𝐅𝐀𝐓𝐄: 𒆜Дети Подземелья 𒆜

☆

You’re lost and I’m out of place

Some things might just never change

If it takes two to live

And all I got is this

Would you let me die?

☆

__________________________________________________ Глубокий вдох раскрывает спазмированные лёгкие; засохшие слёзы режут широко раскрытые глаза; Рики внезапно пробуждает паническая атака, отбирая воспоминания о разрушительных снах. Он, лишённый здравомыслия, испытывает лишь ужас, не осознавая себя во времени и пространстве, пока из окружающего белого шума не вылавливает сначала настойчивый стук в дверь его комнаты, а потом и голос доктора. — Рики! Прошу, открой дверь! Его голос звучит испуганно, неравнодушно, эхом разносится по длинному коридору. Но Рики пришлось помучить Чонсона ожиданием ещё две минуты, в которые он восстанавливал связь со своим телом и заставлял его подняться. Когда дверь открылась, Рики ослепил свет из коридора, а объятия Чонсона чуть не сбили с ног. Рики не дал никакой эмоциональной оценки этим действиям, просто позволил холодным ладоням остудить его лихорадочно горячую шею. — Ты жив… — выходнул Джей. — До сих пор? — проскрежетал голос Рики. Он не чувствовал себя живым, тем более, когда вынужденно просыпался. Доктор Пак выпустил его из импульсивных объятий и закрыл дверь за спиной, снова погрузив комнату во мрак. Он знал, что глупо и слишком рано радоваться этому. Секундное облегчение, всего лишь такое же обманчивое и скоротечное, как-то, что испытал Рики, увидев Сону живого на краю крыши. Пара опрометчивых (или спланированных) шагов и совершится необратимое. А у Рики теперь тоже был план, правда слепленный на ходу, в котором шаги меняли последовательность, были не раз грубо зачёркнуты и переписаны. Жизнь лишь мучала его последние недели. Хотя, чего уж там, она никогда не была к нему благосклонна, просто теперь звучали финальные аккорды, и желание расстаться с ней достигло своего апогея. Так что план постепенно обретал более устойчивую структуру. — Рики, я поставил тебя на учёт и выписал направление в стационар, просто подпиши это, — он достал сложенный два раза документ из внутреннего кармана куртки, развернул суматошными руками, положил и расправил поверх сморщенных кофейных листов его тетради. Как бывший узник Холлаксо, он бы освободил его от обременяющей необходимости выжить, видя, что разум Рики безвозвратно искажён, но как врач, считал своим долгом вытягивать его из лап смерти до последнего, даже против воли самого обречённого. Точнее, прекрасно знал, что если Рики и согласится лечиться, ничто не соберёт осколки его разума воедино, ничто не повернёт время вспять и не залечит кровоточащие раны на сердце — в его власти лишь направить такого пациента по тонкому канату ремиссии над огромной пропастью неутешительного диагноза и приговорить, возможно, к пожизненному приёму медикаментов, пока вся кровь из сердца не вытечет — но Чонсон не мог сдаться, не мог найти в себе сил смириться с очаредной разрушенной перед его глазами судьбой. Один за другим, они уходили, оставляя шрамы, напоминающие о его бессилии. И вот опять, теперь уже главврач психиатрической больницы Инсам, Чонсон чувствовал себя закованным в смирительную рубашку: неотпущенное чувство вины продолжало пытать его, принуждая смотреть на стремительно сгорающие жизни, а он, спустя много лет, так и не научился закрывать глаза. — Не стоит… — Рики накрыл листок с печатями ладонью и одним движением смял в кулаке, — я в общем-то уже чувствую себя лучше, — направился к окну и агрессивно отдернул штору, впустив в комнату холодный густой свет. Грязно-белые облака делали небо низким и плоским, в тот день пошёл первый снег. Чонсон опешил, застыл на пару секунд, думая, как поступать дальше. Взялся расправлять согласие, а собственный голос в голове вторил: «Это плохо, это очень плохо. Они тоже так говорили, а потом уходили.» — Вот как…хочешь, поговорим об этом? Объяснишь, что чувствуешь. Я помогу, — он подошёл к окну, шурша бумагой в руках. И в этот момент на свету заметил красные припухшие полосы на тонкой коже жилистых рук. — Всё становится на свои места. Становится предельно ясным. Обрубил поток мыслей, и повисшая тишина стёрла отголоски его слов, сделав их похожими на слуховые галюцинации. Джей попытался возрадить его голос в мыслях и срастить высказанные заявления. Всё и правда становилось предельно ясно — Рики тоже делал свой выбор. Или совершал «самую лучшую» ошибку. Город, этот выдуманный мир, этот вирус, поразивший психику — теперь всё, что имеет ценность. Ему не повезло обрести близких друзей ни в детдоме, ни после выпуска, никого ближе, да вообще, никого дорогого, кроме Сону в его жизни не было. А там…он бы умер во сне, чтобы остаться среди рестовраторов рая, среди своих людей, рядом с Сону, но у Холлаксо особые условия пропуска. Это всё началось давно, происходило за пределами влияния доктора Пака, почему теперь он стоял рядом с Рики со смятым соглашением на госпитализацию, принуждая передумать? Такой жалкий, ведомый личными травмами. Слова Катарины загудели в голове его собственным голосом, потому что никакой Катарины, возможно, и не существует. Он, вероятно, пытался вылечить сам себя, а подкинутые в руки доктора жизни жестоко срывали броню с его души. И надоедливый вопрос опять просочился в голову: «Кто я, и зачем это делаю?» В тот момент Чонсона посетила мысль, что он должен покинуть свою должность. Если психотерапевт начинает понимать своих пациентов не просто по-человечески, а в сущности находя отголоски безумия в собственных мыслях, вряд ли может продолжать лечить других. Он что-то упустил. В самом себе. — Вы так ломились в дверь…— прервал его размышления Рики, — думали, я уже валяюсь в луже собственной крови? — прохрипел низкий голос с насмешливой интонацией. Рики в полоборота смотрел на Джея сверху, замораживая сердце старшего отстранённостью во взгляде. — Просто странные опасения. Или же предчувствие? Джей не стал снова ввязывать в их разговор паталогические сны, но по правде, размытые воспоминания о принесённом в квартиру теле мальчика без сознания напугали его. Чувство мерзкое: в этом сне смешалось всё; земля и пыль налипшие на потное тело, стук лопат, скрежет экскаваторного ковша, влажные губы Чонвона, фантомная близость тел, потом грохот ботинок и винтовок о пол, резко включенный свет, размякший Рики на руках у Субина. Он проснулся в панике, проклиная устройство психики за пробелы в воспоминаниях. Часто кажется, там было что-то ещё, что-то важное, что теперь безвозвратно стёрто. Но раз Рики жив, значит и в подземном городе его счётчик продолжает скрупулёзно отсчитывать оставшееся на спасение время. — Рики, поедем со мной. Я не хочу, чтобы мои опасения оправдались. — Слишком поздно, доктор. Либо мы выберемся оба, либо оба умрём. Он был прав. Чертовски прав. И Чонсон осознавал это. Болезненно жмурился, смотря на Рики. Сам же сказал тому, что жизнь без любви не имеет смысла. Только вряд ли помнил эти слова, в реальности он бы ни за что не произнёс их вслух. — Не надо лечить меня, Джей. Мне это не нужно, достаточно того, чтобы вы были со мной честны. Вы же и сами прекрасно понимаете, что ваши попытки бесполезны. — Я просто не могу смириться… — Вам придётся. — отрезал безразлично. Рики тяжёлыми шагами направился к зеркалу на противоположной стене, Джей же остался стоять у окна. Продолжив говорить, остались спинами друг к другу. Больше нет сил искать правду в глазах, они будут честны на словах. — Скажите, вы ведь давно всё поняли? — С самой первой ночи, когда начались твои сны. — А верите ли вы в судьбу, доктор? — Пять лет практики, я думал, что могу починить любой заклинивший механизм. Но теперь только в нее мне и остаётся верить. — А как вы думаете, Сону верит мне? — Вопрос скорее в том, веришь ли ему ты. Рики резко развернулся, стрельнув глазами в собеседника. И Джей повернулся к нему, до ноющей боли сжимая челюсть. Но уточнять вопрос — какому Сону верит Рики — не стал. Это уже не важно и совершенно ничего не изменит. — Мне пора. — опустив глаза к наручным часам, объяснился доктор, и, окинув парня проникновенным взглядом, наивно просил, — Не умирай раньше времени. Пожалуйста. — всё, на что оставалось надеяться. В три шага Джей оказался у двери. По пути оставил мятое согласие на госпитализацию на столе и покинул комнату.

***

Никто не станет отмывать кровь со стен и пола, по крайней мере, пока город не сменит имя, но одежду, в которой погибшие больше не нуждаются, растащат, отмоют содой и солью, зашьют дыры от огнестрельного. Гору тел тоже растащат — одной ее частью мирные накормят пустошь, пока остальную не отвезут к сжигающим станциям головорезы. Хотя и отвозить останется почти нечего, огонь уже поглотил и восстание и большую часть полицейского района, в котором солдаты тьмы остались заперты руками народа. Дым от пожара плотным отравляющим покрывалом лёг на город, черные облака от топок не могли с ним соперничать, вот только высшие почему-то не были этому рады. Рики пришёл в себя в окружении пятерых. Он слышал тревожные голоса, пока не мог уцепиться за смысл звучащих слов, они ощущались как общий взволнованный гомон. В голове звенело. Он поморщился, силясь приоткрыть веки, а из горла само собой вырвалось болезненное мычание, небольшая ладонь сразу коснулась его запястья. — С-сону… — бормотал елеразличимо. — Очнулся, — сдерживая громкось голоса, обратился к остальным с облегчением, и голоса стихли. Рики разлепил-таки веки, забегал глазами по склонившимся над ним лицам. В носу осел запах дыма, на пальцах бархатность пепла. — Что со мной… — Лежи-лежи, — Сону остановил его попытку подняться, положив ладонь на грудь. — Затылок разбит, — объяснил Хисын, — но Куан сказала, если проснёшься через час — ничего серьёзнее сотряса. Ну, ты почти уложился в тайминг, — критически взглянул на наручные часы, по которым можно было разве что отмерять отрезки времени, но никак не определять текущее время суток, — час, двенадцать минут… Рики потянулся рукой к голове, слегка прикасаясь, нащупал лоскуты бинта и какой-то мягкой ткани. — Хосе защищал тебя. Закрыл своим телом от летящих патронов, и во всей этой суматохе…может его кто-то толкнул или он не расчитал расстояние…в общем, тебе по затылку прилетело его ружьём, а ему — две пули в грудь, — пересказывал Сону слова Кая, который, заранее открыв двери машины, ждал бегущую сквозь толпу восьмёрку и единственный видел произошедшее, до того, как Сону заметил упавшего под ноги восстания Рики. Парень поднял испачканные пеплом ладони перед лицом. И в воспоминаниях восстановилась та последняя секунда перед потерей сознания. А ещё, словно помехи в старом телевизоре пронеслись странные фразы, звучащие его собственным голосом и голосом Джея, падающий за окном снег. Он зажмурился, кусая губы и сжал кулаки, потому что голову пробило болью. — Рики! Тебе плохо? — облегчение испарилось и с окружавших мальчика лиц и из голоса Сону. — Сильно больно? — с жалостливой интонацией звучал голос Джейка. — Может, позвонить Куан? — предложил Сонхун, с не меньшей тревогой. — Н-нет…нет. — отозвался младший, расслабляя лицо, — просто… — Мозг запустил реакцию только сейчас, — помог объяснить Хисын, — подгрузил файлы после запуска, так сказать. В момент удара уже не было на это время, просто switch off, — иронизировал с серьёзностью, сравнивая работу мозга с компьютером. — Да…они защищали всех нас, — бормотал Рики урчащим голосом. — они все…погибли? Громкое молчание, потеря зрительного контакта. Может и не все, но группировки прекрасно понимали, что только их спасением это не закончилось, люди бились до последнего выжившего. — Это ведь Ангелы организовали восстание, — рассуждал Чонвон неоднозначным тоном, — Джей сейчас на собрании совета, интересно, как LOSS это объяснят. — Скорее они будут требовать от Джея объяснений, — засомневался Сонхун. — Но они должны поверить, что он тут не при чем! Мы даже не знали, что происходит, пока вы не пришли. — Объяснение найдётся, — с уверенностью успокаивал Хисын. — Важность в том, что люди пошли в бой под их предводительством. — Субин сказал мне, что когда они ехали к нам, а в зеркале заднего вида отражалась огромная волна людей, следовавшая за машиной, у него пальцы немели. От осознания, — поделился Джейк с сентиментальной полуулыбкой. Пока революционеры размышляли о неожиданном поступке Ангелов, совершенно не свойственном LOSS, за окнами их квартиры творилась настоящая вакханалия. Хотя и армия и отряды «полиции» терпели большие потери, а души, готовые воевать за свою свободу, всё ярче проявлялись на улицах города, далеко не все жители были готовы к войне, а высшие совсем не были готовы уступать «место под солнцем». На их стороне всё ещё оставалось много искателей, стражей (бес)порядка, торговцев и просто дворовых шаек, согласных отстреливать неугодных власти ради сохранения собственной жизни. Глупцы, их король никогда не будет к ним мил. У высших есть все ресурсы для подавления восстания — они могут в любой момент взорвать город к чертям, стереть из истории всё, оставив только свой солнечный купол, коронующий башню, висеть в пустом небе. Единственное — без тех, кто ползает у них под ногами, долго они не протянут. Уж на это мозгов хватает. И если с бунтовщиками на улицах можно справиться силой, то расстреливать жителей железной долины — себе дороже. А стены грузовых контейнеров ярко отражали языки пламени, среди самого приближенного к высшим слоя городского населения тоже назревали идеи переворота. И в то же время Енджун слёзно молил Бомгю объяснить, что происходит. Они остались в машине, загнанной на подземную стоянку на едине, свет фар отражался от стены, слабо освещая салон, и истерическая улыбка растрепаного Бомгю со стекающей по разбитой губе каплей крови тогда, в этом свете, почему-то нагоняла жуть на старшего, хотя такие вещи давно не задевали его нервы. — Почему ты ушёл? — он старался звучать строго (однако жалобные ноты выдавали его мандраж), в то время, как младший не изменял себе в саркастичности. — Хотелось вдохнуть душного дыма, напомнить себе, где моё место, — капля крови щекотала подбородок, и Бомгю нервно растёр ее по коже, потянув испачканые пальцы в рот. Вкус крови — его личный наркотик. — О чем ты говоришь, придурошный! — грубо отдёрнул его руку ото рта, — твоё место среди нас. — Ты ничего не понимаешь, глупенький. Мой хён такой недогадливый… — Прекрати кривляться и ответь мне, что в твоей дырявой голове творится, — в Енджуне гнев мешался со страхом, и он не специально всё сильнее сжимал запястье Бомгю в своей ладони, так, что кровавые кончики пальцев стало покалывать изнутри. — В дырявой голове? — а он всё больше пугал растягивающейся улыбкой, надрывая кожу губы по трещине, — В дырявой — покой. Бомгю, хрипя, засмеялся, заталкивая Енджуна в тупик: со многими неадекватными реакциями он научился справляться, но иногда приходилось просто наблюдать за тем, как бес берёт верх над психикой. — Подумай, Хён, почему я до сих пор живу? Ты всегда считал, что я хочу выбраться отсюда, но не это моя конечная цель. Моя поездка закончится раньше. — Черт, да что ты такое говоришь?! — срывался в истерические ноты, потому что начинал понимать, что его сны имеют основание по хуже «просто наростающей тревоги». — Что ещё за цель? — Я не боюсь умереть. Я бось продолжить проходить эти круги ада снова и снова один, — его тон вдруг стал обыкновенным, как будто маску сняли, как будто за него говорил чужой голос. — Но ты не один! — Енджун взял обе его податливые ладони в свои, пытаясь сквозь глаза проникнуть в самые глубины израненой души. Никогда ещё Енджун не был так напуган словами младшего и вряд ли когда-то говорил с ним так проникновенно. — Хён, чудес не бывает. Я не стану нормальным. — но маска вернулась вместе с кривой усмешкой, до этого размякшие кисти припадочно задрожали, — А когда все вы покинете город, не останется того, ради чего стоит терпеть безумие и продолжать жить. — натужный голос одержимого идеей Бомгю впивался в кожу старшего колючей проволокой, — Солнце не ждёт меня обратно. — Это чушь! Бомгю, мы со всем справимся вместе! — почти кричал, надеясь заглушить осевшие в сознание слова младшего и сжимал зубы, чтобы не дать себе заплакать от шока, в который его ввело признание Гю. — «Вместе» уже никогда не будет. Дай мне закончить это так, как я всегда мечтал. — и опять звучал неестественно спокойно. Его будто замыкало в переходе между двумя личностями — припадочной и той, которая трезво сознавала себя и свое соседство с безумием. Вторая управляла им, прикрываясь первой, она же увидела смысл продолжить существование ради помощи Енджуну, принимала все решения в бою и решение покончить с собой, на веки оставшись пленником Холлаксо, тоже было за ней. — Что ты собираешься сделать? — с ужасом в мокнущих глазах шептал старший, потому что горло уже начинало дрожать. — Я могу бесконечно умирать от безумия, а могу один раз умереть на твоих руках. Я выберу второе. — его глаза смотрели в наполненные болью глаза напротив мечтательно, и всё ещё одержимо, — ведь ты не настолько отшибленный, чтобы застрелиться вслед за мной. А в дырявой голове настанет покой. — Нет! НЕТ! Бомгю, я не позволю этому случиться! Если ты не хочешь возвращаться, я просто останусь с тобой! — Именно поэтому я и собираюсь исчезнуть, — смеялся с натянутой жалостью. Всё приходится объяснять на пальцах, — твой путь — ч-чертовы белые крылья! А мой — свалка, револьвер…только представь, как будет красиво… — Мне не нужно представлять! Я десятки раз видел это во сне! — О…тогда это не должно тебя удивить. Расскажи, много крови брызнет из головы? — Прекрати, Гю! Умоляю… — Скоро, скоро прекращу. Только теперь придётся придумать что-то другое, чтобы мне не смогли помешать твои адски сильные руки, — попытался выкрутить кисти из крепкого хвата, но Енджун вцепился в него так, словно младший собирался идти к пустоши прямо сейчас, — Не надо останавливать меня, Джун-и; ты же хочешь, чтобы ад вокруг закончился, тогда придётся избавиться и от своего личного беса, — истерические интонации впивались холодными лезвиями в горло, в глазах ужас и наслаждение от произносимых слов сливались воедино, — я был рад служить тебе, но моя природа — хаос и по-другому я не умею. В конце концов, когда город станет другим, меня живого здесь уже быть не мож… — Замолчи! Не выдержал. Рявкнул, «ломая» запястья в своих руках и стачивая собственные зубы под давлением челюсти. А Бомгю наконец-то послушно замолчал и только скалился в ответ — не столько от боли, причинённой «адски сильными» руками, сколько от пожирающего его чувства, что он теряет способность управлять собой и катится в самую бездну самоуничтожения — превратить себя в пыль куда гуманнее. Он давно всё решил, но от чего-то тогда его душу связало в узел. Много лет содержал своих демонов в убеждении, что лучший выход — избавить мир от себя, а тогда дьявольские голоса перечили, разрывая голову криком: «ты делаешь только хуже! Ты всё портишь, конченный псих!» Неужели, даже видя утопающего в молитвенных слезах Енджуна, он не предаст своё убеждение? Как обречённая четвёрка Ангелов предала убеждения LOSS ради спасения его в том числе. — У меня не хватает мужества встретиться со своим страхом ради спасения дочери. А у них хватило смелости поступить так, как завещали первые LOSS — отдать последнее ради призрачной надежды. Я понимаю их поступок, хотя и в ужасе от его результата. — Первые LOSS завещали бороться, а не прятаться за чужими спинами, — уточнил Кай, глядя на Гельмута с некоторым высокомерием, потому что сам со своими ребятами был к первому совету ближе, чем нынешние советники, — но переубеждать вас уже бессмысленно, теперь можете прятаться, раз оружием распоряжаемся мы. Джей поджал губы, качнув головой; неоднозначная реакция — не мог не согласиться с Каем, но считал, что стоит прекратить упрекать Ангелов в трусости. Нет смысла и времени искать виноватых, нет надобности давать оценку чьим-то действиям и думать, как могло бы быть, «если». — Кай имеет ввиду, что мы не ждём от вас того же геройства, это личный выбор каждого: Агния, Хосе, Маркус и Давид сделали его в пользу революции, хотя, возможно, слишком поздно лично для себя. — Думаю, их побудило нечто большее личных соображений, поэтому я сравниваю их с первыми советниками. — неожиданные почести в адрес нарушителей переписанных с десяток раз Ангельских соглашений. Джею оставалось лишь согласно покачать головой, для него они герои, спасшие его товарищей и (всё ещё) подопечных, больше причин их уважать ему и не надо. Гельмут осознавал и собственную и общую слабость LOSS, потому отмахивался от всех возмущений своих сослуживцев, разделяя позицию Джея. Могли бы они поступить иначе? Как показали им погибшие во время восстания — могли. Спасло бы это больше спящих или меньше — остаётся только предполагать. Поэтому теперь винить или оправдывать кого-то — пустые слова. Он и сам мог бы поступить иначе; за факт можно считать только то, что располагая теми же знаниями, Джей просто оказался смелее. И в этом Гельмут признался ему лично: — Я тоже был спящим, и тоже всё это время знал про Дорогу Жизни… Джей вздёрнул брови — не от удивления, просто ответы на когда-то промелькнувшие вопросы сами встраивались в полотно пазла. Сил на эмоции оставалось всё меньше, и он одними только внимательными глазами поддерживал связь со старшим советником. — Меня и Маргарет, мою… — замялся, не зная, как правильнее выразить то, кем она для него была. — меня и мою Маргарет тоже выводили в последнем эшелоне, вероятно, через несколько часов, после того, как ты попал на Дорогу. В панике мы оказались в разных лодках — ты, возможно, помнишь, грузили до крайнего безопасного количества людей в одной — мы сели у краёв следующих рядом лодок и держались за руки…я смотрел в ее глаза до рези в собственных, чтобы запомнить их как можно лучше, а потом найти ее в верхнем мире. Но в один момент всё оборвалось: над нами взорвали дом-портал, взрывная волна прошлась по тонелю, сверху начали падать обломки… потолок проламило между нашими лодками. Моя шла первой. Нас откинуло волной в сторону выхода, а ее лодка осталась по другую сторону обвала. Мне тогда оторвало руку, — он приподнял рукав, показывая впалый шрам. На поверхности его рука оказалась цела, а вот новое тело, полученное им от города, напоминало от старых ранах. — Когда я пришёл в город как Ангел, тоже задумался о восстановлении Дороги Жизни, но каждый раз, думая об этом, не мог отделаться от вспывающей перед глазами картины, только на месте Маргарет видел Софию. Боязнь того, что это может повториться с ней, делала меня слабее. И я дошёл до совершенно чудовищной мысли: если мне не удастся спасти ее жизнь в реальности, уж лучше пусть она будет жить здесь, в общине спящих, чем умрёт на войне или под завалами, как Маргарет. Я трус, я просто трус и ужасный отец. Джей выслушал его с холодым молчанием. Истории жителей города перестали его задевать, ясно было и без слов, что каждый здесь не с лёгкой судьбой. Он просто принял исповедь судьи совета безоценочно. — Наверное, Хисын был прав: травмы прошлого остаются жить здесь и не дают нам совершить должное. — Но ты оказался сильнее… — непрошенная похвала, в ответ на которую Джей только усмехнулся. Будь он сильнее своих травм, не пытался бы перекроить чудовищный город. — …как и четверо погибших. — Думаю, у них не оставалось выбора. Их спящие со дня на день станут безнадёжными, а значит уже не попадут на Дорогу Жизни, и единственные, кто может дать им шанс на перерождение — Революционеры Солнца, — произнёс остро, так что эти два слова выжгутся в сознании, как синоним освобождения. — Страх уходит в тот момент, когда понимаешь, что больше шансов не будет.

☆

The end has no exit

Unless you create one

☆

— Хён плачет… Хён расстроен… — словно маленький ребёнок щебетал Гю и смотрел на Енджуна испуганными глазами. Он слышал его всхлипы, но голоса в голове звучали громче, — Я знаю! Знаю! Он не должен был это узнать! — хочется впиться ногтями в череп, чтобы навсегда вырвать эти голоса оттуда, и вырваться из-под их влияния, но его запястья всё ещё сжимают более крупные руки. Пальцы корёжатся до судороги, и Енджун отпускает его, испугавшись, что на этот раз перегнул. Однако Бомгю в пору было бы заломить руки, и затянуть ремни смирительной рубашки на нём посильнее — приступ психоза принимает непривычные для Енджуна очертания и выходит из-под контроля обоих. — Нет! Я должен уйти, я всё решил! Заткнитесь! — вопит, вдавливая ушные раковины в голову, словно собираясь расплющить ее своими же руками. Старший теряется, глаза источают панику: раньше, похожие на детское хулиганство приступы быстро купировались агрессией, как поступать тогда, с просящим отпустить его из бесовских когтей Бомгю, он не знал. В тот момент в его голосе Енджун особенно отчётливо расслышал страдания, долгие годы бывшие запечатанными в обёртку наивной придурковатости и антисоциального поведения. Бомгю раскачивается из стороны в сторону, ударяясь затылком о стекло автомобильной двери, его пробивает видимая дрожь, корёжит тонкие черты лица. Вдруг он порывается к старшему, пугая неестественностью движений, вырывает пистолет из чехла на его ремне — потому что своего лишился этой ночью — молниеносно взводит курок и прижимает дуло к виску. — Замолчите, иначе я убью себя прямо сейчас! — кричит навзрыд, смотря сквозь лицо напротив. Спазмированные пальцы, не поддающиеся контролю, зажимают рукоядь и спусковой крючок. Но Енджун реагирует быстро, отдергивая его руку от головы, и пронзительный звон на несколько секунд оглушает обоих; а в лобовом теперь красуется отверстие с исходящими от него лучами. Кое-как старший размыкает пальцы Бомгю и вырывает пистолет, тут же швыряя его на заднее сиденье. Бомгю жмурится, пока к нему возвращается слух, — пару секунд он был уверен в том, что выстрелил в голову, и всё кончено. А потом его накрыл ужас: одно нажатие и всё могло быть кончено, но он жив, а Енджун перед ним смаргивает едкие слёзы, не в силах их остановить, однако глаза прожигают младшего яростью. Бомгю чувствует, что Джун не хочет его смерти, но ни за что и никогда не поверит, что он может его любить. А тот берёт себя в руки, превращая слезливые мольбы в агрессию, которую Гю принимает вместо любви — по правой щеке младшего прилетает шлепок тяжелой ладонью, сразу после Енджун хватает его за грудки, на мгновение теряя контроль над прилагаемой силой, но в тот момент не жалеет об этом. — Решил просто сбежать! Кинуть нас всех, спустя столько лет! Мне тоже страшно, я не знаю, что будет дальше: тринадцать лет мы жили революцией, а теперь из уличных бойцов должны стать главой этой прогнившей дыры и слепить из нее чистилище, которое когда-то они уничтожили. — яростный голос рвётся из груди, и ему удаётся докричаться до адекватной личности. Гю опускает глаза, проглатывая чувство вины — любимую сладость, и тогда Енджун грубо вцепляется в его челюсть, поднимая лицо к себе и заставляя смотреть в глаза. — Тебе ничего не стоит расстаться с жизнью, я всегда знал — ты сделаешь это запросто, но я тебе не дам. О-о-о нет, я тебе не дам умереть так просто. Ты, Чхве Бомгю, будешь страдать вместе со мной до тех пор, пока солнце, которое мы отвоюем, не испепелит тебя! «Ненавидь меня!» — умоляяет мысленно. Лицо обмякает, судорога ослабевает, и Бомгю смакует боль от сильных в ярости рук, надеется, что когда-то они свернут ему шею. Енджун прекрасно знал его зависимость, сыграл на его слабости. — Ты боишься, тряпка, — цедил сквозь зубы, — Нашёл самый лёгкий способ: просто исчезнуть. Если уж решил страдать ради меня, то иди до последнего! Губы дрожат, с век скатываются капли настоящих слёз, в глазах отблески разбитого стекла, трещены тянутся от зрачков, пронизывая радужку — стеклянные, разбитые глаза. Чхве Енджун разбил их по воле самого Бомгю, а теперь будет бережно собирать осколки. Они обещали обсудить личное и подняться в часовню, но так и не явились на совет по ясным причинам; трое товарищей донесли до них, что LOSS наконец-то единогласно сошлись в решении передать ключи от склада, где хранится собранная взрывчатка, в руки Енджуна и проводить туда обе группировки завтра. А ещё то, что совет не имеет никакого отношения к собравшим людей Ангелам и надеяться на них по прежнему и окончательно смысла нет — передача оружия в том числе свидетельствует об этом.

***

— Что-то они долго там беседуют, сколько прошло с того, как Джей уехал? — интересовался Хисын, перевязывая простреленную ногу, потому что к вечеру бинт, наложенный Куан, уже намок и через марливую ткань просочилось красноватое пятно. — Часа три, — вздохнул Чонвон. — Снова Джей один отвечает за всех, хотя даже не участвовал в этом… — хрипло донеслось из комнаты, где на матрасе лежал Рики, лицом к дверному проёму. Голова ещё кружилась и неприятно пульсировала, поэтому он не спешил вставать и умастился на свёрнутом пледе, чтобы видеть товарищей, разместившихся в зале. — Почему никто больше не поехал? — Ты смеёшься? — фыркнул Джейк, — Мы не знали, откроешь ли ты глаза, куда бы мы поехали. — Вы все остались из-за меня? — устремил удивлённые глаза на старших, чуть приподняв голову. — Не обольщайся, — язвил Хун в шуточном тоне, — Просто легче сделать взволнованный вид, чем опять слушать разборки этих сопляков. Рики усмехнулся, закатив глаза, лёгкая улыбка оживила его лицо. Всегда легче свести всё к шутке, но правду не скрыть — парень ощущал свою неоспоримую причастность к этой компании и их заботливое отношение к нему. Сколько бы Джейкхуны и Джей не ругались на него, их целью никогда не было задеть Рики, но всегда была цель защитить, отгородить от того, что они испытали на собственной шкуре. — Я, всё же, думаю, он нужен им на совете не для разборок. — делился мыслями Хисын, — Я уверен, его и ваши действия открыли Ангелам глаза. Теперь у них есть путь для благополучного побега и оружие им ни к чему, спасение города ведь больше не Ангельская забота. — Однако же, те четвего повели людей в бой. — Чонвоновы мысли в слух. Он никогда не был принципиален в отношении Ангелов, хотя их попытки остановить группировки от активного наступления показали страхи LOSS, их личную неготовность пожертвовать собой, он всегда неосознанно искал оправдание их слабости, а его собственная ситуация с Джеем объяснила, насколько шаткое положение ангелов извне в этом мире. И хотя, поступок четырёх погибшиих советников, очевидно, нёс в себе не только принятие неизбежности войны, но и личные трагедии, вызывал вопросы относительно позиции LOSS в ходе революции. — Подопечные погибших Ангелов уже не успеют попасть на дорогу жизни, я думаю, это всё объясняет. — ответил его рассуждениям Ли. — Типа-а…безысходность? Отчаяние? — Видимо. Только они сражались не за город, а за нас… — окинул компанию проницательным взглядом, ловя робкие реакции, — чтобы мы освободили Холлаксо и помогли их подопечным переродиться. У них просто не осталось причин бояться, потому что единственное, что они могли сделать, чтобы приобрести хоть какую-то надежду, это спасти нас. Так что…думаю они только использовали свой последний шанс. — Постой, ты ведёшь к тому что LOSS здесь не при чем? — Сону со скептицизмом сощурился. — Думаю, четвёрка действовала обособленно, по собственному разумению, так что да — все идёт к тому, что Ангелы передадут дальнейщее командование армией нам. Но хватит гадать, дождёмся Джея и узнаем. Ли затянул узелок из кончиков марли на своей голени и пересел из-за стола на диван, где Джейк и Сонхун терпеливо ждали свою порцию Хисыновой заботы. Хорошим оправданием была невозможность дотянуться до ранений или неаккуратность младших, ну а Хисын привык возиться с ними, как с младшими братьями, жалеть, отвлекать от боли и обработывать раны. Бледная кожа на атлетично сложенных руках Сонхуна рябила шрамами и свежими порезами от осколков стекла, жилистые конечности Джейка цвели синяками разных оттенков, в местах нескольких рваных ранений пришлось накладывать швы. Сону досталось меньше остальных — их с Рики защищали старшие, принимая основной удар на себя, только Рики всё-таки ухватил свое боевое ранение. Можно сказать, отделался, ведь вероятных менее щадящих альтернатив сотрясению было предостаточно. Зализывая раны, переводя дыхание после ещё одной зубастой ночи, парни, спустя долгие годы ощущали, что приблизились к финальной черте критически близко. Они неисчеслимо много раз были на грани смерти, на грани провала, и всё же дошли до этого дня полным составом и даже с неожиданным пополнением. Они были слишком молоды, когда всё закрутилось — молодые герои, рыцари ангельского совета, правая рука эмансипирующей силы среди паникующего города. То время ушло, и всё легло на их плечи. Город привык ко всему, но в этой привычности отозвалась сила бороться, накопленная долгими страданиями, которым не было видно конца. Бездействие порождает замкнутый круг, но революция обещала городу его разорвать. И если даже Ангелы LOSS последней своей волей выбирали сохранить им жизни, а люди шли умирать за них, значит в их миссии определённо был великий смысл. Наверное, изначально глупо было полагаться на «волшебные» силы извне, но и в одиночку TXT не положили бы начало революции. Накопившиеся сбои в системе вывели аппарат из строя, а LOSS оказались не мастерами, а обычными пользователями, их попытки починить город только утянули их в хаос. И естественным образом приходило понимание, что, как только всё встанет на свои места: как только оружие будет в руках воинов, а обличённые в природной человеческой трусости душевные хранители освободятся от вынужденного контроля сломанного подземелья, всё полетит в бездну, чтобы начать перестройку с чистого листа. И останется только молиться, чтобы дожить до дня, когда солнце вновь протянет к Холлаксо свои лучи. Но прежде Хисын помолится за успех Чонсона и за жизни троих спящих. Он смотрел на младших пристально, но не напористо, словно влезал в их мысли украдкой. Смотрел и видел, как Чонвон медленно сбрасывает броню, что растил два с половиной года, как готовится проснуться, и видел, что это даётся ему нелегко, хотя он уже миновал распутье и повернул на Дорогу жизни. Смотря на Сону, видел пожирающую его ложь во имя любви. Он обещал Рики то, чего не сможет исполнить, чтобы облегчить его дорогу к неизбежному. А в глазах младшего — заблуждение. Он считал, что добился своего: обещание Сону, как будто, и было его конечной целью. Старший продолжал ему врать, а Рики продолжал принимать эту ложь, хотя внутри уже ощущал, что всё не закончится так, как он хотел изначально. Личность из реальности разрабатывала план, а подсознание безвольно ему следовало с пеленой перед глазами. Он больше не тянулся к свету, зато тянулся руками под одежду Сону, играя роль в спектакле, которому суждено закончиться пожаром. Рики обязательно вынесет его из огня: вынесет на руках мёртвое тело и, осознав это, вернётся в горящий театр, чтобы тоже задохнуться. Теперь они оба знали это. Пока старшие были заняты обработкой ран, Чонвон собирался с мыслями, чтобы позвать Сону на разговор. В нём он по прежнему чувствовал самую большую эмоциональную безопасность, ему первому хотел сообщить о своём решении. Тихими шагами подошёл к комнате и, облокатившись о дверной косяк, уже родным для Сону проницательным взглядом обратил на себя его внимание. — Сону-хён…пойдём со мной, — позвал полушепотом, переключившись на их особый мурчащий диалект. — М? Сейчас? Сону моментально перешёл на другую частоту, считав, что нужен Чонвону в тот момент, мягко глянул на Рики, убирая свою руку из его ладони, и поднялся, чтобы последовать за Чонвоном. На кухне ещё немного пахло газом и едой — Хисын уже успел разогреть на всех мясную консерву к варёной гречке. Рассеянный свет пробивался через грязные окна, лампу включать не стали, умастились на скрипучих стульях рядышком. Ещё до того, как прозвучали слова, по пути в тёмную кухню, Сону укололо мимолётное чувство, что Чонвон поменялся. Старший вёл за ним внимательный взгляд, предощущая, что говорить им придётся о чем-то сложном. Чтобы собраться окончательно, младший трепал края прожжённой сигаретой дырки на старой клеёнке — занял руки. А лисьи глаза, поглощая скудный свет, бликовали изнутри, внимательные широкие зрачки — как бездна, по которой Чонвон будет очень скучать. — Знаешь… я совсем не помню тот день, когда ты привёл меня домой…совсем ничего, кроме того, как ты посмотрел на меня. — неспешно лились слова, пытаясь обратить в речь такие запутанные ещё мысли, — Как будто знал меня и испугался, как за близкого друга. Хотя видел меня…впервые… — сделал паузу из-за сомнений. Раз они все были как-то связаны друг с другом в реальности, то Чонвон уже предпологал, что и Сону мог, не отдавая себе отчета в этом, узнать его. — Да, но я тогда не думал ни секунды, — отвёл глаза в сторону. Воспоминания непременно стискивали сердце: с того дня слишком многое изменилось, — меня охватил ужас…как будто…как будто я знал, что так быть не должно, что ты никак не должен умереть. — Ужас? — М-м. — утвердительно кивнул, поджимая губы. — А потом за тобой пришёл Джей, и…не знаю, такое странное чувство было… Чонвон склонил голову к плечу, рассматривая, как дрожат длинные ресницы Сону, когда тот выпускает накопленные чувствова наружу тихо, искренне стараясь объяснить их. — Я тогда подумал: «Теперь он в безопасности. Под присмотром своего Ангела. Он точно выживет». А самому вдруг стало страшно холодно изнутри, не знаю, как объяснить… — этот холод будто вернулся к нему в тот момент, и Сону машинально натянул рукава выцветшей кофты на кисти, поджал плечи. — Я понимаю. — успокоил Чонвон. Его глаза всегда говорили вместе с языком или даже больше, поэтому Сону было не скрыться от его пронзительного взора, — Мне Джей кое-что рассказал, пока мы были вдвоём и, кажется, я понимаю, почему ты так чувствовал себя. — Поделишься? — поведя бровями, любопытствовал Сону. А поднятые на собеседника глаза вновь поселили в себе мистический свет. — Да, — слегка скованная улыбка смягчила сосредоточенное выражение лица, — Там наверху, настоящий я прохожу лечение в психоневрологическом диспансере, а Джей — мой лечащий врач… — выдал как есть, ведь это в корне меняло оттенок их взаимоотношений. — Ха-х, серьёзно? — изумился старший и шире распахнул веки. — Пф, да…серьёзно. — смущенно закивал, а верхняя губа поддернулась с одной стороны в ухмылке. — Надо же, а Джей хён не такой уж и святоша, каким может показаться. Ладно разница в возрасте, но влюбиться в своего пациента…парня…да вы все все ред флаги собрали! — в шуточном тоне рассуждал Сону, заставляя Чонвона ежиться от смущения ещё больше. — От кого я это слышу, хён! — спешно перевёл стрелки, не думая задеть, но улыбку с лица старшего в мгновение сдуло. На правду не обижаются, так что, поспешно насупившись, уже через секунду Сону смиренно качнул головой. — Ну и как это объяснит мои чувства в тот день? —Ну…он отказался говорить мне все остальное, но я догадываюсь, что и ты был его пациентом. И… — секундная тишина стёрла с лиц затесавшуюся в разговор лёгкость. — Мы были знакомы? — спросил с опаской. Напряженный голос вырвался из горла вместе с прометнувшейся мыслью, что, если это так, им придётся попрощаться дважды. В обоих мирах. Ровно в тот момент, когда их влажной после подземного тонеля кожи коснётся теплый луч солнца. — Возможно. Это, кажется, многое объясняет… — слегка несмело подтвердил, одновременно считывая эмоцию Сону. А тот сосредоточенно выстраивал в голове взаимосвязи и с каждым взмахом ресниц глаза его становились всё тёмнее. — Выходит, я переживал за тебя, ведь знал, что ты должен вылечиться…а сам? — устремил пристальный взгляд на Чонвона, потому что не хотел оставаться с этой мыслью в одиночестве и надеялся почувствовать ее разделённой на двоих. — Не собирался…? — продолжил осторожно. — Сбежал. — заключил Сону с нотой осуждения в голосе. — Может, не мог иначе? — бесполезная попытка оправдать. — Теперь уже точно не может. Дни не убавить. Один шаг, и тысяча. — безда в душе смотрела на Чонвона через эти огромные зрачки. — Уничтожил себя… — озвучивал то, что давно высечено на стенках грудины ритмом сердца. Словно взглянул на собственную безумную личность со стороны. — Сону, ты спас меня, понимаешь? — потянулся к напряженным рукам и попытался разбить этот лёд во взгляде, дерганными глазами всматриваясь в безду, чтобы достать оттуда родного хёна. — Потому что ты другой, Вон-и, — в ответ смягчился, плавно развеяв колючее облако в мыслях, и сново посмотрел в глаза другу своими медовыми. — и ты всё-таки должен выбраться отсюда… — Да, я решил, что уйду с Джеем. — выдохнул с облегчением, наконец озвучив то, к чему так осторожно подводил. Вышло импульсивно, почти что случайно, но Сону был готов это услышать, тем более, когда вывод пришёл сам собой. — Я хотел сказать тебе первому. Старший понимающе закивал, поджав губы. Осознавал, что Чонвон свернул на правильную для себя тропу, несмотря на все их общие сомнения. — Я буду скучать, но! Не возвращайся сюда.— нежно гладил подушечками пальцев Чонвоновы ладони, а звучал строго, ведь этими словами уже однозначно разделял их дружбу между двумя мирами. — Давай не будем прощаться раньше времени… — Боюсь, потом можем не успеть. — только успел закончить Сону, как по коридору разнёсся раскатистый голос Сонхуна, заставляющий Кима с раздражением закатывать глаза лишь от первой ноты, не важно, что будет озвучено следом: — Эй, подружки-сплетницы, чего вы там шепчетесь? — Говорим о жизни, Сонхун, делимся чувствами. — Ммм, как романтично. Вы поэтому в темноте, или электричество экономите? — Ну, конечно, тебе не понять, у вас с Джейком один секс и войнушки на уме. — Теперь ещё и политика, — уточнил Чонвон, но осуждающий тон, заданный Сону, это не сгладило. — Мы своё уже отстрадали, — пожал плечами и, щелкнув рычажком для включения света, удалился в уборную. Сону дёрганно вздохнул, будто сбрасывая с себя напряжение, и пригнулся к столу, чтобы сократить между ними с Чонвоном расстояние. — А вы с Джей-хёном говорили о чем-то, кроме твоего спасения? — хитрые глаза замигали, любопытствуя. — Ну…— застенчиво отвёл глаза и расплылся в неловкой улыбке, — Вообще-то да. И не только говорили. — О! — Сону сделался довольным, как будто минуту назад не выворачивал душу наизнанку. Чонвон, подавляя неловкость, описал то, что произошло между ними с Джеем прошлым вечером. Их нелепые слёзы от переизбытка эмоций, их спонтанный первый поцелуй и ощущения от прикосновений — совсем других, нежели хлопки по спине или короткие пресные объятия. Сону почти не верил своим ушам, казалось, этот лёд между ними никогда не тронется. Но их отношения в реальности теперь всё объясняли. — Вот, как-то так… — хмыкнул Чонвон в завершении рассказа, сам не до конца веря своим словам. — А вы…? — М? — Вы с Рики после того раза ещё как-то… — Да, — теперь настала очередь Сону неловко отводить глаза. — У нас тоже кое-что было этой ночью, пока мы все не пошли спасать Бомгю. Чонвон ожидающе вглядывался в старшего, пока у того краснели уши от попыток подобрать слова, приемлимые к озвучиванию, чтобы описать это «кое-что». — Ты знаешь: я давно об этом думал, но Рики всё время заводил эту свою лиричную шарманку, — развел руками, закатив глаза, — но в последнее время он стал ощущаться…проще что ли. — Мм, меньше болтовни? — Меньше болтовни и больше действий, — закивал многозначительно. — Но первый шаг всё равно сделал я. Отвел его в дальнюю комнату, поцеловал…ну и там уже всё само собой случилось. — Что? — глупый вопрос с глупым энтузиазмом в глазах. Конечно, он догадался, но немножко надеялся, что Сону накинет больше подробностей. — Ну…мы оба получили свою разрядку, скажем так. — сказал, смотря в потолок, иначе от обалдевшей реакции друга расплавился бы по стулу, как парафиновая свечка. — Вы что, тоже трахались?! — неожиданно ошарашенный голос вырвался в коридор вслед за открытой дверью, а за ним и широко разинутые глаза Сонхуна как два обличающих в преступлении фонаря уставились на младших. — Вот же блять! — несдержанно выкрикнул Сону от окатившего его стыдливого ошеломления, — ты всё ещё тут?! — Хён, ты всё слышал? — Чонвон перепугался не меньше, моментально припоминая, не наговорил ли чего-то странного. — Воу! Ну вы даёте, дети! — специально отыгрывал порицающего взрослого ради этих остекленевших взглядов. — Эй, Хисын хён, знаешь, что за твоей спиной мелкие творят, пока ты им кашу варишь? — голосил на всю квартиру, направляясь в зал. — Эй, СТОЙ! — завопил Сону, сорвавшись с места. Эти уловки на нём безотказно работали. И, хотя всем давно было понятно, что милыми детскими обнимашками их с Рики отношения не обойдутся, зацепиться за откровенную тему и подшутить над младшими — святое дело. Чонвон просеменил через коридор вслед за Сонхуном и Сону, надеясь, что дальше безобидной шутки это не зайдёт — не хотелось, чтобы их личные переживания были обнародованны, несмотря на то, что подобными вещами в группировках иногда делились между строк в формате шуток. — Какое мне дело, — лениво усмехнулся Хисын, оборачивая последний отрезок марли вокруг предплечья Джейка. — А чего они? — заинтересовался Джеюн и сразу пересёкся с настороженным взглядом Рики из темной комнаты. — Сонхун, молчи! — требовал Сону с нахмуренными бровями, дергая старшего за свитер. — О! Ты смотри, что за беспредел, даже хёном не называет! — с тем же наигранным возмущением ткнул пальцем в сторону прицепившегося к нему младшего и по-дедовски закачал головой, цокая языком. — Меня называет, — невозмутимо пожал плечами Хисын. — Сону выглядит обеспокоенным, — подметил Джейк, — кажется, ты самый назойливый хён. Опять издеваешься? — Нет, я серьёзно! Они спетничали вдвоём на кухне. — А ты подслушивал? — Хисын, вздёрнув брови, осуждающе глянул на блондина. — Не всем же мы должны делиться на всеобщее услышанье, — серьёзным тоном добавил Чонвон из-за спины Сону. — Ладно. Оставлю ваши шалости в тайне, — «сжалился» старший и с хитрым прищуром плюхнулся обратно на диван. Его-то «шалость» удалась и растревоженные Сону с Чонвоном продолжили коситься на него с временным недоверием, а Рики и Джейк строили догадки, что за секреты обсуждали покетз наедине. Спустя какое-то время, когда спокойствие ненадолго устаканилось в квартире, затрещал дверной замок, второй, и входная дверь захлопнулась за спиной Джея с особенной таинственностью. — Джей-хё-о-о-н! Как там наши старшие братишки? — Сонхун начал издалека, хотя очень не терпелось узнать, как совет предпочёл действовать в сложившейся ситуации; а если точнее — когда они наконец без жужжания над ухом смогут сравнять с землёй башню и остатки полицейского района. — Здоровее некуда, — саркастичное напоминание о том, что, пока все они живы, ранения не имеют значения: обыденность. — Только Енджун с Бомгю предпочли не появляться на совете…не знаю, выясняли отношения, видимо. Джей прошел в зал, стягивая с лица защитную бандану и серый дырявый свитер. От него, как всегда, ждали вестей, подсказок. Именно подсказок, указания остались в прошлом, он с этим смирился. Рики осторожно поднялся с матраса и проковылял к дивану вместе с Сону — чувство причастности к надвигающимся событиям струной натягивалось в нём, пронзая солнечное сплетение. Вчетвером умастились, сбросив подушки по краям — Хисын с Чонвоном использовали их, чтобы сеть рядом на полу, Джей разместился на стуле напротив, навалившись правым боком на стол и подперев рукой голову. Он смотрел в их ожидающие лица, предвидя пламя, что вот вот зажжется в глазах, нарочно выдерживал паузу, заговорчески ухмыляясь. Медленно и уверенно повёл зажигательным кончиком спички по фосфорной намазке коробка — признание и гордость в урчащем голосе родили первую искру ликования: — Ваша взяла, дети солнца. Не видел надобности тянуть с объяснениями. Им наконец вверили выполнить первый и единственно верный завет LOSS, как первый совет того и хотел бы. И не важно, что Ангелы так до конца и не признали их методы, их силу и влияние: время покажет, кто поистине способен построить чистилище из хаоса. — Взрывчатка наша?! — воскликнул Джейк. — Ах, серьёзно…не прошло и десяти лет! — не изменял своей язвительной натуре Хун. Джей утвердительно кивнул с аккуратной улыбкой. Переглядки засиявших глаз, даже Сонки не постеснялись своей радости, а Чонвон пересёкся взглядом с Хисыном, восхищенный его умением анализировать и предвидеть. Он был рад за старших, страшно переживал за их будущее и в особенности за Сону с Рики, но внутренне отдалял себя от них, теперь специально. Когда победные возгласы стихли, в квартире воцарилась атмосфера таинства. Хисын прижал руки к туловищу, немного высунув их из рукавов вязаного, ужасно скатавшегося кардигана, который грел его лучше всего, и, оставив манжеты болтаться, обхватил себя и поджал плечи — принял наивный вид и избавился от вынужденно приобретённой когда-то серьёзности. Это случалось редко и означало, что он готов пуститься с младшими по волнам героических мечтаний. Тот вечер дал не только повод, но и располагал настроением. — Зна-ачит…пришло время разрабатывать наш бесподобный план беспроигрышного разгрома высших! — Хён, ты тоже будешь участвовать в операциях?! — воодушевился Джейк и пригнулся к коленям, сминая ткань широких джинс, чтобы глянуть на лицо старшего. — Позвольте быть вашим шпионом. — У-у-у, это будет грандиозно! А что TXT сказали? — интересовался у Чонсона Сонхун. — Парни вышли из зала победителями в споре, что тут сказать. Ты же знаешь их чрезмерную напыщенность. — Вполне оправданная вообще-то, — возразил Джейк, дёрнув бровями. Чонсон только смиренно ухмыльнулся, мол «пускай будет по-твоему». На самом деле, все реакции, импульсивные действия, резкие слова, ошибки и упорное неподчинение — всё было оправдано. Джей понимал, что TXT по горло сыты тринадцатью годами миссий, подъёмов и падений, успешных наступлений и откатов до вынужденного бегства. Конечно, он не зря иногда пытался их вразумить, отсудить пыл своей правдой, но дело в том, что для них правдиво разное. И с момента появления в городе он оберегал и сдерживал своих парней, потому что по-другому поступать не мог — не мог потерять их снова. Однако, со временем пришлось принять реальность: он не защитит их всех и не должен этого делать. Должен лишь верить в них и просто быть рядом на всякий случай, пока не покинет город с Чонвоном. Джей гордился ими уже, и верил в их победу над тьмой. Особенно, когда слушал мечтания парней о будущем в качестве младших Ангелов, которые обязательно в скором времени станут устойчивым планом. В тот вечер Чонсон отчетливо увидел, что Сонхун и Джейк всё-таки повзрослели. Пытался вспомнить, когда упустил этот момент, когда они успели приобрести качества, необходимые предводителям революции и по совместительству младшим Ангелам. И Хисын смотрел на них не как на детей, какими они были ещё недавно; Ли слушал их увлечённо, мысли младших откликались в нём и вызывали уважение. — Объединение Ангелов должно вернуть LOSS истиное значение этого имени. — высказывался Сонхун, сдвинув к переносице густые брови. То ли коричневая рубашка в клетку из плотной шерсти, то ли скрещенные у груди руки и вдумчивый голос — что-то заставляло его выглядеть мудрее, чем привыкли воспринемать его товарищи, — Освободители душ! Они были ими восемь лет назад, а мы тогда были их воинами, а не бешеными псами на привязи! Они согласились с нами… — соответственно и с первым Ангельским заветом — только когда подвернулась возможность свалить. Какие ж они освободители? Сложно было не согласиться даже Джею. Теперь Liberators Of Souls скорее беглецы — но не ему судить их за это. Зато его дети солнца, как Ангел полюбил называть парней в своих мыслях, обсудят и обязательно расставят всё по местам: — После взрыва ещё не скоро станет безопасно открыто использовать Дорогу жизни для подопечных спящих, так что ты прав… — согласился Хисын, — В любом случае, состав LOSS скоро полностью обновится и, хотя мы не знаем, что за люди окажутся на их месте и сколько советников войдут в новый состав, нельзя дать им задвинуть нас снова. — Их дело — подопечных вытаскивать, пускай этим и занимаются. Пусть организуют охрану, отряд по контролю дороги и группу защиты спящих. Составят какой-то типо…протокол, по которому будут действовать новые советники, — делился идеями Джеюн, октивно жестикулируя. — Верно. Верно, только…вот что я думаю, — Хисын к тому моменту переместился на второй стул напротив дивана и принял расслабленную позицию, в которой ощущалась уверенность мыслей и контроль над ситуацией, — мы не просто не дадим им себя угнетать, мы возьмём управление в свои руки. Первоочередное, хотя и, возможно, самое сложное — это заполучить стабильный авторитет. Мы станем Ангелами, в конце концов! Мы станем полноценной частью LOSS, а затем и их главой. — Черт! Сумасшествие… — наружу вырывались эмоции Джейка, который ещё не заглядывал в будущее с этой стороны. Да, взорвать башню, организовать людей и расчистить город от развалин и мусора, восстановить электросеть, организовать строительство новых домов, возрадить озеро на месте котлована от взорваной башни и наполнить его водой из реки жизни, а затем объяснить людям, что солнце и блестящая озёрная гладь — есть их спасение: это всё рождало светлые чувства. Благодеяния во имя очищения собственной грешной души и помощи другим людям, это и сделает их младшими Ангелами, но этого мало, чтобы в корне изменить систему. Раз уж они оказались теми, кто готов ее менять, необходимо было взять власть в свои руки. — Да…мы не просто построим новое чистилище, мы проследим за тем, чтобы оно работало. И реализация всех твоих идей, Джейк, будет нашей заботой. — Хисыну явно не хватало закурить, чтобы просмаковать это сладко-горькое предчувствие перемен, руки ощутимо чесались в отсутствии сигареты между пальцев. — Кажется, после взрыва влиять на совет окажется проще, тем более, если Ангелы не станут больше засиживаться в городе до тысячного дня их подопечных и не будут разводить панику. — подметил Сонхун. — Вот-вот. Значит, станем постоянным ядром совета и составим совершенно новый свод правил, в котором главной целью приходящих извне Ангелов будет направление подопечных на дорогу жизни, — объединил их мысли Джейк в более понятную структуру. — Обсудите этот план с Енджуном. Думаю, имеет смысл на раннем этапе разделить усилия, — участливо советовал Джей, — кто-то займётся восстановлением города, а кто-то наведёт порядок в совете и заодно будет контролировать безопасность и, в лучшем случае, относительную секретность Дороги жизни. Нельзя, чтобы спящие хлынули туда волной. Те, у кого есть время могут дождаться восстановления озера… О! Кстати… — спохватился мужчина и тут же направился к коробке со всеми ненужными теперь бумагами, кроме одной. Джей достал тот измятый рисунок озера, воспоминание одного из первородных Ангелов о былом рае под землёй. — Вот… — протянул рисунок Джейку, — видимо, так выглядело озеро раньше. Может, это ещё немного вдохновит вас. Джеюн принял маленький шуршащий листок, и Сонхун примагнитился щекой к его щеке, чтобы тоже взглянуть. — О…всё зелёное… — искренее удивился блондин, — тут раньше росла трава? — Не только. Ангелы рассказывали мне, что были плантации овощей и фруктов, даже несколько ферм. Души здесь не умирали в таком количестве, как теперь. — делился самым важным непосредственно, медленными шагами возвращаясь за стол. — Ангелы… — с трепетом прошептал Джейк, — …неужели, может быть, что город навсегда лишился своих создателей? Если кто-то, кроме Катарины, всё-таки ещё остался, что нам делать? — его обеспокоенные глаза уставились на Джея щенячим взглядом. — А что бы вы сделали? — Ангел не стал давать им быстрый ответ на этот вопрос со своей позиции. Он много общался с первородными, он был обязан им своей жизнью, он видел в них эту святость, которую оказалось так легко надломить. Для современных людей святость — ничто. Идолы, их священные писания больше не контролируют мир. На поверхности абсурдность, усреднение, обесценивание — новые стандарты, первородные Ангелы больше не станут святыней и под землёй. Он бы позволил им учредить храм и принимать в нём души, нуждающиеся в опоре на веру. Задумчивая тишина заполнила комнату, а Джей читал отношение парней к Ангелам по глазам. Увы, они уже не из тех, кто будет поклоняться растоптанной святыне, но Чонсон искренне верил, что бережно сохранят то, что от нее осталось. Джейк высказался первым: — Я бы послушал их советы. Всё-таки мы почти не знаем устройство чистилища. Может, включить их в состав совета, типо «духовенство», — звучал с какой-то осторожностью, ведь так или иначе уважал первородных, но, конечно, не допускал вариант возвращения к устоям, которые были в подземелье десятки лет назад. — Я бы не дёргал их, пускай занимаются, чем считают нужным, мы должны только обеспечить им защиту и комфорт. — Сонхун не был склонен возвышать создателей города, и особенно его отвращала их преувеличенная гуманность, которая и стала первопричиной всех катаклизмов, — В совете и без духовенства разногласий будет хватать, я уверен. — А если они решат, что должны быть частью власти? Нужно точно установить контакт с ними и баланс интересов. — Лишние опасения, Джейк-и, — успокоил Джей и решил дать ещё немного подсказок, — Ангелы никогда не были властью. Скорее воспитателями, педагогами, только для всех возрастов. Если вы найдете ещё кого-то из них, позвольте выполнять своё предназначение — это будет верным решением. — Значит, мы так и поступим. — подключился Хисын, — позволим голубоглазым миротворцам нести свет в общество. Приглушенные голоса продолжили витать в комнате, а Джей задумался на минуту, отведя глаза, и всё-таки позволил себе принять роль наставника ещё ненадолго. Холлаксо был его второй реальностью, темницей его души: несуществующее место, которое отобрало у него не одного человека и узников которого он слишком много видел каждый день, поэтому просил своих воинов сделать то, что сам уже не закончит, то, что якорем ужерживает его на мёртвой точке в попытках остановить суицид. Напряженный голос вырвался из горла словно скрежет металла по стеклу. — И не забывайте самое главное: эпоха ада для Холлаксо должна закончиться. Я знаю, как было до великого сожжения, только со слов Ангелов, но… — глубокий вдох, окунающий в воспоминания, — но я знаю, чего сам не хотел бы ощутить никогда и не пожелаю никому больше испытать. Вы сами не помните этого ощущения, но представьте: ты выживаешь каждый день в реальности, психика не справляется с напряжением, отравляющее желание покончить с этим переносит во сны, которые не позволяют отключиться от этого выживания, подсознание вынуждено продолжать изнуряющую борьбу в городе-хаосе, где все травмы, переживания и страхи — это мерзкое, искаженное и абсурдное отражение реальности. Вместо перезагрузки мозга — повторяющиеся кошмары. Так вот, попадание подсознания в этот город должно стать для душ исцеляющим, насколько это возможно. Сгущающиеся эмоции или открытость Джея, наконец-то получившая свободу в последние полтора месяца, а может всё вместе составило почву, на которой проросла эмпатия ДжейкХунов. Она всегда была в них — сухое зёрнышко — слова и связывающие парней чувства оживили его. Они избавились от привычки прятать глаза от диалога взглядов, смотрели тогда на Чонсона особенно преданно и тепло. — Обязательно, — мягким тоном пролепетал Джейк. — Есть, капитан! — оттенил его Сонхунов энергичный голос. — Будет сделано, — изящно добавил Ли, но Чонсон слышал в его голосе и видел в глазах правдивые мысли: «Всё, что угодно, ради тебя». Они звучали по-разному, но каждый искренне, и Джей почувствовал этот отклик в самом сердце. От него по телу растеклось горячими струями осеняющее чувство. — Теперь я знаю, что вы все ушли не зря. — В ту минуту он преодолел барьер реальностей, впустив сознание в быстрой фазе сна в энергетическое поле города. Оно говорило в проекции Чонсона по ту сторону жизни, и от того он звучал иначе, чем обычно, и даже иначе, чем в момент признания в ошибках: теперь с принятием. Глаза начинали мокнуть, и Джей сжимал ладони в кулаки, но не противился этим слезам, они лишь заставили его глаза поблёскивать синими отсветами от окна напротив, но так и не сорвались с век. — Из жизни…ушли? — робко уточнил Джейк. — Угу, — утвердительно промычал в ответ, качнув головой. Пожалуй, это умозаключение и стало для Чонсона первым реальным шагом к прощанию с прошлым, к освобождению от груза сожалений. Может, иначе на самом деле быть не могло и не должно было. Может, никто, кроме них — молодых душ, перенасыщенных болью, но и силой для борьбы за ещё один шанс на жизнь — никто не смог бы погнуть решетки на окнах общей темницы из неугомонного, пламенеющего желания выжить и попытаться совладать с реальностью ещё раз. Он столько лет жалел об их смерти, столько лет винил себя самого в слабости, но, может, их и его страдания должны прекратить муки тысяч других, — тогда жалеть не о чем. У каждой души в мире своя миссия, и они со своей справятся во что бы то ни стало. И только два спящих, задетые переферическим зрением Джея, разили токсичным излучением. Ещё один шаг, который предстоит сделать Ангелу — объяснить себе собственную невиновность в трагичеких судьбах этих двоих, что впивались тогда в него колючими взглядами. Он был убеждён в том, что мог и должен был не допустить их попадание в Холлаксо, но в тот момент и в отношении них его мысли поменялись. В случае с Сону, он действовал по медицинским протоколам, но так и не докопался до искреннего желания вылечиться. Тот уничтожал себя изнутри и приходил за подтверждением диагноза, которым легко можно будет оправдать чудовищный замысел; а Рики оказался не просто влюблён, а зависим. Два одиноких сердца слились в единое целое, где собсвенная часть не имеет значения без второй. Доктор Пак перебирал варианты того, как мог бы поступить, много раз, но так и не нашёл тот, что привёл бы к желанному исходу. Вероятно, его не существует вовсе, а Сону и Рики стали финальным рубежом его войны с собственными паразитирующими идеями. Джей же ещё не позволял себе смело причислять их к предречённым освободителям города, оставляя надежду на чудо тлеть где-то на дне подсознания. Потому тем вечером игнорировал их зеркальную схожесть со старшими и не обращал свои напутствия в их адрес. Однако некоторые мысли звучат электро-импульсами поперёк громких слов: Сону всё время разговора молчал, хотя ему было что ответить, и он хотел, чтобы его место в обсуждаемом будущем тоже учитывали, но насильно затыкал себя, чтобы не пошатнуть равновесие между ним и Рики, не зная, что тем временем младший стихийно подключался к сценарию победы, о котором мечтать не должен. Но не признается же, чтобы не сорвать спектакль раньше времени. А вот Чонвон — его Чонвон — штопал дырявое сердце лучами своих преданных кошачьих глаз. Он ещё не закончил борьбу со своими страхами и убеждениями, он ещё не отпустил революцию и город окончательно — на это уйдёт не малое время; но уже понимал, зачем должен отказаться от войны, перетерпеть чувство собственной слабости. Чтобы не позволить своему сознанию погубить телесную оболочку в верхнем мире, чтобы прекратить жить снами. Пускай он забудет всё, через что прошёл вместе со своей командой, но ни за что не станет обрекать Джея на страдания собственной смертью, — так он себе пообещал, — и с того момента энергией бессознательного будет искажать пространство и время субъективной реальности, идя наперекор силам и законам города, будет рушить иллюзию, построенную его мозгом, чтобы непременно выжить. — У вас всё получится… — его умиротворённый голос вдруг разрядил фоновое напряжение. Товарищи одномоментно обратили на него глаза: удивлённые, осмысляющие, приверженные. — Я уверен в этом. — Чонвон… — прошептал Ли с придыханием. Травмирующая радость — он ещё не прощался, но уже покидал строй. И от осознанности в его голосе, старшему кольнуло сердце. — Я должен оставить революцию на вас… — извинение соседствовало в его тоне с решимостью. Теперь и Чонвону пора было делать выбор, о котором он будет мешать жалеть. — Ты должен жить, Чонвон. — тут же исправил Джеюн, взглянув на него по-братски трепетно, — Мы понимаем…теперь. Джей только проморгался от остатков выступивших слёз, и опять нос щекотало, а сердце разгонялось от сентиментальных чувств. Чонвон говорил об отходе от дел с сожалением, но старшие смотрели на него гордо и принимающе. С самого начала они понимали, что тот не должен достигнуть своей тысячи дней и должен выжить, последовав за своим Ангелом. При этом не могли не уважать его героизм и стремление сломать систему, приговорившую душу к исчезновению, отчасти ровнялись на его неотступность в личной войне за свет. И, как бы ни было тяжело расставаться, они искренне ждали его освобождения. — Но ты всё ещё один из нас, Чонвон. — уверил его Сонхун. — И даже, если не убьёшь высших своими руками, навсегда останешься одним из революционеров солнца! — он уронил ему на плечо тяжелую ладонь, потряс так, что расслабленный корпус Чонвона пошел волной, а на лице расплылась широкая, хотя и чуть робкая улыбка. Самые тяжёлые опасения развеялись, парень увидел: старшие не думают, что он их бросает, и не презирают за бегство. Но сквозь их поддерживающие улыбки пробивались искры печали: всё начинало рассыпаться. Начиналось строительство их новой реальности. Сону смотрел на Чонвона с упоением и толикой зависти. Пытался вспомнить, когда остановился его счётчик, вместе с которым он похоронил надежду. Это случилось за несколько дней до появления Рики в подземелье. Как безжалостна в своей иронии судьба… Однако некоторые бывают к ней ещё безжалостней. Джейк, сев в пол оборота к СонКи, взглянул на парочку с осторожностью, те сидели зажатые в напряжении, которого сами не замечали. — И вы… Сону, Рики… Вы ведь тоже уйдёте? — этот же вопрос прозвучал с разоблачающей неуверенностью: они говорили о том, что вместе выберутся к солнцу, но не вели себя так, как будто на самом деле собираются это сделать. Волей не волей, команда это чувствовала. СонКи и сами ощущали изменения, о которых вслух говорить было неуместно. Вот когда их театр загорится, придумывать объяснения не придётся, ведь можно будет скинуть свои решения на судьбу злодейку. Так удобно. — К-конечно. — не думая, ответил Рики, чуть запнувшись от неожиданности вопроса. Он прижимался всей левой частью тела к Сону, от которого исходил уже привычный покалывающий ток, как будто половину его тела засунули в морозилку. — Конечно, мы уйдём все вместе, — без колебаний вторил Сону со своей слащавой полуулыбкой. Он вовсе не врал, говоря это, но ноты фальши оказались чересчур очевидны, и у старших не нашлось для них таких же слов поддержки, как те, что они адресовали Чонвону, поэтому разговор, миновав заминку, откатился к обсуждению плана подрыва башни. «Думаешь, они смогут вернуться вместе?» — вспомнил Джей вопрос Хисына, на который теперь имел ответ. — Я по-прежнему не знаю, смогут они спастись, или умрут, но знаю, что то или другое сделают вместе. — пиля тяжелым взглядом скрипучий стол, на который облокачивался всем весом, внезапно выплюнул мысль Джей. Они с Хисыном были на кухне вдвоём, как в ту ночь, когда Ли задал свой вопрос. Он, бросив бессмысленную уборку кухни, повернулся к Ангелу лицом, а спиной к окну, от чего уставшие и задумчивые глаза его оказались скрыты тенью, и только в очертаниях замершей фигуры на фоне дымного света Джей считал его внимание. У обоих напросилось сравнение Сону и Рики с ними самими, но, конечно, никем оно не было озвучено напрямую. — У них тоже крылья есть. Свои. — голос Хисына показался Джею проповедническим, потусторонним, как будто через него к Ангелу обращалась сама вселенная. Так тихо и неявно, между строк путалась с неосязаемой энергией его души. И лицо Хисына расплывалось в глазах из-за темноты и повисших на лбу черных прядей его челки. Джей хрипло усмехнулся, чем вызвал резь в груди, и делая следующий шаг на пути к освобождению, обратился к вселенной в своих терзаниях. — Вопрос только в том, смогут ли они взлететь, или разобьются, потому что крылья лишь метафора? — Не обесценивай. Не в этой, так в другой жизни они обязательно вспорхнут и поднимутся со дна, — но ответил ему Хисын своим мелодичным голосом. И Джей был ему за это благодарен. Вселенная ни за что не ответила бы на вопрос о будущем, зато Хисын всегда отвечал ему и отвечал исключительно честно, так что Джею уже не нужен был ответ вселенной — слова Хисына он сделает единственно истиным ответом в своей личной реальности.

***

В то же время сами виновники беспокойства Чонсона пытались избавиться от вяжущего послевкусия разговора в гостиной. Рики слишком отчётливо начинал чувствовать не приближение свободы, а приближение своей смерти, хотя до тысячного дня на его счётчике было ещё достаточно далеко, и почему-то это его совершенно не пугало. Чувствовал, что Рики из реальности не даст ему покинуть город, что паразитирующая лоза обвила своими стеблями его голову, и разум в терминальной стадии заболевания взял контроль над подсознанием. Он тоже стал марионеткой безумия — потому то город стал казаться таким родным, — но сворачивать с пути не думал, хотя двигала им уже не собственная воля, а программа запущенная сформированным планом его материальной версии.

I fear the end is getting close

Can you hold me…

Рики долго смотрел на почти чёрное небо — гранитный потолок их подземной гробницы, потом перевернулся на другой бок, шурша жесткой простынёй, и положил голову на колени Сону, который сидел прижавшись лопатками к стене, с подушкой под поясницей. Он штопал любимые простреленные джинсы, не придавая значения неотстиравшемуся кровавому пятну, и ненадолго остановился, наслаждаясь тихой и такой обволакивающей нежностью младшего. Он словно большой дикий кот, становящийся бархатными котёнком лишь для одного, обхватил его оголённые ноги, исполосованные шрамами, и прильнул щекой к бедру.

Times ticking but it’s moving slow

Sick of floating…

Сону так сильно не хотел верить, что скоро это всё может закончиться, что сердце дёргалось в отчаянных и глупых надеждах, которые он не хотел произносить даже в своих мыслях. Ему до истерики надоело висеть на волоске от смерти, сохраняя лживый оптимизм к спасению. Когда надежду возрождают насильно и искусственно, ее несбыточность ударяет ещё больнее.

And there’s so much

That I don’t remember

I blocked out the last life

Probably for the better…

— Рики… — М? — Ты помнишь тот день, когда попал сюда? — обратно сосредоточился на нитке с иголкой, стараясь звучать непосредственно. Рики бесцельно сминал в пальцах и оттягивал край широкой домашней футболки, в которой Сону тонул, напрягая память. Но та, как на зло, подсовывала фальшивые воспоминания. — Честно говоря, не особо. Наверное, мне было страшно… Я был беспомощный и жалкий. — Наверное? Не помнишь, что чувствовал тогда? — Кажется, это было не меньше года назад. — Но на твоём счетчике всего 66…67 дней, — цыфры сменились на глазах у Сону. — Я как будто прожил другую жизнь за эти 66 дней. И того меня, которому повезло быть найденым тобой в первые десять минут, больше нет. — Повезло ли… Я обрёк тебя на страдания. — Ты сделал это давно и не в этой жизни. — Рики вытянул у Сону из рук джинсы, чтобы взглянуть ему в глаза. — Но я ни о чём не жалею.

I’m sorry but I’m losing hope

But you know me

If it takes two to live

Would you let me die?

☆