Логолепсия

      Он медленно оборачивается на скрип верхней ступеньки — раньше, вроде как, думал разобраться с досадной мелочью, а сейчас кажется, что нужно всё оставить как есть. Скрип возвещает о чьем-то присутствии или о чьем-то появлении, скрип как сигнал, скрип как самое приятное начало этого вечера. И все подобные вечера должны начинаться одинаково, с мягких осторожных шагов, с интуитивного желания оглянуться, почувствовав легкую давящую тяжесть между лопатками.       Вот и ты.       Никакая утка в соусе из пузыринов не будет вкуснее его поцелуя, никакой винегрет с лепестками вымоченных в уксусе маркотов не растает на языке, снятый с вилочки, так, как тает его сладость.       Паштеты с соусом из тидальи, террин де кампань, холодная индейка с лимоном и базиликом. С вишнями и чесночным соусом. Суп де Поазон…       — Это произносится как «де Пуассон», — с улыбкой в уголке поцелованных губ.       — Де Пуассон, — поправляется он, и ради того, чтобы сказать правильно, не обнажает малость увеличенных клыков.       — Да, именно так. Ты, кажется, обещал только рёбрышки и крем-суп. А я вижу закуски, вижу седло ягнёнка, филе барашка… Должно быть, думаешь, что у драконов зверский аппетит. И ты не ошибаешься.       — С чего начнём? Холодное? Горячее?       — Начнём с тебя, если ты не против. Обожаю аперитивы.       — Но, видно, тогда, когда с ними не надо возиться.       Невиллет дергает его за ворот жилета, заставляя шагнуть ближе, и другой рукой ловко, хлестко шлепает по задержавшимся на верхней пуговице пальцам.       — Ауч.       В пару движений он выталкивает одну пуговицу, вторую. Легким поглаживанием вызволяет его из тесноты твида, спускает жилет с плеч — и всё в тишине, среди шорохов потрескавшихся губ и робко соприкоснувшихся языков. Чмок.       Суп де Пуассон. Фрикасе из крольчатины. Сливки, яичный желток, лимоны, перец, спаржа, грибы, зеленый горошек… Сплетение множества вкусов, оттенков и нот во что-то единое, что-то, что хочется распробовать, может, даже с чужих пальцев.       Слишком много для ужина на двоих, как покажется кому угодно. Всё будет как захотим — пусть ворчат. Пусть за голову хватаются при виде неприличной роскоши на столе. Не их это забота, не их.       — Ты похож на главного персонажа из тех самых романов, в которых герои не говорят до середины книги. А когда заговаривают — из их уст сочится что-то либо совершенно омерзительное, либо совершенно неинтересное.       — Мне стоит замолчать?       Хрусть. Он в шутку держит росток спаржи у кончика рта, точно вот-вот закурит.       — Нет. В этом твоё главное отличие — я не хочу, чтобы ты замолкал. Ты знаешь, Герцог, я ведь все твои письма перечитывал не единожды. Я представлял, как ты произносишь каждую фразу, каждый звук — и мне хотелось верить, что ты правда рядом. Но бумага — это всего лишь бумага, и как бы она ни была хороша, она не заменит кого-то теплого и настоящего. И пускай я одержим каждой буквой, которую ты готов вывести для меня и отправить в темноту ящика, терпеливо дожидаясь ответа, сложно описать словами то счастье, которое я испытываю теперь.       — Я люблю тебя.       — Что?       — Ты так долго к этому подводил, что я решил слегка ускорить события.       — Не слегка.       — Слишком быстро?       — Я имею в виду, что ты не должен ускорять их только слегка.       — А-а… — мрачно улыбается он. — Понимаю.       Надкусанные росточки спаржи валяются здесь и там на обеденном столе, выдвинутом в середину кабинета — ему здесь не место, неизвестно, в общем-то, как он вообще оказался там, где стоит сейчас. Пожалуй, забывшись, потом не вспомнишь, кто и когда вносил в комнату еду, это такая бесполезная мелочь, признаться. Нет-нет, он думает так не из пустого тщеславия, но потому что хочет рассуждать здраво. Какая разница, если еда хороша и жалоб нет? Какая разница, если ужин — не изначальная цель как таковая? А что за цель тогда? Что за цель? Вот что обсуждать уж точно смысла не имеет, дорогие мои.       Давай поцелуемся, шепчет один, а второй послушно его целует, и неважно, кто из них первым начал этот мини-спектакль, где губы и язык — главные герои, а мозги задвинуты на дальнюю полку. Сдвигаются с легкостью в сторону наполненные до краёв соусники, опустевшие куда быстрее тарелочки, горки аккуратно уложенных костей. Отрыжка — если кому-то из них, конечно, приспичит, что маловероятно, ведь они люди приличные — была бы приятным дополнением, комплиментом его внимательности и одобрением их желудков. Это есть хорошо, ибо перед тем, как заниматься прочими насущными вещами, необходимо утолить голод, напитать свою «природную канализацию», как сказали бы некоторые глупые умники и невежды, под них маскирующиеся.       — Скоро я тебе наскучу или стану говорить мерзкие вещи.       — Почему?       — А разве мы не приближаемся плавно к середине книги, Невиллет? Середина, высшая точка, пик…       — Нет. Концовка — это пик.       — Не всегда. Слишком примитивно. Целуй меня еще.       Целуй меня среди беспорядка и рая для гурмана, целуй меня с закинутыми на плечи ногами, если тебе хватит гибкости, целуй, пока рот не станет мокрым и жаждущим. Целуй.       — Я хочу тебя, — открыто признаётся он. — Ты готов к этому?       Ты хочешь?       — Да, — его длинные серебристые волосы должны разметаться по постели, не здесь. Волосы и еда, знаете ли, едва ли совместимые вещи. — Готов.       И прекрасное всегда будет соседствовать с безобразным, хорошее с плохим, блеск сапфиров с легкой сыростью в воздухе. Стоны смешаются с отдаленным постукиванием кирок — кто-то трудится в рудниках, а кто-то будет трудиться, нависая над кем-то сверху, до покрасневших кончиков локтей и до предательской дрожи.       — Поди сюда, — покряхтывая, говорит он, хватая Невиллета под бедра. Кажется, что мышцы вот-вот лопнут — а нет, нести просто, как будто второе дыхание открылось, а может, это второе дыхание поступает к нему через чужое сопение в шею. Вдох-выдох — и мы опять играем… А, похоже это не совсем тот случай.       Невиллет растекается по широкой тахте словно ленивая кошка, словно сгусток чего-то склизкого, но приятного, вроде того же бланманже — а ему ведь подходит, такой же белый и такой подтаявший, правда, не на солнце. Неожиданно по-кошачьи настороженно прислушивается к позвякиванию пряжки ремня, к тому, как вжикает тихо «молния» на ширинке, заинтересованно переворачивается на спину, наблюдает.       — Я же тебе обещал, что…       — Помолчи, Ризли.       Еда и секс, секс и еда, почти равносильное удовольствие для некоторых, если задуматься. Любопытно, можно ли заниматься сексом и одновременно уплетать за обе щеки профитроли с шоколадным кремом в надежде получить больше наслаждения, чем от всего по отдельности? У этого должно быть своё название. Ну, знаете, для тех людей, что любят слизывать сливки с чьих-нибудь округлостей, а иногда и не только с них. Если предложить это Невиллету — согласится ли он?       Дурацкая все-таки затея, совсем как попытка уединиться в уборной какого-нибудь заведения. Приемлемо только для тех, кто сходит с ума от страсти. В случае с едой — еще и хочет набить живот.       — Всё еще голодный? — мрачно шутит он, подступая ближе — наклоняет голову, следит за ухватившимися за шлевки пальцами, тянущими брюки вниз. Хотя бы немного. Может быть, Невиллету вздумалось облапать его за зад? Что ж, приемлемо. Он бы не возражал.       Голодным можно быть и после великолепного ужина. Оказывается. Ничего, он накормит и так. Он торопливо вытаскивает полувставший член, другой рукой аккуратно ухватив чужой острый подбородок. Мажет большим пальцем по губам — сезам, откройся, не иначе. Заклинание на удивление рабочее, а рот… Рот неумелый. Тесный влажный рот, не чета драконьей пасти, куда влезет всё на свете, острый клык ненароком давит на нежную кожицу и он предупреждающе шипит, получая в ответ лишь виноватый взгляд из-под длинных подкрашенных ресниц. Как девчонка. А потом он успокаивается, чувствуя, как губы мягко смыкаются вокруг. Чпок.       Никогда не начинай минет с зубов, глупышка.       Впрочем, что еще следует ждать от драконов, игриво кусающих друг друга за что угодно в короткой шуточной борьбе? Неважно, откуда он сам об этом в курсе. И еда теперь не важна.       Он, наверное, думает, что держит во рту конфету, теряется секунды на две — достаточно для того, чтобы взять в руки сначала себя, а потом его волосы. Шелк, что ли, вплетает? Воздушный, нежнейший, крадучись поднимающийся неловкими прикосновениями от затянутых в высокие ботинки икр к коленям, потом к бедрам, правильно всё делает, в общем-то, нужно же каждую бугрящуюся мышцу прощупать. Подбирается коварно к заднице. Точно. Абсолютно точно.       — Поторопишься — на себя пеняй, — не страстным бормотанием куда-то под ухо, а скорее над ухом и с едва контролируемым дыханием. — Понимаешь, Невиллет, это же почти как искусство, оно… мгх… не терпит спешки.       Стук! Стук! Стук!       Он поспешно останавливается, слишком поспешно даже, до краткой болезненной вспышки в паху — всё равно что если бы бегун на длинные дистанции после нескольких кругов вздумал вдруг резко присесть. Рука инстинктивно тянется к граммофону на столе, сталкивая иглу с пластинки — шипение, искаженное бормотание разом прекративших петь голосов. Пропитанная насквозь фальшью тишина. Где-то снаружи шумит в трубах неизвестное нечто.       — Ваша Светлость! К вам…       Он опускает взгляд на Невиллета. И медленно прижимает указательный палец ко рту. Затем этим же пальцем делает плавное круговое движение.       Продолжай, не стесняйся.       Его плоть тепло пульсирует в предвкушении, но разум пылает досадой и настороженностью.       — Леди Фурина, мы не уверены, что Его Светлость сейчас внутри, — раздаётся за дверью чей-то голос, смутно ему знакомый. Кто-то из надзирателей. Кто-то, чьё имя он не вспомнит по щелчку.       Их здесь так много. Теней, которые приходят и уходят, появляются и исчезают, и все рассчитывают на его пристальнейшее внимание в своих делах. Эти тени говорят с ним, умоляют о чем-то, а иногда упрямо молчат. И он не пытается их растормошить. Он вообще ничего с ними не делает. В конце концов, они в крепости ищут покоя. Покой. Такая абстрактная вещица, если углубляться. Покой сада и покой ржавых труб нельзя сравнивать, как не сравнивают кардинально противоположные вещи. Ведь их разность и без того ясна.       — У вас же должен быть ключ! — визжит-вопит леди Фурина. — А вдруг что-нибудь случилось? И вообще, у меня срочное дело!       — Но Его Светлость не любит, когда его беспокоят…       Точно, не любит. Глупое ты существо, пойми, наконец, что сегодня тебе не светит ни единого разговорчика, ни единой, даже самой поверхностной беседы. А ему светят оргазмы. По крайней мере, он надеется.       Невиллет у его ног совсем не так спокоен. То есть член берёт в рот уже значительно лучше, сосредотачивается, должно быть, на звуках снаружи одной частью мозга, а второй следит за тем, чтобы снова не поработать зубами вместо бархатного горла.       Стоп… А когда он успел перейти к этому этапу?       — Тш-ш…       Ризли беззвучно посмеивается — и, пожалуй, эта смесь ощущений со смешинкой заставит его живот болеть поутру сильнее, чем самая жестокая и долгая тренировка на пресс. Он ведь сжимается, потому что в глотке Невиллета хорошо. А еще сжимается, потому что смех — это всегда напряжение для мышц, приятное такое, жаль, что чаще всего короткое. Если только не повеселят как следует.       Он знает, что за дверью сейчас как минимум двое навострили ушки — судя по тому, как они перестают препираться между собой. Знает — ну и черт с ним. Раздевает Невиллета методично, выпутывая из тряпок мастерски. Этот талант сравним с талантами иллюзиониста Лини, который почти наверняка точно так же способен оставить определенных людей без штанов и без исподнего в том числе. И нет, что вы, разумеется, друг у друга они не учились — это было бы слишком очевидно.       — Сними эти сапоги, — шелестящим шепотом, — терпеть их не могу.       Обожаю.       Просто не сейчас. Время дорого или не очень, во времени он оценивает сейчас всё вокруг, сколько осталось до момента, когда сдерживаться больше не удастся, сколько осталось до секунды, когда незваные гости, наконец, отступят.       — Я знаю, что он там, — говорит Фурина. Голос у неё очень странный, так эмоцию и не уловишь, а хотелось бы — чтобы отвлечься от того, как сильно болит прикушенная Невиллетом ладонь. Ризли пихает в него пальцы почти с нежностью, с нежностью злого сторожевого пса, непременно с поцелуями куда-то в прогнувшуюся поясницу (ты что, спина потом разболится, а ну ляг спокойно), с поцелуями под драконий хвостик, если быть точным. Трахает его быстро и методично, с вполне понятной целью — настолько понятной, что параллельно можно было бы делать что-то еще. Например, есть профитроли, глядя, как его изнывающий без ласк член истекает смазкой.       — Вы знаете, леди, я не совсем уверен. Обычно Его Светлость открывает, если это что-то важное. Он не очень любит незваных…       — Это я-то — незваная гостья?!       Ну что за театральность, тц.       И откуда бы тебе быть в курсе, что я не на поверхности, например?       — Не могу больше терпеть, — одними губами, теперь уже в самое ухо, не над ним и не под ним, прижимаясь членом к ягодицам.       Невиллет лишь молчаливо теми самыми ушами краснеет. Невиллет — сахарная прелесть белой кожи, Невиллет — это хороший генофонд (если бы он, конечно, был способен давать потомство), серебристые волосы, мягкие губы, ромариновые глаза. Невиллет — одна сплошная извивающаяся, корчащаяся в экстазе масса в его изрубцованных руках. Когда Ризли целует его в загривок, проникая осторожно и с тихим выдохом-присвистом, Невиллет — прутик на грани разлома надвое. И речь сейчас даже не о пояснице.       — Я прихожу сюда очень редко, — продолжает за дверью леди Фурина с наигранной озабоченностью. — И в эти дни никого не могу найти! Безобразие!       — Мы сожалеем, леди, но Его Светлость…       Его Светлость, Его Светлость… Люди, знающие меня хорошо, всегда обращаются по имени. Друзья. Кто-то близкий.       Его Светлость сейчас трахает Верховного Судью, если кому-то интересно. Его Светлость бесстыже совал в него пальцы несколько минут назад, а теперь втискивает в тахту и молится… Нет, не Архонтам, но простой случайности — чтобы не заскрипели деревянные ножки от какого-нибудь десятого или двадцатого толчка.       — Тш-ш-ш…       — М-м…       Все остальные звуки запрещены. Запрещены разговоры, ссоры, скандалы у порога, стук и пинки в дверь, бесконечный поток извинений и даже шорох бумаги в запертом ящике Ксавье. Кому, казалось бы, писать ему сейчас? Невиллет не наверху, не у себя, а с ним, под ним, а Ризли — вот смешно-то, — в нём. Ризли рычит ему в холку, обнимая вокруг талии, тянет на себя, туда-сюда, туда-сюда, его член — то, что заставляет Невиллета звучать как странный, сверхъчувствительный музыкальный инструмент с примесью чего-то постороннего, каких-нибудь непрошеных цимбал или барабанов из Натлана, на которых играют руками. И мало кто задумывается, что на ягодицах-то тоже можно поиграть.       — Медленнее…       Он слышит и тут же подстраивается.       — Для тебя — что угодно.       Нет, правда, что угодно. Хочешь, кончу не внутрь, а на спину? Чтобы проще было потом утереться салфеточками и одеться, как ни в чем не бывало. Хочешь, переверну тебя и кончу на лицо? Держу пари, Невиллет, ты от себя такого в тот раз не ожидал — не думал, что человек с твоей спермой на щеках может смотреться так органично. Привыкай, вот такие чудеса природы у нас имеются, Невиллет.       Его тело снова начинает петь. Оно поёт так сладко, что приходится опять пожертвовать своей ладонью, кусай, мол, меня, ящерка, что мне сделается — зато поточишь зубки. Зато мы так и останемся незамеченными в полумраке ржавой, едва отдающей сыростью берлоги. Скажешь, что это местечко не для тебя? Нестрашно, в следующий раз переместимся наверх. Только задвинь шторы, чтобы солнце не слепило глаза — и хорошенько прогнись в пояснице, потому что задница у тебя что надо.       Ты весь — то, что надо мне единолично.       — Я зайду позже, — обиженно ворчит леди Фурина.       Уже совсем-совсем тихо, что как бы свидетельствует о том, что у неё наступает фаза тактического отступления, а у Ризли — фаза бешеного убийственного ритма, фаза впившихся острых ногтей, фаза укусов куда-то в шею и в плечи, где угодно, как угодно, всё не для себя, но для него, он ведь должен это запомнить. У Ризли фаза экзальтации, когда можно хвататься покрепче, а вбиваться побесцеремоннее.       Зайди позже, дорогая, зайди. Зайди после того, как он выйдет.       — Ризли… — слышит он умоляющее.       — Я знаю, — отвечает почти ласково, слизывая широкими движениями языка струящийся по белоснежной спине пот. Разжимает пальцы у основания члена, чутким слухом улавливая чужой судорожный выдох, пока семя стекает по его расслабленной ладони густыми каплями. Еще он слышит, как удаляется постепенно цокот маленьких каблучков леди. Смеётся и вдруг совершенно нелепо, по-дурацки закашливается в стон, кончая на раскрасневшиеся от цепких загребущих лап ягодицы. Сперма в электрическом свете ламп поблескивает какими-то перламутровыми разводами — и он даже в заботливом жесте похлопывает Невиллета по бедру, потому что говорить не в состоянии, ему легкие жжет, и грудь тоже, и то, что ниже груди, его возбуждение нынче какое-то смазанное, но удовольствие явнее некуда. Его удовольствие собрано на коже, смотрите как сверкает. А говорят, что холодный свет лучше желтого. Как бы не так.       — Мне придется к ней заглянуть, — бормочет Невиллет.       — Загляни, — охрипло отзывается Ризли. — Я ревновать не стану, честно-честно.       — Я так не хочу этого.       — Не хочешь — не ходи.       — Нужно.       — Нужно — иди.       — Как у тебя всё просто, — закатывает он глаза, чуть шею себе не сворачивает, силится рассмотреть, что же там, на заднице и на пояснице. Будто не знает.       — Нет, — качает головой Ризли, пожирая его горящим любовью взглядом, где тьма умудряется уживаться с не тьмой. — Никогда не было просто.