимает взгляд на просящего и мужчина закрывает рот рукой от озарившего его шока. — Ар…дель?       — Ардель? — другой ровный и нежный голос доносится сверху; Арделя пробивает оцепенение — он знает этот тембр лучше, чем себя. Чужие руки обвивают шею, щека припадает к макушке, несвязные шепот, твердящий только одно заветное имя звучит печально и обреченно, совершенно не имея просвета на лучшее.       — Я не буду оправдываться, не буду лгать или слагать легенды почему, поджав хвост, трусливо бежал. Хэнри, Дакельер, я не буду ждать от вас прощения, но молю, возьмите меня обратно на судно, хоть матросом, хоть отправьте меня жить в трюм, не важно; мне нужно только лишь быть на борту, — Ардель говорит не то, что задумывал, но мысли спутались в огромный клубок и искать там заготовленные ответы смысла не было. — Я оставил вас, ничего не сказал и убежал, но моя душа ныла от того, что я больше не мог вытерпеть свою фантазию наяву, которая стала настоящим проклятием, настоящей моей ошибкой. Я унес ноги потому что думал, что смогу залатать душевное неспокойствие в отдалении от моря, что больше меня не настигнет приступ желания своего мнимого божества, что эта тварь больше не явится ко мне. Но «Печаль» нашла меня. — Ардель провел ладонью по обнимающей его руке, пытаясь утешить впавшего в некое подобие безумства Дакельера. — Я никогда не говорил вам о том, что мне приходится нести на сердце, какая ноша давит на мои плечи. Срок за мое счастье и свободу назначен в двадцать лет, но я облажался, приблизил свою участь, она уже стоит на моем пороге и стучится в дверь моей жизни. «Печаль» оставила мне четыре года и только лишь. Но это ничего, она заберет у меня ненужную вещь, оставив в покое самую мне дорогую, на которую так подло покушалась, — Ардель ластится щекой к смуглой ладони, в которой вновь заискрился синевой амулет.