Анонимность

Подругам было сложно подобрать слова для дальнейшего диалога. У Вероники было слишком много вопросов, как бы не убежала Женя прочь от кучи навалившихся вопросов. Было видно, ей сложно было рассказать тайну, но она сделала это. Было сложно слушать Женю и смотреть в ее стеклянные глаза. Она запиналась, умолкала, и девочки возвращали ее в начало рассказала, ведь черноглазая будто намеренно уходила от темы и сбивалась. Она заявляла, что не должна этого говорить и пыталась умолкнуть, но две подруги успокаивали черноволосую, как маленького ребенка. Это наконец случилось. Вероника узнала про кровавый дом. Та фотография, тот пост с бедной женщиной, потерявшей мужа и двух сыновей. Она всё узнала… — Я потом наблюдала за той женщиной, что осталась жива. Жена умершего типа… — проговорила Женя и Вероника глянула на нее. — М? — рыжая прямо-таки торопила Женю, и не в силах была остановить себя. Хотелось сказать: «Я тоже! Тоже смотрела ее!» — Страдала она, да, а потом нового нашла и мне стало легче, — ухмыльнулась Женька. — Ксюха однажды увидела, как я ищу ее, и я призналась ей, что наблюдаю за ней. — И что сказала она тебе? — снова вступила в диалог рыжая, не давая спокойно продолжить девушке самостоятельно. — Сказала, что я ебанашка, только и делаю, что придумываю проблемы. — Пиздец, — подала голос Леся. Женя покивала, соглашаясь с последним заключением и замолкла. Веронику так много интересовало, она готовилась к этому диалогу, но диалогу с Ксюшей, а никак не с Женей. Кто бы знал, что признается в этом первее она. Не так представляла себе Вероника эту ситуацию. Она представляла, как Ксюша расплачется и признается во всех грехах Веронике, как грешник на коленях перед батюшкой. Она представляла, как станет легко ей и Ксюше, ведь шатенка бы признала вину и сказала: «Мне больно за содеянное, я виновна. Примешь ли ты меня такую?» И Вероника лишь кивнет молча, лишь бы Ксюша просто признала свою вину по-человечески, просто выдала тайну. «Да, ты сделала это. Это в прошлом. Ты не испоганила жизнь той женщине, ты просто поменяла направление» — успокоила бы Вероника или оправдала ее для себя. «А недавний случай, снятый на камеру видеонаблюдения у дома?» — спросила она у себя и будто споткнулась об это воспоминание. Тут совсем всё иначе… — Ксюша не призналась бы мне в этом никогда… — выдала Вероника задумчиво, потупив взгляд. — Никогда, — подтвердила черноглазая, вытирая неожиданно появившиеся слезы. — Она не чувствует вины, Вероник. Это ее работа. Она другая, пойми. — Она обещала, что когда-нибудь расскажет мне о своей работе, только… — Нет, — закачала головой боксерша. — Никогда. Только пока не прижмешь ее, зная что-то конкретное. Так однажды узнала Арина, — она резко выпрямилась. Ага, сболтнула лишнего. — А, блять. — Что? — Леся и Вероника вдвоем подали голос. — Да-а-а, она знает! Да! Как-то она узнала что-то и Ксюше пришлось рассказать, чем мы занимаемся. «Иван! Это он!» — прозрела Вероника. — «Он рассказал ей!» — Там на нас напали еще, и пришлось рассказать, — Женька отмахнулась. «Она не расскажет подробностей уж точно: кто напал, где, когда, как. Нет смысла спрашивать». — Жень, какие-то люди караулили нас у подъезда. Помнишь? Вы нам так и не рассказали. — начала Олеся. «Наконец-то!» — подумала Вероника, не всё расспрашивать ей одной же! Женя призналась, это были люди с их работы. Точнее, враги Солнцева, которых, кстати, пришлось убить, но об этом Женя не сожалеет, да и убивала не она лично. «Они заслужили» — заключила Женя. Почему заслужили? Так сказал Солнцев. — А расскажи о Солнцеве, кто он такой? Что ты о нем знаешь? — поинтересовалась Леся и рыжая выдохнула, как же хорошо, когда не ты одна расспрашиваешь, как помешанная. — Хм… — Женя призадумалась, — Ну, расскажу всё, что знаю. — Давай! — пискнула Вероника. Солнцев — начальник, создатель ОПГ. С молодости он был склонен к тому, чтоб создавать группировки. Жаркие 90-е заставили крутиться в мире, как можешь. Обрастать связями, драться за жизнь и хранить ствол в шкафу, пряча от матери и первой жены. Отец Солнцева дал ему знания и правила этой жизни, одно из них самое главное — убей или умри сам. Это правило он сунул в маленькую головку мальчишки еще в 13 лет. «Убей или умри сам» — причитал взрослый мужчина и сам же умер от рук бандита, когда его сыну было только 9 лет. Маленький Владимир рос, как и рос его гнев и желание отомстить. Чтоб не погибнуть, пришлось заиметь друзей порой не самых приятных. Пришлось идти по головам, быть несколько раз пристреленным, раненым ножом, тащиться домой со сломанными ногами и выбитыми зубами. Потом армия, после армии в родной город, в объятия матери, которую прижали незнакомцы, что ходят по подъездам и требуют ежемесячную оплату за возможность не просто жить в собственной квартире, но и просто жить. Пришлось три месяца прятаться в квартире в шкафу, слушать, как маму раз в месяц ударяют незнакомцы за недостачу оплаты. Сжимать кулаки, зажмуриваться и прикусывать губу, сдерживать гнев, который разрастался, как сорняк в шкафу и готов вот-вот ввылезти из шкафа вместе с юношей, что вылетел бы из шкафа пулей и стал избивать голыми руками обнаглевших тварей. Но он держался, нужно было время на то, чтоб показать противникам настоящую силу, а не детский гнев, от которого бы те получили пару синяков. Но спустя три месяца наконец он нашел союзников, готовых драться и быть с ним заодно. Союзников, которые приняли Солнцева, как главного в их компании, состоящей из тридцати человек. И это стоило того, чтоб в очередной день оплаты, а именно 20 августа, открыть дверь этим чертям и широко улыбнуться, и увидеть, как уверенные лица трех молодых парней меняются под давлением пятнадцати человек, что заполнили собой коридор и еще кухню. И где-то там забилась в зале мама, что молила Бога о том, чтоб пуля не прошла сквозь тело ее сына. Да-да, за ее сыном, что открыл дверь, стояло пятнадцать человек и улыбались этим трем самоуверенным идиотам. «Как они бежали, ах, это надо было видеть!» — смеялся Солнцев каждый раз, рассказывая это. — «А как визжали, когда кто-то из моих выстрелил и попал прямо в задницу одному из их компании!» — это его любимая история, утверждала Женька. Еще с шести лет отец Солнцева учил сына стоять за себя и отправил на бокс. Бокс стал его страстью. После армии, после сумасшедших историй, он нашел себя — стал тренером по боксу. Распустил свою стаю, кто-то сбежал еще до этого, за это Солнцев пообещал покарать их. Так и случилось как раз с Аркадием — мужик предал его еще в молодости, свалил в самый нужный момент, хотя был самым близким человеком. Рыжий боксер предательства не прощает. Стоило только заняться своим любимым делом, как в его зал нагрянули очередные идиоты, что узнали, кто такой Солнцев и что теперь он один и бросил всё ради бокса. Ходил слух, что денег у него немерено и многие хотели отнять дело успешного тренера. Это случилось под вечер, когда последняя детская группа покинула зал. Солнцев дрался с пятью прямо в зале. Один против пяти и, естественно, проиграл, стоило только пуле задеть его бедро. Он лежал в крови час, пока один из юных боксеров не пришел по причине того, что забыл что-то из вещей. Он отлежался в больнице, как положено, а когда вернулся в свой зал, то увидел там не зал для бокса, а магазин для продажи техники. Царил хаос, и мужики в татуировках все глянули на него и заржали, когда рыжий попытался объяснить им по-человечески, что это его зал и он платит за аренду. «Теперь будешь платить нам, а мы тут еще и продавать!» — заявил Давид — главарь шайки. Владимира выгнали, избили так, что чуть не пришлось снова отлёживаться в больнице. В рыжей голове снова возник образ отца и его главная фраза жизни. И чтоб не умереть самому, он выбрал смерть других снова, хотя клялся матери завязать с этим навсегда. Была встреча, было оружие у противников, но остатки людей, что были всегда за Солнцева не испугались даже этого, а лишь притащили побольше своих знакомых. Во время этой драки умерло большинство родных людей Солнцева. Он проиграл. Он лежал в грязи и пыли, Давид носком ботинка (главный) тыкал прямо в морду Владимиру. И молодой мальчишка лет двадцати объяснял по каким теперь правилам и на каких условиях будет жить рыжий. Уму непостижимо, его втоптали в грязь, унизили, осталось только обоссать для полноты картины. Тыкали в морду, как непослушному псу, и ржали. Это отпечаталось в памяти тренера навсегда — молодой парень, не способный связать двух слов, пояснял ему за жизнь. Давно ли боксер упал в такое дно? Пришлось еще долго зализывать раны… Полгода Владимир работал где угодно, лишь бы помочь матери, лишь бы выжить самому и заплатить за аренду здания, которое не приносило ему прибыли, но лишь бы быть не убитым Давидом и его друзьями. Полгода было отдано на то, чтоб собрать побольше людей, познакомиться с личностями, что продавали оружие, еще три месяца, чтоб жить на воде и хлебу, и все ради того, чтоб у каждого из его банды в руках была пушка. Ружье, которое было не так просто достать даже за огромные деньги. И через 8 месяцев, худющий, измотанный Солнцев появился на пороге своего же зала, который был завален техникой, мусором, вонял дешевым алкоголем и сигаретами. Парни из шайки не восприняли в серьез вежливую просьбу свалить отсюда, иначе их будут по одному вытаскивать вперед ногами. Что ж, главное предупредить… Через несколько минут рыжий явился на пороге не один, а пятьдесят человек завалились в зал и разгромили агрессивных сопляков, что совсем не ждали гостей. Давид визжал, как девчонка, пока Владимир тыкал носком кроссовка в ножевую, зияющую на теле парня. Он смеялся, издевался над раненым, как тогда тот над ним. «Давид Зарипов» — его Солнцев запомнит навсегда, как первое яркое унижение, как первый шаг на пьедестал. Его фамилия еще прозвучит в этом рассказе для нас, а для Солнцева эта фамилия останется навсегда в его душе. Зарипов — Заря — была кличка среди своих. И правда, заря, как ярко вошел в жизнь и память тренера, так и ушел. Пришлось отмывать от крови зал, пришлось дать на лапу дежурной милиции, что тут же приехали на вызов. Пришлось еще через пару дней снова отвоевывать свой зал, только теперь пришлось разбираться с остатками людей и их знакомыми, что снова желали занять помещение и отомстить. Те, кто сдались заранее, стали жить по законам Солнцева. Теперь его знал весь город благодаря этой разборке в боксерском зале. Его знали, как прекрасного тренера и как опасного человека, в подчинении которого семьдесят человек. У него было оружие, любимая работа, знакомые во всех кругах. Его боялись, его уважали, ему подчинялись. Он был главарем одной из самых опасных и больших группировок их города. И этот человек, под взглядом которого хотелось опустить голову любому, впервые оказался счастлив — у него появилась жена. Свадьба была яркой и пышной, полгорода были на их празднике. Они купили огромный дом, он сделал все, чтоб жена была счастлива, но та никак не могла забеременеть. Врачи лишь сочувствующе смотрели на разгневанного Солнцева и извинялись. Они были не в силах подарить ребенка самому опасному человеку в городе. Медицина была слаба. Четыре года мучений. Лучшие гинекологи России знали о их семейном горе и не помогали ни пушки, ни пришедшие угрожать люди из его группировки, ни деньги, которых было в профиците у Солнцева. Ничто не могло помочь им. «И ради чего это всё?» — задавался вопросом пьяный Солнцев. — «Ради чего?» — спрашивал он у парней, спрашивал у Бога, у неба. Ответа не было. Немые лица, голубое небо и молитвы, что заполнили огромный дом их семьи. Он стал еще злее и кровожаднее, ситуация в семье разрушала его. Многие стали замечать, как знаменитая мудрость и уверенность в себе стерлась с лица мужчины. Появилось безумие в глазах и злостная ухмылка, после которой чаще всего умирал любой, кто увидел ее мелькнувшую на губах. Он не разбирался в ситуации, он просто заставлял человека испариться из этого города и появиться мертвым где-то в лесочке. Их пара была на пороге развода. Становилось всё хуже, он мрачнел с каждым днем, задерживался на работе. Пока однажды неожиданно Елена (супруга Солнцева) пришла от очередного гинеколога и протянула заключение врача. Солнцева уже мутило от этих заключений, методов народной медицины, таблеток и рекомендаций врача типа «займитесь вдвоем парным спортом, ешьте полезные продукты. А вы, Елена, после каждого полового акта закидывайте ноги наверх к потолку и лежите так минут десять». «Б е р е м е н н а. Срок: 9 недель» — увидел он в заключении и не поверил глазам. Стоит ли говорить какой праздник был в городе? Стоит ли в красках рассказывать, как весь город стоял на ушах? Думаю, каждый из нас понимает, что в этот день милиция была бессильна. Ребенок родился в срок, здоровенький. — «Это девочка!» — крикнула женщина из палаты на третьем этаже. И двадцать человек запустили шары в небо, крича поздравления. Солнцев, что, казалось бы, должен мечтать о сыне, плакал от счастья. Он стал отцом дочки. Он будет прекрасным отцом, обязательно! Он научиться плести косы, купит самую лучшую «Барби» сам, выберет самое розовое платье для доченьки. Научится кривляться и быть нежным, подавлять злость, как только слышит топот маленьких ножек и вскрик: «Па-па!» Он обязательно научится всему, чего потребует жена и тёща. Самый опасный в городе человек обязательно научится быть заботливым, забудет мат. Забудет всех и всё. И он, правда, всему научился. Мужики на работе не переставали даваться диву, наблюдая, как расцвел их начальник и стал снова терпимее к каждому участницу группировки. Но всё это ненадолго… 13 сентября, когда уже осенний ветер ласкал листву, соседи услышали, как во дворе Солнцева раздались женские крики и детский плач. Впервые из особняка любящего мужчины слышались такие крики и мольбы о помощи. Соседи закрывали уши. Им все равно не спасти девочек от лап рыжего. Может, изменила она ему? Заслужила, по-любому! Милиция не поможет, Солнцев уладит всё, если неверная жёнушка заслужила. Но как же они ошибались. Хозяина не было дома, осталась лишь жена и их ребенок. Расцветавшая в их городе группировка решила поменять планы Владимира. Два гроба — один из которых совсем крошечный, были закопаны под землей 15 сентября 1995 года. Солнцев распродал всё. Он уехал 17 числа из города, прихватив с собой лишь самое главное теперь в своей жизни — воспоминания и людей, что пошли за ним. Пятьдесят человек не захотели оставлять вдовца одного. Понадобился год, чтоб разузнать, кто убил его семью. Год на горе, год на собирание себя по частям. Год на то, чтоб начать топить свое горе в море алкоголя. Пришлось собирать себя по частям, да. Пришлось резаться о свои острые грани, залечивать раны от порезов и вытаскивать осколки воспоминаний из себя. Вырывать их с кровью, с мясом, орать, как зверь, пить и тут же разбивать бутылки с недопитым элитным алкоголем. Плакать, спрашивать у Бога: «За что?» и не слышать ответа каждый раз. Пришлось привыкать к тишине в новом доме, пришлось привыкать к отсутствию женских рук на плечах и детского смеха. Нужно было пройти через это. Нужно было принять эту боль. Нужно было принять — их больше нет рядом и не будет. Любовь всей жизни под землей, маленькая дочка в платьице в гробу. Надо свыкнуться, надо забыть голос батюшки, что отпевал два гроба и с жалостью смотрел на того, на кого никогда не смотрели так. Забыть белые розы в гробу у жены, забыть гвоздики и несколько венков, на которые скинулись все парни. Забыть лицо жены, что было белее, чем лепестки роз. Забыть личико дочери, что была как ангел, лежавший и сливавшийся с белоснежной обивкой гробика. Судмедэксперт сказал: «Девочка не мучалась. Умерла быстро, Владимир Сергеевич, если вас это как-то утешит. Мне жаль…» — забыть его слова, его лицо. Забыть плачь тёщи, забыть слезы на щеках подчиненных мужиков, что по случайности однажды нянчили маленькое чудо. Нужно было это принять и забыть. Всё это ради того, чтоб встать с колен через год. Восстать как феникс из пепла. Вспорхнуть ввысь и сжечь всё и всех дотла. За дочь. За жену. За год ужаса. Дотла. 15 сентября 1996 года, в день трагедии, Солнцев и его группировка, состоявшая из сорока человек, расстреляли всех, кто был замешан в убийстве его семьи и тех, кто состоял именно в этой группировке под влиянием интересного человека — Ильнара Зарипова и его ближайшего брата-убийцы — Тимура Зарипова. Оказывается, после смерти старшего брата, Давида Зарипова (Заря), средний брат решил отомстить и подключил к делу Тимура. Они вдвоем создали свою банду. Он улыбался… Владимир улыбался, когда они все падали на пол в клубе. Он улыбался, когда притащили ему того, кто приказал убить, и кто лично убивал его дочь и жену. Девочек же мучили пять человек, но решил оборвать их жизнь лишь один из них. И Солнцев улыбался, когда ехал с ними в машине, молчал, когда те плевались в него ядом и рассказывали, как именно они решили убить его жену и ребенка… Ильнара Зарипова поместили в гараж. Тот мужик, который их убил. Как же он кричал. Он кричал два дня, а на третий не издавал ни звука. Лишь скулил. Солнцев возвращался из гаража таким счастливым, будто ему вернули жену и ребенка. А на последний день мучений, рыжий разгневанный мужчина прошептал Ильнару: «Передашь им привет от меня, сука, и извинишься перед ними сам». Заря не понял ничего, уставший, измученный, он только харкнул в лицо Владимиру и засмеялся. Его смех послужил триггером: он — копия смеха Давида, что носком ботинка был готов стереть лицо лежащего на земле боксера. Он вышел из гаража, из которого внезапно начали раздаваться немыслимые крики. Мужик, что плевался ядом в авто, мужик, который устал кричать от пыток, все-таки заорал вновь. Он горел. Горел, будучи живым, привязанным к стулу в темноте огромного пыльного гаража. — «Кто потушит — убью» — прорычал Солнцев и ушел прочь. Никто не решился пойти против. Пришлось лишь наблюдать за страшной местью. Когда пришло время показать ужас смерти и второму, в комнатке, которой его держали, не оказалось. Тимур испарился. Исчез. Стоит ли рассказывать, как Солнцев был зол? Он рвал и метал! Все, кто были под подозрением в высвобождении Тимура, были убиты в этот день. После мести он стал спокойнее, но недолго. Этой мечте было суждено не сбыться. Он убил Давида, убил Ильнара, тому повезло, что он не имел жену, иначе бы та была убита. Жизнь теперь научила выковыривать весь род с корнем, как сорняк, иначе в один день придет брат умершего и решит отомстить. Но он не убил Тимура, который может собраться силами и нагрянуть посреди солнечного дня. Нагрянуть как снег на голову и убить его, отомстить за братьев. Солнцев тогда впервые узнал, что такое тревожность и паранойя. Теперь ему не спалось, пока он будет точно не уверен, что у него есть охрана и она ночами не спит в отличии от хозяина дома. Говорили, Тимур Зарипов спокойно продолжил свой род и вырастил несколько дочерей. Как назло, у человека несколько дочерей, а у рыжего ни одной… Владимир узнавал через своих людей у матери братьев, как там поживает Тимур. Убивать мать или угрожать Тимуру смертью матушки было не по-человечески. Да и если он оставил ее в одном городе с боксером, то ясно, как он ею дорожит. Мама стала единственным проводником к Тимуру. Солнцев превратился в сталкера, помешанного сталкера, что как ненормальный желал подробностей жизни Тимура. Но мать единственного выжившего сына несильно делилась фактами. Только говорила о внучках, что не приезжают к ней в гости. И рыжий проверял, следил сам и управлял глазами других — внучки ни разу не приезжали, верно. Спустя года два после смерти Ильнара скончалась и мать, оставив дыру в сердце Солнцева и пробел в желании узнать о выжившем Тимуре что-то еще. Он постепенно отпустил ситуацию, хоть иногда и ждал Тимура в гости и говорил о нем временами. Он стал лучше отбирать людей и переехал в Орск. Город, в котором он родился и рулил, неизвестный до сих пор Женьке и Ксюше. Тут он создал большую империю из неизвестно скольких людей. В его подчинении было точно порядка сорока человека, но большего не знал никто. Все уверены, у него полно знакомых, скрытых личностей, что работают в полиции и в других интересным местах. Сколько раз он вытаскивал из ужасных ситуаций своих подчиненных. Ему помогут всегда даже не за деньги, а за простое «спасибо» и улыбку на серьезном лице рыжего боксера. Ни одна женщина не была лучше Елены или хотя бы похожей на нее. Ни одна не родила ему детей. Все менялись, как перчатки, как одноразовые предметы гигиены. Он выбрасывал и забывал их. Он помнил только Елену, дочку (имя которой он ни разу никому не говорил) и семейство Закировых, чтоб были они прокляты. Особенно Тимур, до которого руки тренера не дотянулись и след чертового Тимура совсем простыл. — Группировка? Сейчас? В наше время? — прервала Вероника, когда Женя уже притихла. — А он потом не влюблялся ни разу? — спросила Леся, что Вероника даже косо взглянула на нее. — Тебя серьезно интересует это? — усмехнулась рыжая. — Были женщины разные, но все ненадолго. Поэтому он особо не верит в любовь и считает это слабостью. — Потому что после той любви и их смерти ему пришлось собирать себя по частям… — закончила Леся, и Женя кивнула. — А, так, да, ты не поверишь, но они существуют и сейчас, — обратилась с ответом Женя к Веронике. — Просто работают скрытно и воюют между собой. — Я думала, вы занимаетесь наркотой, — ухмыльнулась Леся, наверное, хотела добавить: «а тут еще хуже дела», но Женька перебила. — Ну, мы еще занимаемся поставкой оружия на любой вкус. Не мы лично, другие люди, но порой и нам приходилось замещать этих водителей. — Твою мать… — Серьезно? Он продает это кому-то, да? — поинтересовалась зеленоглазая. — Всем, у кого ест деньги. Иногда приезжают серьезные люди и ситуации бывают разные. Было дело, когда даже фуру останавливали и крали наше ружье. — И что вы делали? Женька только усмехнулась, и черные глаза блеснули: — Убивали, естественно, — ответила преспокойно она. Олеся после этой фразы только глянула на Веронику. В ореховых глазах подруги разрастался страх, это было видно. Женя после этой фразы не казалась милой и бедной девочкой. — Тебе нравится убивать? — разрезала тишину Вероника. — Тот случай — кровавый дом — не понравилось. Потом стало легче. Приятнее заканчивать жизнь людей, что натворили что-то сейчас, а не в прошлом сделали зло Солнцеву аж до моего рождения. — То есть убивала ты и Ксюша уже много раз, да? — Ну, да, — дернула плечами Женя, поморщившись. — Сколько? — Очень много. Очень, — она закачала головой, впилась своими черными глазами в зеленые. — Я сбилась уже со счету. — Я не пойму, Жень, раз ты убивала, почему так начала страдать и рассказала именно случай с кровавым домом? — Наверное, потому что это было впервые и я ужаснулась от Ксюши. А остальные разы… Да тоже было страшно, но говорю, мы убивали уже по делу. — Я тогда не понимаю, к чему была эта явка с повинной? Ощущение, что в том доме ты убила и коришь себя за смерть мальчика, но за другие смерти не коришь. Да? — Да. — Тогда чем ты лучше Ксюши, что просто в первый раз не ощущала ужаса содеянного? «Оу, зря…» — подумала девушка, когда лицо Жени вытянулось и она в ответ на эти слова только улыбнулась побито. Но рыжая зачем-то продолжила. — Теперь я знаю, что Ксюша плохой человек, но ты точно такая же. Я думала, ты ненавидишь Солнцева, но ты с таким придыханием рассказывала его историю. — Ой, всё, Вероник, не душни, — шикнула Олеся и потянулась к Жене, но та лишь убрала руку девушки от своего лица. — Что ты хочешь этим сказать, Ромашка? — и это «ромашка» прозвучало слишком опасно и язвительно. — Зай, да ничего она не х… — Вероник, скажи, что? — перебила Женя Олесю и корпусом потянулась к рыжей, что закусила уже губу. — М-м, я не понимаю просто. — Что не понимаешь?! — прозвучало, как от учительницы по алгебре, что требовала ответа у ученицы-Вероники у доски. — Ты пришла с явкой с повинной, боялась рассказывать нам правду, потом ухмыляешься, говоря о том, что много раз убивала. Что мы должны делать с этой информацией? Жалеть тебя, страдать, что? — Ни-че-го, — и Женя резко встала с дивана. — Нам пора, Олесь. — Ой, хорошо, — Леся соскочила следом и побежала в коридор за девушкой. — Жень, погоди, — Вероника поспешила за ними. — Я ценю, что ты призналась нам, правда. Женя молча одевала кроссовки, игнорируя слова. — Но ты ведешь себя, как ребенок, Жень. — Зая! — рыкнула Леся, глядя в упор на подругу. Она явно желает, чтоб та замолкла. — Ты призналась в ужасах, содеянных тобой и Ксюшей, но призналась ты на эмоциях, потому что тебя лишили работы. Ты хочешь свободы, но и денег. Но такого не бывает. Тебе же нравится там работать, просто ты любишь еще и ебланить. Женя на последнем слове только глянула на девушку, искривив губы в ломанной ухмылке. Правда колола черноволосую. — А я так понимаю, — продолжила все равно рыжая, — Солнцеву не нравится, что ты так ведешь себя. А еще, возможно, ты злишься, что главной совсем скоро станет Ксюша. — Т-ха! — только и выдала боксерша, застучав пяткой по полу. — Олесь, реще собирайся. — Ваша дружба растворится, теперь она начальница3 — продолжила Вероника снова. — Ты злишься из-за ее власти над тобой или потому что хочешь эту власть сама? Но ты показала сама Солнцеву, что ты не готова к власти, а вот Ксюша-а… — Похуй на Ксюшу. Похуй на Солнцева. Я ухожу, пока, — кинула она, развернувшись к двери. — Жду во дворе тебя,— сказав это Лесе, она вылетела из квартиры. Дверь захлопнулась за ней. Леся наконец натянула сапоги на каблуке и недовольно глянула на подругу. — Она же призналась нам, зачем ты так с ней? — выдохнула Леся, качая головой, оставалось только поцокать, чтоб пристыдить для полноты картины. — Иди, Олесь, я хочу спать, — холодно ответила рыжая, чем поразила подругу. Та удивленно приподняла брови. «А что ты ждала, что я начну объясняться? Ага» Олеся молча покинула квартиру. Вероника заперла за ними дверь. Она открыла балкон в зале, выглянув во двор. Внизу стояла Женя, на телефоне ее горел знакомый всем интерфейс приложения такси. Олеся стояла где-то поодаль, видимо по другую сторону крыльца под крышей. Они не говорили между собой. Рыжая не смогла достоять до приезда их такси, слишком замерзли ноги и руки, пришлось покинуть балкон, оставив его открытым. Слишком много тайн поселилось в этой маленькой комнатке за эту ночь, нужно проветрить. Она разобрала снова диван, легла под теплое одеяло. На телефоне было указано: 7:11. Они разговаривали два часа, надо же… Вероника прокручивала истории девушки в голове, вспоминала ее лицо в это время. Она была уверена, что Женя, несмотря на злость, романтизировала дело, которым она занимается. Она любила это, любила Солнцева и боялась его, хоть и шкодничала, как маленький глупый котенок прямо на глазах хозяина, который запросто может пришибить ее только одним тапком. Смерть в кровавом доме оставила свой отпечаток на Жене, но не заставила прекратить работать и снова убивать. Все, что было тут на диване — порыв эмоций, не более. Хочет ли она уйти на самом деле было неизвестно. Больше похоже на обычную истерику, фантазию любого человека на рабочем месте, когда происходят проблемы, и человек обещает себе в день несколько раз точно уволиться отсюда, но снова на следующий день идет туда, а бланк заявления на увольнение пустует и ждет критического момента. Рассуждения о поведении Жени не дали спать девушке вплоть до десяти утра, а потом она сама не поняла, как провалилась все-таки в сон, в котором никого не было. Только темнота и покой. Истина тревожила, пугала, но не было сил на размышления. Хотелось просто спать…