Влюблëнные и одинокие

Понедельник, 3 ноября 2014       — Приятно иметь с вами дело, — говорит госпожа Гушамур и жмёт руку Жана.       Этим утром они поехали заключать договор об аренде квартиры. Со вчерашнего дня Микаса почти всё время молчала, ограничиваясь лишь односложными фразами. Кирштейн, в свою очередь, не пытался лезть к ней с расспросами, как и советовал Леви.       Ему пришлось отпроситься с двух пар, чтобы приехать. Он совсем не ощущает, что помог, а, кажется, наоборот усугубил ситуацию. И теперь ему ужасно стыдно за свою ложь, но пути назад нет, поэтому, взяв ручку, он расписывается в договоре.       — Это запасной ключ, на всякий случай. Главное, не потеряйте. Обычно он находится у моей сестры, но недавно я забрала его. Больше ни у кого их нет, так что не переживайте: доступ в квартиру будет только у вас, — сообщает хозяйка, отдавая ключ Жану.       Микаса в это время улаживает последние нюансы с юристом. Кирштейн невольно засматривается.       — Всё хорошо? — возвращает его к реальности женщина.       Парень несколько раз моргает, чтобы отогнать грёзы, и поворачивается к собеседнице.       — Да, всё отлично. Ключи в надёжных руках.       Когда входная дверь наконец захлопывается, Жан и Микаса остаются наедине. Кирштейн переминается с ноги на ногу, не зная, с чего бы начать. И стоит ли начинать вообще? Может, просто попрощаться и уехать? Но, зная наперёд, это будет ошибкой, ведь он места себе не найдёт.       — Ну вот и всё, — оглядывая комнату, говорит парень.       Микаса, складывающая бумаги в папку, лишь кивает.       — Мне на работу пора. И так прилично задержалась.       — О, конечно, да. Хорошо, кхм… Если хочешь, я…       — Нет, Жан, не хочу, — резко перебивает его Аккерман, но тут же смягчает тон, — спасибо за помощь и всё такое, но мне правда нужно спешить.       — Понял, без проблем, — Жан примирительно вскидывает руки, делая шаг назад к двери. — Кстати…       Начинает было парень, собираясь отдать девушке запасной ключ, но тут его прерывает звонок с неизвестного номера.

***

      В аудитории стоит почти оглушительная тишина, нарушаемая лишь звуком чирканья ручек о тетради. Как и обещал, Эрвин дал студентам тест по последним прошедшим темам. Как учитель он действительно хотел проверить текущие знания учеников, но отчасти потому, что сам вести лекцию был не в состоянии — голова забита совершенно не тем. Предмет его мыслей сейчас сидит на четвёртом ряду и с сосредоточенным лицом смотрит в свой листок. Чёлка падает ему на глаза, и он инстинктивно зачёсывает её назад рукой, а Эрвин в очередной раз укрепляется во мнении, что без чёлки Леви выглядит куда лучше.       Он встречается с Эреном взглядом, который длится всего несколько секунд, после чего оба разом отворачиваются. Смит смотрит на наручные часы. До конца первой половины пары ещё двадцать минут.       Он готов поклясться, что раньше с ним такого не бывало. Никто из прошлых студентов не мог заинтересовать его, но Леви... Есть в нём что-то такое, чего нет ни в ком другом. Какая-то харизма, присущая только ему. Он не нуждается во внимании, но стоит ему появиться на пороге аудитории, как многие поворачиваются в его сторону. Всем своим видом он показывает, что ему никто не нужен… кроме разве что…       Эрвин сжимает в руках ручку, не отрывая взгляд от Эрена. Тот грызёт карандаш, смотря в листок хмурым отрешённым взглядом. Как всегда со своим красным шарфиком. Интересно, зачем он его носит?       Очевидно, что этот тест Эрен провалит с треском, поэтому после можно будет устроить ему внеплановые дополнительные, а там и разузнать о нём побольше.       Смит наблюдает, как Леви пододвигает Эрену записку с ответами. Однако мужчина ничего не говорит, делая вид, что вовсе этого не замечает. Он уже успел подметить, что между этими двумя что-то происходит. Это становится понятным по их взглядам, какие они бросают друг на друга, — слишком красноречивые. Они могли бы обмануть кого угодно, утверждая, что просто друзья, но он видит их насквозь.       Эрвин снова смотрит на Леви, беззвучно постукивая пальцами по столу.       «Куда бы ты ни бежал, парень, я всегда буду следовать за тобой по пятам, буду в твоих воспоминаниях, в твоей голове, в твоей жизни».

***

      — Несмотря на внешнюю бесструктурность, матрикс ядра включает... — слегка приглушённый монотонный голос Эрвина подобен колыбельной, и у Эрена начинают слипаться глаза.       Даже картинки, демонстрирующие деление клетки на огромном экране, совсем его не впечатляют.       — ...для фиксации хромосом и разнообразных белковых комплексов...       Йегер, в очередной раз едва не стукнувшись лбом о парту, решает сменить позу. Теперь он откидывается на спинку стула, смотря прямо перед собой.       Краем глаза парень замечает, что Леви подпирает лицо кулаком, без особого энтузиазма наблюдая за преподавателем. Наверняка он разделяет мнение о том, что пары Эрвина Смита скучные и пресные.       Йегер снова сосредотачивается на материале, когда кто-то осторожно толкает его в плечо. Чуть повернув голову, парень замечает скомканный лист бумаги рядом с собой. Развернув его, он читает:

      «Тебе тоже скучно?»

      Эрен берёт записку и почти сразу пишет ответ, улыбаясь. Приятно, что Леви завёл разговор первым.

«Да. Этот идиот совершенно не умеет объяснять, его не хочется слушать»

      Эрен пододвигает листочек к Леви, не заметив стремительно приближающегося к ним Эрвина. Всё происходит настолько быстро, что парень даже не сразу успевает понять, как записка с недописанным «согласен» оказывается в руках преподавателя.       — Значит, по-вашему, я «совершенно не умею объяснять, и меня не хочется слушать», да, господин Аккерман? — на удивление спокойным тоном спрашивает Эрвин.       Не кричит, как делали бы это другие преподаватели. Не пытается выгнать кого-то из них, однако взгляд его говорит сам за себя.       Эрен замечает, с какой силой Леви сжимает кулаки, как напряжена его челюсть, как дрожит подбородок и ходят желваки.       Невольно сердце Йегера ёкает настолько сильно, что даже дыхание перехватывает. Серые глаза его соседа смотрят прямо перед собой, будто бы игнорируя присутствие Эрвина.       — Так? — переспрашивает Смит, наклоняясь к Леви.       Аккерман переводит на преподавателя взгляд, полный яда, ненависти и презрения, и если бы это были стрелы, то они мгновенно поразили бы в самое сердце.       Эрену кажется, что если бы кто-то из них умел управлять погодой, то над их головами непременно сгустились бы грозовые тучи.       Вся аудитория смолкает, наблюдая за происходящим. Кто-то даже зачем-то снимает на камеру.       Леви поднимается с места настолько резко, что Эрен вздрагивает.       — Да, — уверенно отвечает парень, не сводя взгляда с голубых глаз напротив.       На несколько секунд в аудитории воцаряется оглушающая тишина. Где-то в коридоре хлопает дверь. Эрвин, кажется, ошарашен подобной наглостью, что даже теряет дар речи, но тут же берёт себя в руки и с едва заметной ухмылкой говорит:       — Раз так, тогда, может быть, вы объясните нам новый материал?       Леви молчит, и Эрену кажется, что сейчас он сдастся, но парень отвечает:       — Я не знаю материал, потому что кое-то не умеет его объяснять, — с этими словами Аккерман хватает со стола тетрадь с ручкой, накидывает на плечо рюкзак и уходит, задев Эрвина плечом.       Дверь аудитории с грохотом захлопывается за ним.       Несколько секунд Эрвин смотрит ему вслед, открывая и закрывая рот, подобно рыбе. Вскоре его лицо багровеет, а густые брови сходятся на переносице. Удивление сменяет злость. Нет, пожалуй, гнев.       Смит поворачивается к Эрену, готовый напасть.       — Что? Тоже пойдёшь за ним? — презрительная ухмылка преподавателя вызывает желание хорошенько настучать ему по башке учебником.       На этот раз всё происходит как в замедленной съёмке. Эрен с гордо поднятой головой встаёт с места и демонстративно собирает свои вещи в рюкзак, который накидывает на плечо, как это сделал Леви.       Быстрым шагом парень направляется к выходу, игнорируя взгляды одногруппников, которые буквально кричат: «Ну и идиот!»       

***

      Когда дверь аудитории с грохотом закрывается, Леви наконец может дать волю эмоциям. Скрывшись в уборной, он несколько раз с силой врезается кулаком в стену.       — Сука! — вполголоса ругается парень, чувствуя, как ладони начинает покалывать всё сильнее.       Тишину заполняет звук звяканья таблеток в пластиковой баночке. Рука берёт стаканчик и набирает воду. Брезгливость отходит на второй план, потому что желание избавиться от нервного напряжения сильнее. Леви залпом выпивает лекарство, желая, чтобы оно скорее подействовало, и застывает. Осознание опускается на его плечи тяжким бременем. Только что он снова развязал войну, исход которой, на этот раз, будет плачевным. В этом он уверен однозначно.       Не успевает Леви ни о чём подумать, как ноги сами несут его на крышу. Ему нужно на воздух, иначе он отключится прямо здесь, в этом чёртовом коридоре — по крайней мере, так кажется ему самому.       К счастью, дверь оказывается открыта, и улица встречает Леви резким порывом холодного ветра, мгновенно забирающегося под одежду, но парню всё равно.       Мелкий моросящий дождик сливается с покалыванием в руках, которое вскоре проходит. Пасмурно.       Холод пробирает почти до костей, но Леви не спешит вернуться, потому что не хочется. Здесь, на этой крыше, ему становится легче, звон в ушах начинает потихоньку стихать.       Аккерман садится на какие-то ящики и смотрит вдаль, где почти виден горизонт и сквозь плотную пелену облаков жёлтый круг солнца, однако лучи его недосягаемы, между ними и этим миром барьер, преодолеть который может только ветер, что сгонит тучи и очистит небо.       Так же и в жизни Леви: нечто хорошее всегда где-то рядом, однако постоянно что-то мешает протянуть руку и просто взять это. Какая-то смутная тоска омрачает его существование, не даёт ему смеяться, улыбаться, чувствовать себя живым. Он всегда был таким: немножко отличался от своих сверстников флегматичностью, но события годовалой давности надломили его личность, заставили упасть на лопатки и барахтаться кверху лапками, как жука. Именно тогда он стал тем, кем является сейчас.       В душе крепнет мысль, что в этот раз ему не справиться. Если всё снова повторится, он погибнет, непременно сломается! И никто не сможет протянуть руку помощи, потому что он сам никогда не осмелится попросить об этом.       На телефон приходит сообщение:       10:37. Эрен Йегер: Ну и урод этот Эрвин. Глаза бы мои больше его не видели.       Внутри всё переворачивается, холодеет, отказывается воспринимать происходящее.       Теперь Леви твёрдо уверен — у него проблемы. А как выпутаться из них, он не имеет ни малейшего понятия.       Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, он печатает:       10:38. Леви Аккерман: Телефон убери, а то под раздачу попадёшь.       Ответ приходит почти незамедлительно.       10:38. Эрен Йегер: Я свалил оттуда.       Леви несколько раз перечитывает это сообщение, прежде чем до него доходит суть. Почему-то его первой реакцией оказывается глупая улыбка. Наверное, это эгоистично, но ему чертовски приятно, что Эрен его поддержал.       10:39. Эрен Йегер: А ты вообще где?       Леви медлит. Он так хорошо уединился, несмотря на страшный холод. Но что-то внутри страстно желает провести эти мгновения вместе с молчуном.       10:42. Леви Аккерман: На крыше.       10:42. Эрен Йегер: Совсем охренел? Ты видел, сколько градусов на улице?       10:43. Леви Аккерман: Я взял пальто.       10:44. Эрен Йегер: Не пизди, оно у меня.       Снова улыбнувшись, Леви хмыкает и переводит взгляд на горизонт. Он всё понял ещё несколько дней назад, однако не мог ничего сделать с этим. Душа протестовала, заглушая возгласы разума своими криками.       Дверь сзади со скрипом открывается, и в проходе мелькает уже знакомый силуэт. Эрен. Закрыв за собой дверь, парень неспешно подходит к Леви и протягивает ему пальто. Аккерман сразу же укутывается в верхнюю одежду, осознавая, насколько сильно замёрз.       — Спасибо.       Некоторое время оба молча смотрят вдаль.       — Ты не должен был уходить. Мне терять нечего, но к тебе у него пока ещё лояльное отношение, тебе не стоило привлекать его внимание к себе, теперь он будет особенно тщательно проверять твои задания и домашние работы, следить за твоим поведением на его парах, цепляться к каждой мелочи, — с горечью в голосе произносит Леви. — Я уже учился у него раньше и могу сказать, что он только притворяется хорошим, на деле же всё куда... куда хуже.       Эрен достаёт что-то из кармана и протягивает Аккерману.       Повернув голову, тот видит в руке наушник. Вставляет его в ухо, и оттуда начинает литься смутно знакомая мелодия.       — «Yellow» Coldplay? — спрашивает парень.       Эрен кивает, не отводя взгляда от горизонта. Леви украдкой смотрит на него и отмечает про себя, насколько преображаются черты его лица, когда покрываются румянцем: мороз покусывает щёки.       Особенно сильный порыв ветра срывает с головы капюшон и откидывает назад волосы.       — Блять, — Леви надевает его обратно. Улыбка Эрена не укрывается от его внимательного взгляда.       — Что?       Йегер протягивает руку и проводит ею по волосам Аккермана, убирая чёлку назад.       — Что ты... делаешь? — недоумевает парень, неуверенно шагнув назад.       Эрен лишь неловко улыбается, убирая руку, и на его щеках появляются ямочки. Леви чувствует лёгкость внизу живота, поэтому, нахмурившись, мгновенно отворачивается. Он не знает, что ему теперь делать со всем этим. Кажется, он начинает влюбляться в Эрена Йегера. Окончательно и бесповоротно.

***

      Дверь в кабинет захлопывается, оставляя Эрвина наедине с самим собой. Чёрные шторы плотно задвинуты, не пропуская ни одного лучика, как он и любит. В довершение картины не хватает идеальной тишины, которую то и дело нарушают голоса студентов.       Эрвин проходит к столу, садится в большое крутящееся кресло и громко вздыхает. Включает настольную лампу. Впереди у него два «окна», поэтому он может не спеша проверять тесты и готовиться к следующей лекции, однако мысли его совсем не об этом.       Леви занимает их целиком и полностью.       Утренний инцидент не выходит у мужчины из головы: произошедшее поставило его в тупик, озадачило, напугало. Он был смущён и застигнут врасплох таким резким и уверенным ответом, потому что ждал совсем иной реакции.       Весь этот год он периодически следил за судьбой парня. Через коллег, друзей, студентов, с которыми общался Аккерман. Так он узнал, что в октябре тот перевёлся в другой университет. И что-то внутри Эрвина щёлкнуло. Он был убеждён в том, что нужно перевестись туда же, быть рядом и наблюдать. Это казалось ему правильным.       Он не хочет портить ему жизнь, но ради развлечения можно иногда вспоминать о нём. Ведь если у ребёнка появляется новая игрушка, он, как правило, забрасывает старую в далёкий пыльный угол, но это длится ровно до того момента, пока новая ему не надоест — тогда он и вспоминает о существовании старой.       А с другой стороны, почему бы и не устроить парню «райскую жизнь»? Сделать что-то такое, от чего он не сможет оправиться даже спустя годы? Кажется, у него появился дружок. Как его? Эрен Йегер, кажется. Что из себя представляет этот молчаливый студент?       Развить мысль Эрвин не успевает, его прерывает настойчивый стук в дверь.       — Войдите, — устало произносит Смит.       Дверь поспешно открывается, и из-за неё высовывается голова студента.       — Господин Смит? Извините за беспокойство, я могу войти? — неуверенный голос парня забавляет преподавателя.       — Что ж, входи, — мужчина складывает руки на столе, не сводя глаз с молодого человека.       — Не могли бы вы объяснить мне новую тему ещё раз? Я там кое-что не понял, пытался разобраться сейчас на перемене, но не вышло.       Эрвин улыбается.       — Конечно, господин Арлерт. Что именно вы не поняли?       

***

      Жан тормозит возле дорожки, ведущей к дому, и смотрит перед собой, не решаясь повернуть голову, чтобы взглянуть на обитель своих страхов даже спустя годы. Кажется, стоит сделать это, и вся та жизнь, которую он так тщательно строил, рухнет в одночасье. Пальцы судорожно сжимают руль, от чего костяшки белеют. Этот дом прочно врезался в память, пусть Кирштейн и прожил здесь всего два года. Два грёбаных года он терпел унижения, но продолжал свято верить, что его жизнь не так уж и плоха, а добиться чего-то большего он не в состоянии. Но в один прекрасный день всё изменилось. Точка кипения была достигнута.       Жан ненадолго прикрывает глаза, вдыхая носом воздух. Стук слева заставляет его подскочить от неожиданности.       — Мать твою! — громко ругается он, резко повернув голову.       Сквозь стекло на него смотрит светловолосая девушка, жестом зовущая его наружу. Колеблясь всего секунду, Жан вылезает, вынуждая её отступить в сторону. Дверь за ним захлопывается, и он блокирует её, затем встречается с девушкой взглядом. Образы из прошлого словно стоп-кадры мелькают перед глазами. Парень слегка мотает головой, чтобы отогнать их.       — Привет, — здоровается он, протягивая ей руку.       Если здоровались, то только так: здесь нет разделения на мужчин или женщин, в этом плане все равны.       — Хм, ну привет. — Блондинка жмёт его руку, не высовывая вторую из кармана. — Конни предупредил, что ты приедешь. Решила встретить старого друга.       Энни Леонхарт — одна из немногих, с кем Жан имел более-менее неплохие отношения, живя здесь. Когда он покидал это место, ей было 15, а сейчас сколько? 20? 21? Из тактичности он решает не спрашивать. Не сказать, что она сильно изменилась: немного прибавила в росте, бёдра стали чуть шире, а грудь больше. Вот и всё. Она относится к той категории людей, которые не слишком-то меняются в течение жизни. Даже причёска осталась та же — пучок сзади и несколько прядей, обрамляющих лицо.       — Понятно, — отвечает Жан, собираясь уходить, когда сзади его окликает знакомый, немного хрипловатый голос.       — Ооо, я знал, что ты приедешь, — говорит Конни, подходя к ним.       Приблизившись, он шлёпает Энни по заднице, затем притягивает этой же рукой к себе, как бы невзначай давая понять, что она уже занята. Пускай Жану и нет до неё никакого дела, это действие не остаётся незамеченным.       — Он у себя? — произнести имя этого человека язык не поворачивается.       — Да, ждёт в своей конуре. И да, тебе лучше не затягивать — он сегодня не в настроении, — бросает ему вслед Конни, пока Кирштейн приближается к дому, чувствуя, как с каждым шагом всё внутри переворачивается, а в голове крепнет только один вопрос: зачем он, чёрт возьми, на всё это подписался?       Прохладный холл встречает Жана ароматом дешёвых сигарет и благовоний, которыми безуспешно пытались заглушить этот запах, только усугубляя положение. Из кухни доносятся звуки посуды и льющейся из-под крана воды. В голове мгновенно возникает образ Ханджи Зоэ — кажется, единственной женщины в этом доме, которая умеет готовить. Учитывая то, что с последнего проведённого им здесь дня прошло пять лет, ей сейчас должно быть лет под сорок. Интересно, не она ли сейчас там копается?       И, будто услышав его мысли, из-за угла выглядывает женщина в очках и с горбинкой на носу. Губы её растягиваются в приветливой улыбке, демонстрирующей искреннюю радость его появлению. Руки комкают когда-то красное, но потерявшее свой цвет полотенце.       — Жан! Привет! — она машет ему рукой. — Ты вовремя, ужин почти готов, — после чего снова исчезает в дверном проёме так же стремительно, как и появилась.       Тех лет, что он провёл вне дома, будто не бывало. Все совсем как раньше: вечер, он возвращается «с вылазки», Ханджи стряпает на кухне, со второго этажа доносится чей-то заливистый смех. Несмотря на все то дерьмо, которое он здесь пережил, было много и хорошего.       Жан переводит взгляд на лестницу и направляется к ней, думая о том, как же чертовски сильно здесь всё изменилось. Больше ни намёка на ту обветшалость, что была здесь всего несколько лет назад.       Второй этаж, впрочем, почти ничем не отличается от того, каким был запечатлён в памяти. Местами появилась новая мебель, декоративные вещи.       Что до обитателей, то наверняка прибыли новые, возможно, ушли старые. Многих из своих старых знакомых он может даже не встретить, чему отчасти рад: нет желания вновь сталкиваться с прошлым лицом к лицу.       Третья дверь слева — то самое место, что он готов прозвать Адом и только так, никак иначе. Этот дом олицетворяет собой все самые низменные человеческие пороки, гнусные слабости, отвратительные и пошлые желания.       Прежде чем постучать, Жан застывает перед дверью, рука замирает в нескольких сантиметрах от неё. Он прислушивается, однако с той стороны не доносится ни звука, и в сознание начинает закрадываться спасительное сомнение — а у себя ли он? И спустя несколько мгновений, будто бы ответ на его немой вопрос, звучит сдавленный кашель.       — Войдите, — доносится после небольшой паузы.       Мысленно выругавшись, Жан входит внутрь, оглядывая помещение. У стены стоит несколько шкафов, не до конца заставленных потрёпанными временем книгами — их хозяин не желал расставаться даже с самыми старыми изданиями. На верхней полке стоит антикварная статуэтка из бронзы, изображающая кошку, лижущую свою переднюю лапу. Жан настолько хорошо помнит, что у неё должно отсутствовать одно ушко, что сам этому удивляется.       Вторая стена пустует, и лишь несколько полупустых картонных коробок стоят на полу возле неё, наполненные какими-то папками, но Жан-то знает, что это муляж и что на самом деле скрывается под этими кусками пластика, однако мысль эта кажется ему настолько привычной и мимолётной, что он тут же забывает об этом, стоит ему посмотреть в глаза того, кто испортил два года его жизни.       — Мне сказали, ты меня звал, — первым начинает разговор Жан, и голос его звучит настолько бесстрастно, что можно подумать, будто бы ему всё равно, в то время как на самом деле это далеко не так.       — Так и есть, — всего на секунду Тайбер останавливает свой взгляд на паре глаз напротив, после чего откидывается на спинку старого потёртого кресла. — Садись, — он указывает на стул, стоящий по другую сторону стола.       — Постою, — тон парня теряет дружелюбность с каждой фразой. — Что тебе от меня нужно?       Мужчина снова подаётся вперёд, складывая руки в замок, скрип кресла эхом отражается от стен комнаты.       — Конни говорил мне, что случайно встретил тебя в парке, это правда? — он трёт подбородок левой рукой, не сводя глаз с парня, будто следя за тем, чтобы тот никуда не испарился, оценивая его реакцию на сложившуюся ситуацию.       — Да, — отвечает Жан, хотя сам не уверен, что встреча была такой уж случайной. — Это всё, что ты хотел спросить? — очевидно, что нет, но он всё же решает заполнить тишину, потому что находиться в этой комнате становится всё более и более невыносимо.       Нужно уходить, срочно.       Неожиданно Вилли встаёт из-за стола, и Жан делает шаг назад, наблюдая за отвернувшимся Тайбером.       — Ещё он сказал мне, что ты отказал ему, когда он предложил тебе вернуться, — всё так же не оборачиваясь, Вилли смотрит в окно. — Почему же? Ты был лучшим среди нас.       Жан не удерживается и закатывает глаза, глубоко вздыхая.       — Я уже сказал «нет», в чём твоя проблема? Если ты хочешь попытаться меня переубедить, я тебя огорчу, но это бесполезно, предлагаю на этом разойтись.       Вилли опирается кулаками о подоконник, согнув спину, и смотрит куда-то на улицу.       — Ты обижен, и это понятно, но не пора ли оставить эти детские предрассудки в прошлом и наконец стать взрослым?       Жан резко выдыхает, опешив от этого заявления. В три шага он оказывается возле стола, на который с силой опускает руки, от чего по дереву проходит волна дрожи, заставляя «шары Ньютона» покачнуться.       — Закрой свой рот! Ты никогда не был в моей шкуре и понятия не имеешь, что значит быть подростком, осознающим, что он нахуй никому не нужен, кроме себя самого! — ничуть не смутившись этой тирады, Тайбер выпрямляется, затем оборачивается.       Взгляд Жана падает на блестящий предмет в его руках, и требуется всего пара секунд, чтобы понять, что это. Его сознание поражает воспоминание, когда-то забытое, но, как оказалось, всё ещё жившее где-то внутри.       22 декабря 2009. Из этой самой комнаты доносился крик. Кричал Тайбер, снова тыкал Жана носом в его ошибки, а тот вынужден, опустив голову, слушать эту тираду, которой, кажется, никогда не будет конца.       — До этого момента ты был лучшим! Как я могу теперь тебе доверять? Тебя едва не поймали! — от этого голоса уже тошнит, и Жан закрыл глаза, стискивая зубы. Если он сейчас сорвётся — остановиться уже не сможет.       — Заткнись, — глухо сказал он, не открывая глаз, и позволяя злости выйти наружу. Терпеть больше нет сил.       — Что? — понизив тон, переспросил Вилли.       — Закрой свой рот! — Жан с вызовом смотрел на мужчину, наблюдая за тем, как его челюсть вытягивается от удивления.       — Ты… — прежде чем Вилли успел что-то возразить, мальчик сорвал с шеи цепочку с ангелом и швырнул на стол, после чего выбежал из кабинета, сбивая на ходу Ханджи.       — Кажется, ты случайно обронил это пять лет назад, — говорит Тайбер, возвращая Кирштейна к реальности.       За эти годы Жан успел позабыть о существовании этой вещицы, тогда как раньше гордился тем, что именно он был удостоен чести стать её новым хозяином. Теперь же ему неприятно от самой мысли, что он когда-либо принимал подарок от этого человека.       — Оставь себе, мне она ни к чему.       — Как там Крошка? Всё ещё на ходу? — будто бы невзначай интересуется Вилли.       Говоря о Крошке, он имеет в виду машину, подаренную когда-то Жану. Ту самую, на которой он сюда приехал.       — Эй, сам ты развалюха! — обиделся Жан. — Это, между прочим, Dasia 1310 1982-го, раритет среди румынских автомобилей!       — Румынских? — прислушиваясь к запаху, чтобы понять его источник, спросил Леви.       — Ага, — не без гордости подтвердил Жан и, чуть понизив голос, добавил, — Достался от одного человечка из прошлого.       — Если ты сейчас намекаешь на то, чтобы я тебе и этот подарок вернул, то остынь — по документам она принадлежит мне.       — И в мыслях не было. Ты прав — она твоя.       Тайбер опускает взгляд на свою ладонь, всё ещё сжимающую цепочку, затем тянется к ящику стола и бросает её туда.       — Если вдруг передумаешь, — он кидает на парня многозначительный взгляд, однако не получает в ответ ни капли благосклонности, — мы всегда готовы принять тебя обратно.       Жан снова закатывает глаза, отрывая руки от стола.       — Это навряд ли, — он направляется к двери. — Прощай, Вилли, последний раз видимся, — бросает Кирштейн, не оборачиваясь, боясь взглядом выдать щемящую в груди боль.       Только скрывшись в коридоре, он медленно выдыхает. Что ж, пора уходить отсюда. На сегодня хватит с него прошлого.

***

      — Прощай, Вилли, последний раз видимся, — раздаётся из-за двери приглушённый голос Жана.       Ханджи, подслушавшая весь их разговор, спешит спуститься на кухню, чтобы не выдать своё присутствие.       Уже стоя у плиты над кастрюлей, Зое краем глаза замечает, как в коридоре мелькает чья-то тень, а следом хлопок входной двери. Жан. Даже попрощаться не зашёл, но его можно понять — Вилли тяжёлый человек.       Чуть отодвинув пыльную шторку в сторону, Ханджи наблюдает, как Кирштейн размашистым шагом направляется к машине, садится в неё, хлопнув дверью, но уезжать не спешит. Будто его что-то держит.       Сквозь окно автомобиля видно, как он несколько раз бьёт руками по рулю, останавливается.       Словно бы переведя дыхание, он наконец заводит мотор и медленно трогается. Ханджи наблюдает за его машиной до тех пор, пока свет фар не исчезает в вечерней тьме.

***

      Вилли опускается в кресло, потирая подбородок рукой. Он предполагал, что так и будет, но в глубине души надеялся, что ему всё же удастся переубедить Жана. Когда парнишка пропал тогда, пять лет назад, Вилли не придал этому значения, думая, что рано или поздно он вернётся — проголодается или замёрзнет. Однако время шло, а его всё не было, и Вилли был вынужден начать поиски.       Как он смог выяснить, Жан почти сразу попал в приют, откуда достать его было практически нереально. Способы имелись, но он не хотел рисковать всем, что имел, поэтому решил просто ждать.       Кирштейн окончил школу с отличием, несмотря на то, что целых два года учёбой не занимался. Как оказалось, незадолго до их первой встречи мальчишка был объявлен без вести пропавшим, однако искала его только одна учительница из его школы.       Родная мать не приложила ни капли усилий, чтобы отыскать своего пропавшего сына, чему Вилли не был удивлён. Она была алкоголичкой, меняла одного мужика за другим, ей не было дела до своего родного сына. Она даже не знала имени настоящего отца Жана.       На несколько лет Вилли потерял Кирштейна из виду, а когда наконец нашёл, был малость удивлён его новым образом жизни. Бросил курить, студент медуниверситета, снимает квартиру в приличном районе. И про машину, конечно, не забыл. А Вилли и не жалко. Пускай пользуется в своё удовольствие, пусть это будет ему вечным напоминанием о том, кто её подарил.       И сейчас, сидя одиноко в своём кабинете, он наконец признаётся себе, что переживал за этого сорванца больше, чем за остальных. С самого начала Жан не был похож на других: размышлял о будущем, у него были мечты, планы на жизнь. В отличие от своих сверстников, он думал о том, что будет завтра. Если у ребят и были какие-то мечты, — а они определённо были — те никогда не задумывались о том, чтобы воплотить их в жизнь, но Жан… он будто из другого теста. У него и в мыслях не было прожить всю жизнь вот так. Тогда он действительно полагал, что это не навсегда.       Той холодной ночью в январе 2008 Вилли увидел в этом четырнадцатилетнем мальчишке своего когда-то погибшего в автокатастрофе сына Рико. Такой же амбициозный и смышлёный малыш, он почти сразу снискал расположение Вилли, а в том вновь пробудились отцовские чувства. Да и внешнее сходство делало своё дело. Негласно Вилли стал воспринимать Жана как своего сына. Но его методы воспитания оставляли желать лучшего. Он был не просто строг, а очень даже жесток. За непослушание он порол провинившегося или провинившихся, пока не убеждался, что те окончательно раскаялись в своём проступке. Девочек он таскал за волосы, чтобы показать, что он главный и они должны его слушаться, как никого другого. Вилли никогда не терпел непослушания, а за оскорбления в свой адрес, которые с возрастом стали сыпаться на него всё чаще, он мог выгнать сквернословцев на холодный балкон, если была зима, или заставлял их наполнять рот острым соусом и делал это сам, применяя силу, если те отказывались. Сейчас эти дети уже выросли и стали взрослыми, поэтому такие методы сошли на «нет».       Что до Жана, то ему, как ни странно, доставалось куда больше. Почему? Вилли считал его буквально своим ребёнком, забыв, что нашёл на улице. Жан стал для него заменой его настоящего сына, которого давно нет в живых. Отсюда и строгость, он хотел, чтобы его «чадо» выросло послушным и достойным. От остальных он требовал беспрекословного послушания, а что там у них на уме, ему было всё равно.       В тот вечер, когда Жан сбежал, Вилли был зол и как всегда ругал его за провинность, если можно так сказать. И на этот раз парень не молчал, он уже давно перестал стоять, потупив взгляд в пол, ему было шестнадцать, и он отстаивал свою позицию.       — Да ты неблагодарная свинья, я приютил тебя, дал тебе крышу над головой и тёплую постель, и вот чем ты мне отплатил? — брызгая слюной, кричал Вилли. — И теперь ты говоришь мне, что я урод? Что я плохой?       Тайбер стоял в комнате Жана, держа в руках цепочку с Ангелом, которую парень выбросил там в кабинете.       — Ты та ещё законченная мразь, Тайбер, меня от тебя уже тошнит! Как же я жалею, что не сбежал от тебя в тот вечер! И я уверен на все сто, что моя жизнь была бы сейчас намного лучше, — Жан бросился к шкафу, доставая оттуда дорожную сумку.       — Куда ты собрался?       — Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! — Кирштейн нервно запихал внутрь вещи, срывая злобу на бедной одежде.       Вилли положил руку на его плечо и с силой развернул к себе.       — Ты никуда не пойдёшь!       — Как же ты меня заебал, отвали! — Жан резко сбросил его кисть, продолжая швырять свои немногочисленные пожитки в сумку.       — Иди, давай, проваливай. Упадёшь в ноги к мамочке, просить, чтобы она приняла тебя обратно? Да кроме меня ты нахрен никому не сдался. Это, — он указал пальцам в пол, — единственное место, где ты нужен хоть кому-то. Это место, где тебя любят, помни об этом.       Жан остановился с футболкой в руках и медленно повернулся к мужчине.       — Любят? Ты себя слышишь? Какая к чёрту любовь?! Она здесь и близко не стояла. Я был нужен тебе только для исполнения твоих грязных делишек, не более. И не пизди, что это не так.       Вилли отшатнулся от парня, как от прокажённого. Эти слова полоснули по нему словно ножом. Стали той самой отрезвляющей пощёчиной. Неведомый огонь начал подниматься откуда-то изнутри и остановился в районе солнечного сплетения. Его руки затряслись, а перед глазами всё поплыло, больше он себе не принадлежал.       — Щенок!       Одним ударом, вложив в него всю свою силу и ярость, Вилли ударил Жана в лицо. Тот схватился за нос, пошатнувшись. Посмотрев на свою руку, он увидел окровавленную ладонь; вокруг рта и по подбородку стекало что-то тёплое. Парень медленно перевёл ошарашенный взгляд на мужчину.       — Мразь, — выплюнул Жан, вытирая лицо тыльной стороной кисти. — Ноги моей больше в этом доме не будет.       Кирштейн схватил открытую сумку и быстрым шагом направился к двери. Вилли попытался схватить его, но тот ловко увернулся и выбежал из комнаты. Спустя несколько секунд снизу послышался хлопок парадной.       Это был последний раз, когда его видели в этом доме до сегодняшнего дня.       Тайбер снова достаёт из ящика ту цепочку, в сотый раз внимательно рассматривая. Когда ему было двенадцать, он получил этого Ангела в качестве подарка от священника из церкви, куда родители водили его раз в неделю по воскресеньям.       — Держи, Вилли, — сказал пастырь, надевая на шею мальчика подарок. — Храни это, как талисман, который будет оберегать тебя и наставлять на путь истинный, а когда придёт время, ты передашь его тому, о ком захочешь позаботиться сам.       И, когда пришло время, он вручил его своему сыну, защитив от опасностей, однако… в тот день, когда они попали в аварию, малыш Рико забыл свой оберег дома, и случилось непоправимое.       Создав свой собственный приют, Вилли пообещал себе, что у каждого будет свой оберег, с которым тот ни при каких обстоятельствах не должен расставаться. Но свой он всегда держал при себе. До появления Жана.       Увидев однажды на улице бездомного мальчишку, Вилли внезапно вспомнил себя, своё детство, если оно было. Жан сказал, что Вилли «понятия не имеет, что значит быть подростком, осознающим, что он нахуй никому не нужен, кроме себя самого», но это не так, потому как Вилли побывал в этой шкуре достаточно долго и как никто другой знает, что это такое.       В результате всего этого он создал дом, куда приводил всех тех, кто добровольно отказался от жизни в приюте. Но чтобы содержать всё это, нужны финансы, и способ заработка Вилли выбрал весьма изощрённый. Дохода хватает на жизнь, но Тайбер понимал, что рано или поздно его поймают, и вся их «семья» окажется под угрозой. Однако это случится ещё раньше, если Кирштейн вдруг решит заговорить.       Вилли его очень не хватает. Можно смело сказать, что в ту ночь он второй раз потерял сына, разница лишь в том, что Жан ушёл от него по собственной воле.