В красках осени

Акаши собирается только к вечеру: полностью одетый, он спускается на первый этаж. Также одетый Фурихата спускается за ним. — М-может, приготовить ужин?.. — Всё в порядке, ты устал, лучше закажи доставку. Не то что бы Фурихате сейчас хотелось его меньше — просто воли чуть-чуть прибавилось. — Спасибо тебе, Сей. Акаши оборачивается и слегка улыбается. Касаться не решается, сам понимает: одно лишнее движение, и они сделают это и на лестнице. — У меня тоже был гон. Поэтому, мне тоже стоит поблагодарить тебя. Фурихата слегка розовеет и невольно делает шаг ближе. Рука тянется к его, и страх ошибки исчезает напрочь. Акаши, предвкушая это, никак не противится. Сердце в бешеном ритме разрывается от ожидания. Но неожиданно раздается рингтон, отрезвляющий омегу. Он резко оборачивается в поисках телефона, как в поисках спасательного круга: ещё бы чуть-чуть, и он бы уже не смог отпустить Акаши. Альфа хмурится, сжимая кулак. Фурихата отвечает на звонок, что-то сипло произносит в трубку и заканчивает разговор. — С работы, — отвечает на немой вопрос омега, оборачиваясь, но не подходя ближе, — Спросили, выйду ли я завтра. — Ясно. На миг возникает тишина, и приблизиться уже хочет Акаши, но, видя Фурихату, слегка напуганного и приросшего к своему месту, понимает, что это не имеет смысла. — Ещё раз спасибо, Коки, — слегка улыбается он. — И тебе, Сей, — отвечает такой же улыбкой Фурихата. Какое-то время они продолжают смотреть друг на друга. Но Акаши лениво нащупывает ручку двери и прощается. Как только слышится хлопок двери, Фурихата находит опору и садится, скрывая лицо в ладонях. Должно стать легче, потому что течка уже позади. Только Фурихате, почему-то, так не кажется. *** Озэму пьёт сок, пока Такаши чистит туфли, а Такао собирает им бенто. Мидорима листает новостную ленту и планирует день. — Кстати, забываю спросить, — начал Такао, упаковав контейнеры, — Как тебе твоя школа? — Неплохо, — улыбнулся Озэму, — Правда, больше контрольных, чем в прежней… — Контрольные! — сказал Такао и быстро выбежал из кухни. Мидорима слегка улыбнулся, сделав глоток кофе. — Я готов, — Такаши зашёл на кухню и сложил свой контейнер в сумку. — Я думаю, я тоже, — сказал Озэму и положил свой бенто. — Я тоже, я нашел контрольные! — крикнул Такао. — А я допил кофе, — осушил бокал Мидорима и вышел во двор. Все погрузились в машину. Первым вышел Такаши, получив поцелуй от Такао в лоб и пожелание удачи от Озэму, отчего альфа слегка покраснел. Вторым высадки ждал Такао, в нетерпении ерзая на месте. — Как же я скучал по Коки! — улыбался омега, предвкушая их встречу, — Всего неделя, а словно месяц. Мидорима снова слегка улыбается, глядя на счастливого супруга. — Не смущай его сильно. — Постараюсь, — оставляет лёгкий поцелуй на губах и не забывает поцеловать Озэму в лоб. — Папе привет! — кричит напоследок подросток, получая в ответ палец вверх. Дорога проходит в тишине, не считая прогноза погоды по радио. Но Мидорима делает его ещё тише и смотрит на заднее сиденье. — Озэму. Омега оборачивается, а Мидорима, немного подумав, продолжает. — Не волнуйся за своих родителей, — подросток немного смутился: дядя Шин, говорящий подобные вещи, это как минимум непривычно, — Если честно, их развод тоже на какое-то время выбил меня из колеи. Машина останавливается в пробке. — Брак Акаши и Фурихаты всегда был для меня незыблимым, и таким же надёжным, как и мой. Признаться, мне все ещё стыдно за то, что я не смог помочь им как друг. Озэму смущённо хлопает глазами. — Но правда в том, что это не сыграло бы своей роли. Твои родители проходят через то, через что я проходил перед тем, как вступить в брак — поиск себя, — он задумчиво оглянул кольцо на пальце, прикрыв глаза, — На самом деле, это непрерывный процесс, но в какой-то момент тебе становится достаточно того, что у тебя есть. Твоим родителям просто необходимо пройти через это заново. Омега кивнул. — Я не знаю, чем закончится этот поиск, но в прошлый раз он привёл их друг к другу, — Мидорима слегка улыбнулся, — Есть вещи, к которым со временем возвращаешься, и любовь — одна из них. Также и их любовь ждёт, когда они найдут то, на чём они хотят остановится. Мидорима обернулся, и, получив смущенный кивок, слегка приподнял уголки губ, вернувшись к дороге. Озэму улыбнулся. — Спасибо большое, дядя Шин. Мидорима сделал радио чуть громче. Остаток дороги прошёл в тишине. *** Как только наступает перерыв, Такао бежит в учительскую, едва не сбивая маленьких с ног: врываясь подобно урагану, он вызывает у старших недолгое негодование, а у младших, — которые забирали журнал, — улыбку. Фурихата улыбается и подходит к другу быстрым шагом, тем временем как Такао чуть ли не прыгает на него. Некоторые учителя, негромко фыркнув, предпочли сменить локацию для отдыха. — Как же я скучал по тебе, — прижимается своей щекой к его. — Задушишь ведь, — улыбнулся Фурихата, хотя обнимал друга также сильно. Такао отпустил его, и, поставив чайник, улыбнулся. — Мне кажется, ты немного поправился. — Э?.. За неделю-то? — Почему нет? Выглядишь в любом случае свежее, — подмигнул Такао, вогнав Фурихату в краску. — Спасибо. Чайник вскипел, и Такао заварил им чай. Фурихата достал свои булочки, что вчера от стресса приготовил больше. — Вот это да, — облизнулся Такао. — Твои любимые, с мясом, — улыбнулся Фурихата. — Ты меня прямо балуешь. Такао откусил огромную часть булки. Ожидая, что друг начнёт разговор сам, но омега не оправдал его ожиданий. — Ну… как себя чувствуешь? Фурихата с грустью улыбнулся. — Если бы мне не позвонили с работы, наверное, мы бы снова сошлись. Булка зависла на полпути. Такао приподнял бровь, слегка наклонив голову. Фурихата хихикнул. — Отпустить его было очень сложно, и теперь я понимаю, что, на самом деле и не отпускал по-настоящему. Он выдохнул. Такао, откусив приличный кусок, с интересом слушал. — Когда я ушёл, я даже не думал о том, что личная жизнь может идти… по-другому, — он покраснел и закрыл глаза, — И… м… Ему стало некомфортно, но Такао понимал, что высказаться ему необходимо, потому и не просил останавливаться. — Я… я просто подумал… что он мог провести гон с кем-то другим… и… быть с кем-то другим… Он спрятал лицо в ладонях. — Я же… да, я был зол, когда уходил, но только сейчас понимаю, что просто ждал его, нежели по-настоящему начинал сначала. Казу, я… Он слегка приспустил ладони, показав глаза. Всё лицо буквально пылало красным. — Я всё ещё люблю его. Такао прожевал булку и сделал глоток кофе. — Я так понимаю, проблема только в том, что ты боишься, что всё вернётся в причину развода? Фурихата кивнул. — Мне… вправду хорошо сейчас. Я люблю свою жизнь и время, которое теперь трачу на себя и свои хобби, но… в эти моменты я не думал о своей личной жизни, и словно автоматически опускал тот факт, что у Сея все может идти по-другому… Он прикрыл глаза. — Пока он одевался… я думал над тем, что кто -то, с кем он мог провести гон, мог смотреть на него также, как и я и, самое ужасное, сам Сей мог смотреть на этого кого-то также… Омега вздрогнул. Такао взял его за руки, крепко сжав ладони. — Он ведь тоже любит тебя, ты знаешь. Фурихата, сжав губы, кивнул. По щеке прошлась слеза, которую Такао поспешил вытереть. — Я просто… запутался. Я тоже хочу вернуться… но не хочу. Но… отпускать его тоже не хочу. — Вы такие очаровательные дурачки, — улыбается Такао, вызвав у Фурихаты недоуменный взгляд. Омега же вытирает влагу с его щёк, — Проблемы ещё нет, а уже готовы рвать и метать. Фурихата улыбается, невольно прижимаясь щекой к ладони Такао. — Знаешь же, что он тоже готов ждать. К тому же, в тебе всё ещё может говорить едва окончившаяся течка. Он кивнул, всхлипнув. — Я… да, скорее всего, — Фурихата улыбнулся, — Чтобы я делал без тебя. Такао улыбнулся в ответ. — Ну, если хочешь вернуть должок, можешь помочь устроить вечеринку. — Вечеринку? — Угу. А, — спохватился Такао и улыбнулся, — Вы ведь с Сейджуро ещё не в курсе… Фурихата хлопает глазами, на что Такао прыснул в кулак. — Ну… в общем, мы с Шин-чаном ждём второго ребёнка, — Такао инстинктивно положил руку на живот. Фурихата раскрыл глаза, а после широко улыбнулся, подскочив к другу и крепко обняв. Радость заполнила сознание и вытеснила всю тревогу, что сковывала до этого. Ничего не имеет смысла, когда на свете происходят такие чудеса, а особенно — с самыми близкими людьми. Фурихата снова заплакал. — Я… я так счастлив… вы, как никто заслужили это… — Ну, перестань, а то я тоже разревусь, — улыбнулся Такао, прижавшись к Фурихате. — П-прости, — сказал он, вытерев слёзы. Такао снова улыбнулся, закрыв глаза. На сердце стало ещё радостнее и спокойнее. *** Озэму закончил пробежку и начал подтягивания на турнике. Аомине лениво крутил мяч на пальце, попеременно закидывая его в кольцо. Он склоняет голову на бок, наблюдая за тем, как омега, заканчивая, чему-то улыбается. И невольно улыбается сам. — Выглядишь даже лучше, чем вчера. Омега спрыгивает и, вытирая пот, улыбается шире. — Сегодня увижу папу… пока был у Мидорим, понял, как сильно скучаю по своим родителям. Аомине чешет ухо, неловко глядя на горизонт. Его родители уже давно живут своей жизнью, и он очень рад, да и собственные проблемы не дают вспомнить о своих стариках. — Знаете, Аомине-сан… я смотрю на людей, которые любят друг друга и, мне кажется, только сейчас начинаю потихоньку понимать, что такое любовь… Альфа на секунду контроль над мячом теряет, но виду не подаёт и продолжает сидеть с невозмутимым лицом. — И что же? Озэму улыбается и поднимает взгляд на небо. В голову приходит Эйдзе с Тоей, смущающийся Шима, спешащая к Ханаваре Аяко, и дядя Казу с дядей Шином, что смотрят друг на друга… необъяснимо, но так, что становится понятно, как сильно они любят. А также поцелуй родителей, который он прервал. — То, что всегда вызывает внутри тепло и радость. Аомине усмехается. Конечно, в возрасте Озэму не стоит ожидать другого ответа. Потому что любовь куда сложнее и непонятнее, и… И Озэму улыбается, смотря на него. — Я упрощаю, но… в целом, мне кажется, что это самое главное. Грудная клетка Аомине сейчас с омегой не соглашается: от этого взгляда, полного радости и тепла, всё внутри разрывается. От радости и тепла. Аомине ничего не отвечает, предпочитая перевести взгляд на мяч и бросить его в корзину. — Приседания, семьдесят раз. Тихий вздох, и начинается счёт. Один-два-три-четыре… а сердце все ещё бьётся сильнее. Аомине хочется словно уязвленному ребёнку убежать от таких разговоров подальше, забиться под одеяло. А под этим одеялом вспоминать этот взгляд, этот разговор и его улыбку. — Сорок один, сорок два, — дыхание начинает сбиваться. Какая-то часть, которая всё ещё скрывается и ноет тупой болью, одно это слово разрывает в клочья. Нет-нет-нет, никакой любви, ничего того, что из неё вытекает, ничего того, что однажды заставило бросить то, ради чего стоило столько работать… — Пятьдесят три, пятьдесят четыре… Но другая, которая не придаёт слову ни того негатива, что закрепился в течение нескольких лет, ни того пустого пафоса, подаренного медиа, видит самый простой и слишком индивидуальный ответ. — Шестьдесят пять, шестьдесят шесть… Аомине оборачивается, глядя на едва дышащего омегу. — Семьдесят! Он кидается на скамейку и разом осушает бутылку воды. — Аомине-сан, — когда дыхание более менее приходит в норму, спрашивает Озэму, — А что такое любовь для вас? Озэму продолжает пить воду, глядя на тренера. Аомине же просто смотрит, обдумывает, не отрывая взгляда и не меняя выражение лица: на мгновение омеге становится не по себе от того, как неотрывно смотрит альфа. Потому что ответ для него слишком прост и слишком индивидуален. Любовь — это Озэму. Смех, улыбка, слезы, голос, запах, касания, мысли, эмоции и чувства. Всё, что каким-то образом относится к нему. Аомине закрывает глаза, прислушивается к сердечному ритму и улыбается. — Любовь — это покой. Озэму хлопает глазами, но, принимая слова тренера и складывая их в общую картину, улыбается и кивает. — На сегодня всё, отдыхай, — произносит Аомине, складывая руки в карманы и глядя куда-то за облака. Омега хочет спросить, не сыграют ли они сегодня, но вид Аомине говорит сам за себя. Озэму берет сумку, и, чувствуя необходимость что-то сказать, смотрит на фигуру альфы. Слова мельтешат на языке, но Озэму их не может найти, не осознает и, тихо прощаясь, уходит. Странное чувство недосказанности осадком выпадает в душу. *** Фурихата выдыхает и кладёт глиняную лошадь в печь. Если он правильно помнит, то Юкимару по фоткам и воспоминаниям выглядела именно так. Взяв телефон, он слегка улыбнулся, набрав номер брата. За всю течку от него не было ни одного пропущенного — это радует и настораживает. Раздаются гудки, а после — голос брата. Правда, очень вымученный. — Коки? Всё в порядке? — сонно спрашивает он — Да… я разбудил? — Нет… — послышался наглый зевок, — Совсем нет. Коки закатывает глаза и улыбается. Как бы Кё не устал, он всегда готов был поговорить с родными и близкими. — Прости… ты просто ни разу не позвонил за неделю во время течки… вот я и забеспо… — Что? Течки? — Кё сразу оживился, — Но она же должна быть у тебя только через две недели! Коки хмурится. — Только не говори, что ведёшь календарь моих циклов. В трубке повисло молчание. — Кё, фу! — Что? Я ведь должен оправдывать звание братолюба, — усмехается он, но устало, — Подожди… с кем ты провёл эту течку? — Ни с кем… Тишина. — Коки… — Можно подумать, вокруг моего дома не ходят твои люди! — фыркнул Фурихата, — И сам же знаешь, что с Сеем! Хоть Фурихата и не видел, но был уверен, что брат сморщился. — Ну… мои люди мне понадобились на этой неделе… надеюсь, ты не слишком обидешься, — ответил он. — Э?.. Кё вдруг спохватился, вспомнив что-то важное. — Прости… я совсем забыл… точнее… я прислал в общую группу, но забыл, что она почти у всех на беззвучном… — Так что случилось? — Во вторник, пока перебирал бумаги, мне позвонили и сказали, что Шия рожает… и я, обеспокоевшись… — Запаниковав, — улыбнулся Фурихата. — Или так, — обиженно хмыкнул Кё, — Сказал своим людям, чтобы они все позаботились о Шие, ну и сам стремглав помчался в роддом. Забегаю в тот момент, когда ребёнок уже почти вылез, — Фурихата невольно хихикнул, — И даю Шие сжать мою руку… о чем, кстати, всё ещё жалею… а потом, нам дали этот маленький-маленький свёрточек, и я смотрел в эти маленькие-маленькие глазки, и не мог поверить, что стал отцом, что это мой ребёнок… — Кё невольно всхлипнул. Фурихата, улыбаясь, тоже вытер слёзы. — Это так прекрасно… крики, подгузники, крики сильно выматывают, ничего не оставляют внутри, но один этот момент… Омега понимает эти чувства, и эту необходимость высказаться. Наверняка это уже слышал весь отдел Кё по несколько раз, но эмоции навсегда останутся столь же неистощаемыми. -… наверное, мне всё ещё не верится… Кё всхлипывает. Фурихата улыбается и позволяет себе добрый смешок. — Кё. — Д-да?.. — Ты станешь прекрасным отцом. Кё расплакался сильнее, начав благодарностью и закончив кучей дел относительно ребёнка, даже тех, до которых было далеко: садик, школа, университет, разговоры о течке. Фурихата, не прерывая брата, внимательно слушал, вспоминая слёзы Сея, когда он впервые взял Озэму на руки, как говорил, что исполнит любое желание сына и как тихо разговаривал с ним, думая, что никто не слышит. — …А когда она влюбится?.. Если это будет какой-нибудь придурок… Фурихата улыбается, и Кё, словно чувствуя это, заканчивает. — Ты тоже это чувствовал? — Я не смотрел так далеко, — улыбнулся он, — А вот Сей — да. Вы с ним похожи больше, чем вы думаете. Раздалось демонстративное фырканье. Фурихата засмеялся. — Всё будет хорошо. Если что-то понадобится, всегда можешь позвонить… и не нервничай сильно. Это лишь кажется сложным, скоро привыкнете… — Хорошо… спасибо, Коки. — Шие привет. И моей племяшке… — Фумико. — Фумико, — улыбнулся Фурихата, — Прекрасное имя. Обязательно заскочу к вам на днях. — Спасибо, Коки. Озэму привет. Фурихата отключает телефон и вытаскивает глиняную лошадь из духовки, понимая, что брат так ничего и не сказал о течке. Он вспоминает маленького Озэму, который быстро засыпал на руках, обожал, когда они с Сеем разговаривали с ним, любил, когда ему делали массаж стоп и плакал, если кто-то не улыбался ему в ответ. Счастливый Кё, беременный Такао, и самому Фурихате хотелось бы, если честно, пройти через это снова. Он с грустью улыбается. Поскорее бы отойти от течки. Из оцепенения его вырывает звонок в дверь. Он открывает замок и его едва не сбивает с ног Озэму, крепко обнимая. — Папа! — Озэму целует его в щеку, — Я так скучал по тебе! — И я, сынок! — улыбается Фурихата и целует его в лоб, крепко прижимая к себе. Омега ведёт носом, ощущая запах отца. Он улыбается и вспоминает время, когда родители, встречая его, немного смущались, но, соскучавшись, накрывали стол и спрашивали, что нового случилось за неделю. — Ты снова сделал какую-то фигурку? — отрывается от отца Озэму и бежит на кухню. — Да… — следует за ним Фурихата, — Это Юкимару, любимая лошадь твоего отца… ты её, наверное, не помнишь, она умерла, когда ты был совсем ребёнком. — Очень красиво, — улыбнулся омега, — Значит, ты её сделал для папы? Фурихата краснеет. — Эм… да… — Ясно, — лукаво улыбается Озэму. — Кстати, — решает перевести тему смущенный Фурихата, — Поздравляю тебя с рождением сестрёнки! У дяди Кё и Шии во вторник родилась дочка! — Вау! Здорово! — Садись, я испёк твои любимые булочки. Озэму радостно садится за стол. Фурихата заваривает чай и греет булочки. — Как тебе неделя у Мидорим? — Отлично! Я и забыл, как с ними весело. Фурихата накрыл на стол и улыбнулся. — И… они начали танцевать, и я видел, как дядя Шин и дядя Казу смотрят друг на друга… и, кажется, только в этот момент я осознал, что они любят друг друга, — Озэму сделал глоток чая, — Просто… до этого я не замечал этого… а сейчас это кажется чем-то… невероятным. Озэму покраснел, вспомнив лёгкую улыбку Аомине. — Прости… просто… после слов Аомине-сана, я вдруг понял, скольких вещей не замечал… «И ваш развод в том числе» — с грустью улыбнулся Озэму. — Это здорово, — Фурихата взял его руку, — Знаешь, мне кажется, мы все иногда слишком сильно погружаемся во что-то, не замечая многих вещей, — он оглянулся на армию кружек, созданных им всего за три месяца, — Хорошо, что есть люди, напоминающие нам об этом. Озэму прижал ладонь отца к щеке, улыбнувшись. Фурихата вытер подступившие слезинки, улыбнувшись в ответ.