Логолепсия

Wriothesley-       Ты на месте? Мне тебя не хватает. --N

***

Neuvillette-       В переводе на язык правды: ты чего-то от меня хочешь, да?       Я здесь. Выкладывай, с чем пришёл. То есть с чем написал. --W

***

Wriothesley- [неуверенное, осторожное письмо, написанное бисерным почерком]       Мне ст Я чувствую смятение.       Буквы и слова в целом имеют великую силу, они могут пробуждать в душе самые разные эмоции — от счастья и радости до горя и сожаления. Но вчера ты писал такие вещи, которые не вызывают ни то, ни другое, ни третье, ни четвертое. Они вызвали что-то, чего я не совсем ждал.       Я думал, что похоть — это о тактильности, о физическом. Что я должен касаться тебя в прямом смысле, чтобы это ощутить. Похоть — тоже чувство? Не знаю. Я плохо понимаю такие вещи, мой Герцог. Всё еще. Ты, наверное, скажешь, что самое главное — это удовольствие, полученное или не полученное, а всё остальное — пустые волнения, но мне кажется, что я просто не хочу эти письма значат для меня нас больше отметать малейшие волнения будет неразумным шагом. --N

***

Neuvillette-       Не понимаю. Ты стыдишься случившегося? --W

***

Wriothesley-       Может быть. Немного. Мне думается, обсуждать это в переписке несколько неудобно. Ты мастерски можешь скрыть от меня собственное смятение, если оно у тебя имеется. Как было раньше.       Ты был не против сблизиться со мной до того, как всё это началось, верно? Но почему-то ты тревожился, когда я выразил свою ответную симпатию. Я надеялся побеседовать. Когда-то. Если ты хочешь сказать мне что-нибудь, Герцог, лучше сказать это сейчас. --N

***

Neuvillette-       Я — дурак, Невиллет. Склонный к систематизированию и порядку, но дурак. Этим проще всего объяснить то, что тогда было. Когда ты кому-то нравишься, накладываются определенные обязательства. Я не хочу, чтобы ты разочаровывался во мне. Как-либо. Мы всё это время были и продолжаем находиться на расстоянии, у нас под рукой только клочки бумаги, перья и дурацкий ящик Ксавье. Может, мы хорошо понимаем друг друга в рабочих вопросах, но во всём остальном разочаровываться куда опаснее. Ошибку в документе я терпеливо исправлю, вытру выплеснувшийся кофе со стола, только неосторожный плевок с твоей души стереть будет куда труднее.       Ты понимаешь меня? --W

***

Wriothesley-       Я не хочу, чтобы ты был не собой в угоду мне.       Я хочу видеть все темные пятна и шероховатости. Они — часть тебя. Это всё равно что если бы ты был контуром, нарисованным карандашом, и кто-то решил бы тебя подправить, стерев лишнее, Герцог.       Не стирай. Я хочу лицезреть.       К слову, в последних двух письмах, пожалуй, слишком много этого слова — «хочу». Кажется, что мы всё время хотим добавить после него что-то одно, а пишем совершенно другое. Тебе так не кажется? --N

***

Neuvillette-       Не Герцог. Его Светлость. [ниже строки прикреплен один из стикеров Сигвайн с хитрой улыбочкой]       Мне кажется, ты вполне очевидно и неумело на что-то намекаешь. Продолжай. --W

***

Wriothesley-       Встреть меня у входа в крепость. Пожалуйста. --N

…

      Они дожидаются плотного, как отрез черного бархата, покрова ночи, хотя в Меропид ночь и день различить трудно, если не сверяться с часами. Они долго идут по коридорам, запутанным и пугающе одинаковым. По коридорам, где звенит капель из какой-нибудь крошечной щелочки, где ржавчина служит позолотой, а стук кирок в рудниках служит оркестром. Они идут, взявшись за руки, но есть очень большая разница в том, как следует это делать. Они держатся за руки не как друзья, но как любовники, и когда один из них — тот, что малость повыше и в серых с красным тонах, — целует каждый холеный пальчик второго, поднося их к губам, не остаётся ни малейших сомнений.       Они прячутся за тяжелыми двойными дверьми, куда нарушителям вход заказан. Они бредут по лестнице наверх, словно обессиленные скитальцы, и где-то на середине один из них то ли случайно, то ли намеренно (решайте сами), падает в объятия другого. Тот, что в синем и в сапфирах, да. Конечно, ему ведь хочется почувствовать эти сильные руки не только в своих мечтах, пока пальцы стискивают очередной вылетевший из ящика лист бумаги. Наверное, если бы все это случилось впервые наяву, он бы умер с еще большего стыда и еще большего наслаждения.       — Невиллет…       Собственное имя звучит так ладно без всяких глупых сокращений и без прочих заменителей. Губы на губах, что-то бормочут, когда его почти заботливо укладывают на отодвинутый в сторонку от письменного стола диванчик, даже ноги вниз не спускают, оставляют так, и со смешком вдруг нащупывают нижнюю пуговку где-то в районе лодыжки — по одной на каждый сапожок. Он говорит себе, что это попросту нереально. Обманывать себя так глупо.       — Ризли…       Его Светлость. Реальные плоть и кровь, не бумажные, не те, что пропитаны чернилами и так легко рвутся, если переборщить. Его Светлость, на чей образ не стыдно смотреть снизу вверх, не стыдно даже поласкать себя рукой, бережно разложив перед собой давние записки, не стыдно мычать себе в одну ладонь, а другую держать там, где всё горит, истекает жидким жаром и заставляет молить.       Его Светлость мастерски целуется. Не хочется спрашивать, как он отрабатывал этот свой навык, да и сил не хватит, чтобы спросить. Невиллет запускает пальцы в его волосы где-то у загривка и слышит одобрительное ворчание. Он слышит, как Ризли неприлично громко сцеживает на язык слюну и покорно опускает голову — всё туда же, где горит. Шелковый галстук призывно болтается на его шее и Невиллет хватает его, хватает эту красную нить судьбы с намерением не выпускать никогда. Невиллет бормочет всякую романтичную ерунду, а в глотке Ризли хлюпает так, что о романтике придется, пожалуй, помолчать немного, чтобы насладиться — вы же знаете, до чего порой важно молчание? До чего пусты порой любые слова, громкие признания или призрачные намеки, длинные записки, букеты из маркотов или ромаринов, тарт-татены в красивых коробочках, пахнущие яблоками и жженым сахаром, знаешь, Ризли, а ведь у тебя просто феноменальный нюх на подобные вещи, ведь хороший тарт-татен для Невиллета как маленькая дверка в вероятный лучший мир. Можно ли ставить на тот же уровень тихий нежный секс в офисе главного тюремщика, в частности пробегающие по голени и бедру пальцы, ласковую ухмылку и запах молока с бергамотом на воротнике пепельной рубашки?       Последнее — особенно. Невиллет дышит, а кажется, что вот-вот закричит, щеки изнутри кусает так остервенело, что почти пускает себе кровь, смотрит вниз — а там Ризли, высунувший похабно язык, и сочащийся смазкой член, вязкие капли текут обильно, как слезы (нет, больше никаких слез), прямо на кончик, а оттуда дальше, к корню, чтобы можно было вовремя их проглотить. Всё же Его Светлости на удивление комфортнее находиться в позиции того, кто боготворит и ублажает, он сам в этом признаётся горячим шепотом, когда пульсирующая розовая головка выстреливает белесыми струйками — и сперма растекается по его щекам, подбородку, носу и губам, пока он стоит перед тахтой на коленях.       Невиллет вскакивает, машинально тянется к ремню на его брюках, успевает даже выдрать кожаную полоску из шлевок, звеня пряжкой — и слышит лишь тихий смех, чувствует лишь нежное поглаживание по скуле и нежданно-негаданно пробует собственное семя с по-благородному вытянутого чужого мизинчика.       — Ты еще не готов.       И здесь он, пожалуй, почти согласен.

***

Neuvillette-       Интересно, как долго мне придется ждать второго визита? Что, явишься через каких-нибудь пару столетий?       Советую не затягивать, воспоминания все-таки быстро тускнеют. --W

***

Wriothesley-       Я не думаю, что конкретно это воспоминание погаснет так скоро.       Но Его Светлость меня дождется, правда? --N

***

Neuvillette-       Может быть. Ты слишком хорошо об этом просишь — даже другими словами и другой интонацией. Но просишь ведь. --W

***

Wriothesley-       Что ты сделал, когда я ушёл? Я имею в виду… с этим?       Ты остановил меня и я был немного расстроен. Разве в отношениях я один заслуживаю удовольствия в полной мере?       Нечестно, Ризли. Хочу пересмотреть данный пункт. --N

***

Neuvillette-       С этим? Ты меня удивляешь.       Отжался раз тридцать, залез под холодный душ — вуаля.       Прости, что лишил забавы. Я помню о твоих предыдущих опасениях и осторожничаю. Но мне нравится наблюдать, как ты безуспешно пытаешься спрятаться от меня. Во всех смыслах.       В следующий раз я дам тебе поиграть. И лучше было бы, чтобы этот раз и впрямь случился поскорее. --W

***

Wriothesley-       Это может быть… дискомфортным для меня? --N

***

Neuvillette-       Нет. Если только с ходу не начнёшь совать это в глотку. Не строй из себя грязную девку, как делали другие. В конце концов, твоё чистое и незапятнанное «я» возбуждает и влечет меня лучше всего остального.        --W