Логолепсия

      — Знаешь, о чем я подумал? — раздаётся его тихий, отдающий нотками приятной усталости голос.       Невиллет не знает, конечно же — он ведь не чтец чужих мыслей. Он даже своим мыслям не хозяин, а желания так вообще в последнее время рвутся с поводка, как обезумевшие при виде сырого мяса голодные собаки. Он пытается угадать и без конца щупает искусанную шею, где-то еще смазывает оставшиеся капельки слюны, ослабшими пальцами пытаясь заплетать себе мелкие косы, чтобы серебристые пряди не спутались. Хотя после десятков ритмичных толчков, проезжаясь затылком по подушке, иного ждать не приходится.       — О чем?       — Я ведь все-таки нарушил своё обещание. Ты же не хотел этого, верно?       Невиллет размышляет, заканчивая очередную косичку. Ризли плетёт с другой стороны и, как ни странно, получается у него в разы быстрее и лучше — сказываются долгие и упорные тренировки на волосах Сигвайн, таких же непослушных и почему-то пахнущих сладостью, созданных словно бы из тончайших нитей нежной карамели. Ему довелось понюхать разок, когда он трогал её макушку — и вовсе не из-за приметы о том, что подобное прикосновение к мелюзинам и им подобным приносит счастье.       — Перестань, — мягко отзывается он. — Я и думать об этом забыл. Мне уже всё равно.       — Всё равно, значит. А на меня тебе тоже всё равно, небось? В письмах таким пугливым был, а сейчас — надо же! — объездил меня как заправская куртизанка и еще лежишь, смеёшься. Ну вот почему тебе весело? И почему не весело мне?       — Потому что ты сейчас глупый щенок.       Ризли ощутимо дергает его за косу.       — …Неправда.       — Правда.       — Я сделаю вид, что ты не произносил этих слов. Ради твоего же блага.       — Пожалуйста.       — Спасибо.       Куда выходит дым из камина, в котором нынче ревёт яростное пламя? Они сейчас так глубоко внизу, под толщей воды, далеко-далеко от города, за запертыми тяжелыми дверьми. Они прошли невозмутимо мимо караульных, степенно кивнув каждому и ни о ком не забыв, удостоив вниманием даже грустную капель где-то в глубине труб. Меки, покачивавшиеся на малость неповоротливых ногах, вовсе не замечали их. Они проходили мимо одиночных камер, мимо блоков-"муравейников», мимо трудящихся и тех, кто идёт отдыхать, мимо обедающих и идущих на обед, дышали запахом печеного картофеля и отварной говядины. Так просто, если вспомнить последний пир и воссоздать во рту привкус спаржи и нежнейшего мяса ягнёнка.       — Может быть, улучшить им рацион? — предложил он тогда, постукивая тростью. — Чтобы лучше работалось.       — Им и так нравится, — ответили ему прохладно.       Невиллет спорить не стал.       — Твоё дело.       В одном из узких отдаленных переходов неистово совокуплялась парочка. Лиц не было видно, луч фонаря запоздало заметался по стенам и решеткам, но никого не поймал. Влюбленные поспешили поскорее удалиться, только заприметив издалека приближающиеся фигуры.       — Я думаю, это были мужчина и женщина, — сказал тогда Невиллет, чтобы разбавить воцарившуюся тишину.       Ризли указал на брошенные в сторонке кирки.       — А я думаю, что это были мужчина и мужчина. В воздухе пахнет спермой. Пойдём.       Так легко — и о таких грязных вещах.       — И часто подобное происходит? Я имею в виду, парочки…       — Люди, что поделать.       Люди…       Интересно, сейчас в комнате тоже пахнет этим? Пахнет потом, семенем, флером их смешавшихся природных ароматов и много чем еще. Нетронутый ужин остывает на столе. Они укладываются друг напротив друга, подпирают идентично руками щеки — разве что, у Невиллета получается самую чуточку поизящнее, и пара косичек свешивается ему на плечо. Скоро распустятся, если не перевязывать их лентами. Не страшно.       — Что ты смотришь? — спрашивает он еле слышно, хрипловато и с участием. — Беспокоишься?       — Не понимаю, почему мы до сих пор молчим, — пожимает плечами Ризли.       — Потому что нам и так всё ясно.       — Не всё. Секс на тебя так действует? Оглупляюще?       — Я вовсе не становлюсь глупым. Я просто…       — Смирился? Ждёшь моих предложений?       — А у тебя они есть?       — Одно-два. Я, знаешь, очень предусмотрительный, особенно относительно важных вещей. Хочешь, изложу всё, что имеется на данный момент?       — Хочу, — улыбается он.       — Мои чувства к тебе слишком сильны, чтобы отказываться от них сейчас только потому что пара наших писем улетела не туда. Пускай строчат материалы, пускай обвиняют — мне всё равно и…       — Ты не понимаешь, волчонок. Это лишь верхушка айсберга.       Не устанавливать личных отношений, не сближаться, держаться подальше — всё ради того, чтобы суд продолжал оставаться справедливым, беспристрастным, с присущим ему хладнокровием.       Хотят ли люди беспристрастного суждения на заседаниях? Безусловно. Хотят ли люди эмпатии? Абсолютно точно, ведь эмпатия — она в них самих, ведь без неё, без самой малой её капли человек не может считаться человеком.       Но я не человек. Так могу ли я?..       Можешь, говорят глаза Ризли. Но его собственное сердце всё еще копошится в сомнениях, тщась найти какое-нибудь весомое.       — Верхушка, середина, дно — что мне за дело? Либо «да», либо «нет».       Ризли настаивает, Ризли незаметным образом перебирается к нему на грудь, устраивается на ней, пристраивая подбородок на сложенных сверху руках — смотрит, сверлит взглядом беспощадно, как смотрят дети, когда им что-то очень сильно нужно. В особенности то, что достать слишком трудно или же то, что им вовсе нельзя. В обоих случаях как никогда сильно искушение пустить всё на самотек, отдать желаемое, лишь бы избавиться от неприятного чувства чего-то зудящего под сердцем, которое лишь усиливается, если ответить отказом.       — И если я скажу «да», и если поднимется буря — мы?..       — Мы утонем в буре. Что еще делать? Ты знаешь, я ведь по натуре фаталист, таким как я нельзя задавать подобные вопросы, как и всем, кто предвидит конец и не слишком-то трясётся. А чего трястись? Как будто от этого вода отхлынет.       — Мне не легче. Только печальнее. Почему-то кажется, что я вот-вот разрыдаюсь и пойдёт дождь — и если кто-то под ним промокнет, будет еще грустнее.       — Рыдай, пусть сыреют до последней нитки. По крайней мере, ты почувствуешь облегчение. Да и те, кто обитает здесь, вряд ли даже услышат стук капель. Не всем ты причиняешь неприятности, не всем несёшь бедствия. Угомони своё несчастное сердце.       Ризли подтягивает корпус повыше, сползая с него, устраивается на одном уровне, утопая затылком в горе смявшихся, пахнущих их одеколонами подушек — и раскрывает объятия.       Ризли говорит еще очень долго. Он говорит, мол, такие как ты не должны страдать, а Невиллет думает иначе. Он думает, что без страдания вынести единственно справедливый вердикт практически невозможно. Со страданием нужно соприкасаться постоянно, такова жизнь, не всё бывает в сахарных облаках и молочных реках, и даже с самим Герцогом Меропид у них не всё было ладно и гладко. Любовь — это не идеально отполированная поверхность, не ледяная горка без шероховатостей, какие заливают в Снежной с наступлением особенно жестоких холодов. Любовь — это… А впрочем, что рассуждать? Да будут слёзы.       — Я устал.       — Я знаю.       — Нет, ты не знаешь. Я правда устал. Я даже с тобой устаю. Мы настолько привыкли кидаться этими ничтожными клочками бумаги, на которых что-то написано правильно, со всем соблюдением орфографии и пунктуации, а что-то написано криво и с ошибками, что при личной встрече я чувствую себя так, словно ты забираешь у меня воздух. Я очень хочу подышать, полной грудью подышать, как было до того, как всё началось, а потом вспоминаю, что ты просишь о публичности, вспоминаю это треклятое письмо в руках Фурины и меня еще и подташнивает.       — Чего это вдруг подташнивает?       — Потому что она совершила ужасную вещь, действуя играючи, ведь я-то знаю, что она это письмо выхватила в момент движения по переговорной трубе, ведь она у меня…       Здесь он выдыхает, утирая щеку.       — …забрала те билеты на оперу, куда мы должны были пойти вчера вечером. Я не сказал тебе.       — Ерунда. Не люблю оперы.       — Вот и хорошо. О чем я говорил? Ах да. Я ведь понял, что она поиграть захотела, что ей завидно или, возможно, есть какая-то иная причина, она ведь бесконечно одинока, знаешь? Со мной, без меня, с судом, без суда — одинока. И вот она видит, как я сближаюсь с кем-то, сношаюсь…       Ризли не сдерживается, прыснув, но тут же кашляет в кулак, принимая серьезный вид.       — …и делаю прочие вещи. И, может быть, она не хочет терять меня из виду еще и таким образом. Она утверждает: письмо перехватили из чьих-то недобрых рук. Так вот — это её руки. И это лишь игра. Всем сердцем это понимаю, а потом понимаю кое-что еще, потому что она наталкивает меня на сию мысль. Я ошибся и поздно что либо исправлять. Подставь мне своё плечо еще, пожалуйста. Дождь будет долгим…       Между ними на бумаге пролегли целые заросли из слов, сознание свыклось было с тем, что тот, другой — где-то там, слишком далеко, чтобы можно было перед ним краснеть, и всё равно он краснел. Что уж греха таить, он удовлетворял себя, перечитывая по сто раз одни и те же чернильные строки, он был одержим тем, что там написано, и нисколько сего не отрицал. Он ошибся и без конца описывал свою, их ошибку Ризли, пока его ресницы не высохли, пока язык не распух, пока потяжелевшие веки не сомкнулись, слипаясь между собой.       — Я просто устал.       — Я знаю.       — Что теперь?       — «Да» или «нет»?       — Не спрашивай меня сейчас, будь добр, не сегодня.       — А когда еще?       — Когда, когда…       Будто бы он сам знает. Наверху блестят молнии, а внизу мерно стучат кирки, стучит вода, стучат собственное и чужое сердце. Обилие этих «постукивающих» звуков его когда-нибудь доконает.       — А что обычно положено делать в таких случаях?       — В каких это?       — Когда… Когда отношения становятся законными и публичными. Что?       Ризли дергает губами в загадочной усмешке — и Невиллет готов заявить, что не видел ничего красивее.       — Делают предложение.       — Руки и сердца?       — Руки и сердца. И если сомневаешься — можно отказаться.       — Ты звучишь так странно.       — Разве?       — Ты словно ждал этого вопроса. Скажи, что ждал, Ризли. И не смотри так хитро, я терпеть не могу, когда ты смотришь и молчишь.       — А по-твоему лучше болтать что угодно, даже самую последнюю чушь? Любишь же ты болтовню, Невиллет. К несчастью, вместо неё я чаще прибегаю к простым и понятным действиям. И я даже не о сексе, потому что секс — это не всегда про любовь, сексом я мог бы заниматься и с другими…       — Ближе к делу, прошу.       — Ты не хочешь слышать про то, как я трахал кого-то еще?             — Мало кто хочет слышать о подобном в принципе.       — И то верно. Погоди-ка…       И Невиллет покорно ждёт, развалившись на постели. Даже вздрагивать мелко перестаёт, шмыгать носом тоже, но век не поднимает — то ли из затаенной тревоги, то ли потому что свет в покоях без конца бьёт по глазам, а уж по заплаканным глазам тем более.       — Можешь посмотреть. Или потрогать.       Он выбирает второй вариант. Протягивает руку, нашаривает кончиком пальца что-то твердое — и мягкое одновременно, обитое бархатом. Коробочку, небольшую, с его ладонь или поменьше.       — Ты, верно, издеваешься, Герцог.       — Да с чего бы мне? Взгляни, наконец.       — Не хочу. Если взгляну — это превратится в обязательство. Всё равно что если бы кто-то просил чьей-то любви на публике. Манипуляция.       — Я тобой не манипулирую.       — Не уверен.       — Ты мной манипулируешь, — едко цедит он, не сдержавшись. — Ты и только ты. Иного ждать и не стоило.       Эти слова всё же пробуждают в нём желание действовать — и желание смотреть. Он думает про себя, мол, ну и что, что коробка с бархатом, ну и пусть, а вдруг там пуля или еще что, некое подобие розыгрыша или вроде того. Ведь в самом же деле, не может там лежать того, о чем он подумал.       Ведь тогда…       — Я счёл бриллианты слишком скучными. Ты ведь любишь голубой оттенок, — в голосе Ризли различимо плохо скрытое волнение. — Делай с ним что угодно. Наденешь — я восприму это как «да». Вернёшь — пойму, что слишком поспешил. И что ты не готов ни к чему публичному. Это не плохо, но и не…       Ограненный камень мягко поблескивает в электрическом свете. Прозрачный, точно слезинка. Ни намека на голубой самоцвет. Невиллет смотрит на него, точно на заморскую диковинку, смотрит долго, держа коробочку — и ему кажется, что если он направит взгляд на чужое лицо, станет только хуже, да и язык перестанет его слушаться. Но бархат приятно щекочет кожу, а золото холодит ладонь. Недешевое удовольствие, идеально приходящееся к безымянному пальцу правой руки. Точность вплоть до последнего миллиметра.       Но камень — бриллиант. И всё, что было сказано прежде, звучит как глупая шутка.       — Думаю, тебе нужно кое-что мне объяснить, — вкрадчиво отзывается Невиллет. — Когда ты мне всё расскажешь — будем считать проблему решенной. И моё «да» — полученным.       Он позволяет кольцу скользнуть на почти законное место.