Вопросы доверия

Оклемавшись от болезни, Леон обнаружил, что в его заключении произошли позитивные перемены. Еда стала немного лучше. Жижа обрела хоть какой-то вкус и стала больше походить на обычную — очень простую еду. Как-то на обед ему досталось яблоко в довесок. Он задавил в себе неуместный истеричный смех и сгрыз яблоко, показав в пространство средний палец невидимым наблюдателям. Думал, что будет наказан — но ошибся. Он начал чувствовать себя лучше. Понемногу отъедаться. Сил было по-прежнему мало, но по крайней мере его не шатало во все стороны.        Он с удивлением отметил, что практически не вспоминает о работе. Поначалу он прикидывал, ищут ли его, а потом выкинул из головы эти мысли как лишние. И все. Все его воспоминания о прошлом так или иначе были связаны с майором Краузером. Два года после Хавьера сейчас казались серыми. Ненужными. Как и люди, окружавшие его в то время.        Сейчас он сидел на полу и ковырялся с одноразовым станком. Чуть отогнул лезвие, зачесал отросшие волосы вперед и медленно подрезал, прядь за прядью. По понятным причинам ему было скучно. Все тот же элемент игры. Отсутствие новостей из внешнего мира. Ни интернета, ни книг, ни музыки. Только пустота — и снова этот человек напротив. — Что ты делаешь? Леон поймал себя на мысли, что хочет ответить на вопрос коротко — и по сути дела. Как он и делал раньше. Тревожный признак. Он старался отгородиться от Краузера сарказмом и иронией, но видимо в этой стене появилась брешь. Он не был уверен в том, что видел во время болезни, но… Себя он помнил — он потерял контроль и дал понять очевидное. Несмотря ни на что — он привязан к своему командиру. Это его слабость. — Ваши работодатели не включили в вашу страховку посещение окулиста? — Леон срезал еще одну прядь. — Кстати, как рука? Не беспокоит? — он злился на себя и готов был спровоцировать агрессию к себе. Чтобы майор избил его и напомнил, что сейчас они — враги. — Не беспокоит, — не повелся. — Беспокоит, что ты делаешь со своей головой на данный момент. — Я нахожу ваше беспокойство странным, — Леон взглянул сквозь волосы вперед — Краузер снова просунул руки сквозь решетку и сцепил пальцы в замок. Склонил голову и пристально его рассматривал. Мы играем в странные игры, майор. — Хотя насколько помню, — Леон уже не видел смысла скрывать, что он не забыл то время, — вы всегда отличались неуместным вниманием к моему внешнему виду. Еще одна прядь полетела на пол. — Называли меня принцессой… куколкой… обещали подарить мне бантики на день рождения… — Леон срезал еще сантиметр. — Но отрядный парикмахер, увидев меня на пороге, закрылся изнутри на полдня. Как раз когда я захотел соответствовать общепринятым нормам, о которых вы мне рассказывали. Вы случайно не в курсе этой истории, майор Краузер? Хриплый смешок. — Я просто предупредил его о последствиях. Мне всегда нравилось таскать тебя за волосы. Леону показалось, что их беседа помимо его воли приобретает почти дружеский характер. Абсурд. Но сейчас он не хотел обострять. Может быть, он действительно сдается этому человеку снова? — Рад, что у тебя хорошая память, Кеннеди. А еще ты сентиментальный — расскажешь, сколько раз ты плакал у меня на могиле? Леону стало больно. Ну да. Дружеская беседа. Размечтался. Он будет ломать тебя снова и снова. — У тебя было такое грустное личико. Он следил за тобой все это время? Леону показалось, что вся его жизнь начиная с Раккун-сити — какой-то заговор. Что его существованием управляют другие люди. И один из них сейчас стоит перед ним. Медленно выдохнул — сейчас он чувствовал себя очень уязвимым. Попытался успокоиться. — Я не заметил очереди из скорбящих о вас на кладбище, — еще сантиметр. Леон прикинул, что остаток дня придется ползать по полу, собирая ошметки светлых волос. — У вас есть догадки, с чем это связано? — А что у тебя произошло с начальником медслужбы после Хавьера? Откуда он узнал? — Это было давно. Я не помню. Леон закончил с челкой и задумался, как бы укоротить остальное. — Не трогай, — и он замер, проклиная себя за автоматические реакции на команды Краузера. Конечно, майор это видел. Дерьмо. — Посмотри на меня, — снова этот ледяной взгляд. Конечно, то, что он видел в этих глазах, валяясь на койке в горячке, — иллюзия. Или игра. — Рассказывай. — Предполагаю, что вряд ли скажу вам что-то новое, — Леон умудрился порезать палец тупым лезвием. Твою мать. — Хочу услышать это от тебя. Ну конечно. Ему это нравится. — Он отказался перевести вас в клинику получше и включить в дополнительную программу по восстановлению. Леон все-таки опустил глаза. — Он назвал вас расходником. Расходным материалом. Твой голос тебя выдает, Леон. Его кулаки сжались — как тогда. — Хорошо ему накидал? — Недостаточно, — он удивился жестокости в своем голосе. Практически ненависти. — Оттащили. — Последствия? — нотки ленивого интереса. — «Агент Кеннеди просто устал». Пытались заставить извиниться. Я отказался. Замяли. Они это умеют. Молчание. Они оба вспомнили, как «они» умеют замять дело или замести следы. Раздался щелчок замка. Майор зашел в камеру и захлопнул дверь. Встал над ним — и Леон — как всегда это было — ощутил себя маленьким на фоне этой мощной фигуры. Несмотря на свои приличные сто восемьдесят сантиметров роста. — А кем ты себя считаешь, агент Кеннеди? Уставился на высокие шнурованные берцы перед носом. — Расходником, — глухой автоматический ответ. Эти два года он работал именно с этой мыслью. День за днем. И получил подзатыльник. Как раньше. Его командир — бывший командир, Кеннеди, ты опять забываешься, — присел на корточки перед ним. — Сам себе вбил это дерьмо в голову или помог кто? Леон промолчал и ожидаемо получил второй подзатыльник. — Чтобы я от тебя этого не слышал больше. Понял? — Понял. Леона снова накрыло абсурдностью этого разговора — словно они до сих пор работают вместе, и его наставник отчитывает его за очередной проеб. — Кстати, — майор щелкнул у него перед носом пальцами, привлекая внимание. — Кто тебя научил корчить блядские рожи? Леон молча уставился в насмешливые глаза напротив — и ему снова показалось, что он видит в них призрак их прежних отношений. — Какие рожи?.. Глаза стали серьезнее. Появился холод и жестокость. Но не к нему… — Я просмотрел видеозапись инцидента. Ин-ци-ден-та. — Ты встретил этого с блядской рожей. Был похож на шлюху. Шокированный Леон не знал, что сказать. — Я жду ответа. И разозлился. Ему же выговаривают за тот кошмар. И выдал едким тоном, удивляясь своей смелости: — Возбудились, майор? — Нет, — на каменном лице не дрогнул ни один мускул. — Ты выглядел отвратительно. Чтобы я этих блядских улыбочек больше не видел. Абсурд. Майор протянул руку и неожиданно нежно ухватил его за подбородок, поднимая лицо к свету. Леон хотел было вырваться, но обнаружил, что не может поднять руки. Не хочет. И позволил себя разглядывать — долго и внимательно — послушно наклоняя голову вслед за легким давлением руки. Влево. Вправо. Наверх. Он почувствовал легкое прикосновение — невесомое настолько, что не был уверен в ощущениях — майор обводил большим пальцем его губы. — Мне нравится твоя настоящая улыбка. Он хотел бы спросить, какого хера происходит, зачем, почему? Но молчал. Слышал лихорадочный стук своего сердца и чувствовал приятную томную слабость. Он не хотел сопротивляться. Не сейчас. — Я знаю — так ты улыбаешься только мне. Глаза закрывались сами собой, но майор сжал подбородок посильнее — очевидный намек. Опять этот пронзительный тяжелый взгляд — тот же, что ловил Леон на себе годы назад. — Твоя улыбка — только для меня. Сейчас — и в будущем. В каком будущем? Краузер наконец отпустил его — и быстрым движением достал клинок из ножен. Леон не шевельнулся и не испугался — конечно, майор был прав. Он доверял ему как раньше. Ничего не изменилось. Не стоит пытаться обмануть себя. Чувства перекрывали мысли. Дико и нелогично. Это была странная, нездоровая инстинктивная привязанность. — Давай подрежем твои волосы. Пока ты себя окончательно не испортил. Через минуту Леон рассматривал черные прорезиненные наколенники — слева и справа от себя. Майор уселся на койку, подтащил его по полу поближе, заставил наклонить голову — и методично подрезал волосы, прядь за прядью. Ничего не обычного — для них раньше. Когда выходишь с напарником работать в поле на неделю-другую-третью — приходится заботиться друг о друге.        — Кеннеди, иди сюда. Леон застегнул рюкзак и огляделся — майор сидел на камне напротив него и вертел в руках нож. Они охотились за целью по лесам и болотам. Леон не знал подробностей — еще не было нужного уровня доступа. Да и не интересно. Командир в курсе — этого достаточно. Вместо двух суток операция затянулась на неделю. Бывает. Вот только все предметы быта они оставили в тыловом лагере — кроме аптечки и антисептиков, у них ничего не было. Леон пытался побриться найденным на дне рюкзака одноразовым станком — многоразового использования, расцарапал скулу и получил внезапное: — Прекрати. С этим намеком на щетину ты хотя бы тянешь на выпускника старшей школы. — Мне уже двадцать два года, майор. Леон услышал хриплый смешок. — Спасибо, что напомнил. Каждый раз боюсь, что меня привлекут за использование детского труда. Садись. Майор уступил ему место на камне. Леон уселся и получил бутылку воды в руки. — Умойся. Через секунду ощутил сталь у горла — майор решил помочь ему с бритьем. — Хороший нож лучше бритвы, Кеннеди. Леон был с ним согласен. И провалился в волнующее и тревожное остротой чувство — абсолютную зависимость. Он видел уже видел этот клинок в крови — он знал, как опасен Джек Краузер. Одно движение — и за минуту он истечет кровью. Просто не успеет защититься. Его лихорадило и пьянило это ощущение. Он почувствовал боль — легкий порез. И он увидел в глазах напротив вопрос: Что ты сделаешь, Леон? Абсолютно ничего. Я знаю, что вы это сделали специально. И чуть сдвинулся — надавливая шеей на лезвие. А что вы сделаете, майор? Незаметное для любого другого движение — и нож ушел чуть в сторону. Он увидел одобрение во взгляде. Он прошел очередную проверку. Но между ними тогда осталось еще что-то — за рамками формальных отношений. То, о чем Леон не любил думать — это пугало и выбивало из колеи. Недосказанность между ними. Нечто важное — то, что заставляло его дышать глубже и чаще, чем обычно, от чего пересохло в горле — он машинально провел языком по губам — и увидел, как Джек Краузер посмотрел на него в этот момент. То, от чего ему тогда стало так жарко — и то, от чего в командном тоне он заметил хриплые рычащие нотки: — Все. Собирайся. Выходим через пятнадцать минут. Он нагнулся, накидывая рюкзак на плечи, и почувствовал дрожь в руках. И снова увидел пристальный взгляд, окидывающий его с головы до ног. Тяжелый и требовательный — обжигающий. Ему казалось, что командир хотел что-то сказать ему. Или сделать. Но по каким-то причинам решил подождать. Леон чувствовал этот взгляд на себе еще долго. Хотя сейчас Леон понимал — эта недосказанность всегда была между ними. С того самого дня, как он почувствовал на себе этот тяжелый внимательный взгляд.        — Как ты мог остаться работать на них после Хавьера? Майор закончил с его прической и просто водил пальцами по волосам. Леон попытался справиться с волной приятной слабости. Но не смог. — Хорошая зарплата и возможность карьерного роста. Пальцы сжались, собирая волосы в горсть. — Ты такой самоотверженный. И умеешь держать язык за зубами. Даже в ущерб себе. Майор потянул его за волосы, заставляя откинуть голову назад. — Я знаю, чем тебя прижали. Вернее, кем. Не волнуйся — с этой девочкой все в порядке. Даже твои излишне подозрительные дружки в костюмах были под впечатлением той мясорубки, которую ты устроил в своей квартире. Они не думают, что ты сбежал. Краузер склонился ближе и прошептал, вызывая очередную волну мурашек. — Ты так отчаянно сопротивлялся. Мне это всегда нравилось в тебе. Твое упрямство. Леон попытался высвободиться, но обнаружил холод стали у горла. И замер, снова и снова проклиная себя за автоматические реакции. — А вот то, что ты мне врешь или недоговариваешь — не нравится. Боль — лезвие порезало кожу под ухом. И удовольствие — от ласковых пальцев в волосах. — А мне не нравится сидеть в этой клетке, — Леон пытался контролировать голос. Но его наставник слишком хорошо его знал. Нож исчез. Майор неожиданно соскользнул с края койки на пол, подтянул его за плечи еще ближе, обхватил обеими руками, зафиксировав предплечья, и зажал коленями ноги. Из этого захвата Леон не мог вырваться и в лучшие времена. Упер подбородок в плечо. — Поймал тебя, Кеннеди, — в низком голосе прозвучали те самые хриплые рычащие нотки. Внезапно стало уютно и тепло. Леон забыл, где находится. И снова ощутил, как между ними снова повисла та самая недосказанность о чем-то важном для них обоих. Минута тишины. Почувствовал теплое дыхание на шее: — Ты весь в волосах. Его передернуло — щекотно. — Пойдешь в душ? Он услышал требование в этом голосе. Почти приказ. Но дающий призрачную возможность сказать «нет». — Да, — он не мог ответить иначе. — Обещаешь вести себя хорошо? — майор сжал его сильнее. Он почти не мог дышать в кольце этих рук. — Да, — это было похоже на капитуляцию.        Майор снова провел его безликими коридорами — но Леон заметил, что маршрут изменился. И на нем не было наручников — только крепкая ладонь на шее. Наручники были ни к чему — Леон пообещал и знал, что не нарушит слово. И Джек Краузер ему доверял. Они подошли к двери — майор достал ключ-карту и замок открылся. За дверью — обычная маленькая квартира. На контрасте с его предыдущим местом обитания — неуместно уютная. Леон понял, что здесь живет его командир. И на долю секунды едва не сбился с шага — ему показалось, что переступив порог этой комнаты, он совершит неисправимую ошибку. Любой другой не заметил бы этой заминки — но не Джек Краузер. Они столько прошагали вместе, так хорошо чувствовали каждое движение друг друга. Леон почувствовал грубый толчок и оказался в помещении. Дверь захлопнулась. Поздно. — Налево, — грубым холодным тоном. Видимо, замешательство Леона разозлило майора. Или предыдущий относительно мягкий тон был все той же игрой. Леон не стал оглядываться. Просто побоялся увидеть в глазах лед и насмешку. Он зашел в небольшую ванную комнату, с непривычки прищурившись на ярком свету. Разглядел аккуратно сложенные футболку, спортивные штаны и белье. Его размер. И снова почувствовал себя марионеткой. Конечно, майор Краузер все предусмотрел. Леон помнил, как его командир планировал операции до любой мелочи. И все эти месяцы его ученика здесь — тоже спецоперация. От и до. Он скинул с себя тряпки на пол и встал под душ. И не удивился, краем глаза заметив на нижней полке — явно новые зубную щетку, станок для бритья, шампунь — вроде таким он пользовался последние полгода. Наверное, это появилось здесь не вчера и не позавчера. Эти вещи могли полежать здесь еще месяц-другой-третий. У Джека Краузера действительно было много времени — он сам ему сказал.        — Главное — терпение, Кеннеди. Считай это охотой. Терпение — и добыча сама выйдет к тебе, — густой кустарник скрывал их от посторонних взглядов. — Нужно уметь ждать… И не высовывать свою хорошенькую бестолковку раньше времени, — тяжелая ладонь прижала его затылок, наклоняя лицо к траве. Леон не сдержал беззвучного смеха, фыркая в зелень. И почувствовал теплое дыхание на шее — его командир тоже смеялся. — Мне ничего не видно, — посторонний вряд ли услышал бы их шепот с расстояния шага. — А тебе ничего и не надо видеть, Кеннеди. Доверься мне, — неуловимое касание чужих губ к уху. — Командиру всегда виднее. — Тут муравьи, майор, — Леон незаметно повел плечом, намекая ослабить хватку. — Не переживай, мы их тоже убьем — чуть позже, — легкое движение пальцев по волосам. — Те, кто осмелятся заползти к тебе в штаны и покусать за задницу, умрут первыми от моей руки. Они снова беззвучно засмеялись в унисон. К тому времени Леон снова научился смеяться. Только вместе с командиром, конечно. А после Хавьера — разучился. «Агент Кеннеди просто устал».        Леон заметил, что улыбается, уставившись на кафельную стену. То время действительно было самым лучшим в его жизни. Вопреки всему. Он выключил воду, обмотал бедра полотенцем, уже не удивившись наличию двойного комплекта на сушителе. И заметил зеркало на стене. Подошел ближе. Он смотрел на себя впервые за несколько месяцев. И не обнаружил особых отличий от себя прежнего. Разве что похудел. То же бледное мрачное лицо с синяками под глазами. И вдруг понял, что первый раз за два года он улыбнулся здесь. В этой тюрьме. Хотя чем это отличается от его жизни до? Там он был свободен только в редких походах в ближайший бар. Да и то — не мог расслабиться до конца. Его в любой момент могли вызвать вершить очередные добрые дела. Прекрати, Кеннеди. Он все-таки залез к тебе в голову. Все, что происходит с тобой сейчас — неправильно. И Джек Краузер сейчас — неправильный. Прошлое уже не вернуть.