Cнимая оковы

Первое, о чем думает Антон, проснувшись, — ебаный день сурка. Когда-нибудь он запомнит, что, если есть желание выспаться, шторы нужно перед сном закрывать. Здорово было бы помнить вообще, как ты в своей постели очутился, шторы уже производный вопрос. Или под гнетом давящей головной боли не помнить вовсе. Все, чего хочется в такие мерзкие моменты пробуждения, исчезнуть. Чтоб без следа — испариться, будто тебя и не существовало никогда здесь. Первой пощечиной воспоминаний — девушка из бара — в аккомпанементе с резкой болью в висках, склоняя в позорном моменте зарыться от мира обратно под одеяло. Второй пощечиной — Арсений, на кой-то хрен вообще приехавший за ним, — ударом более осторожным, но колким, цепляющим куда глубже. Третьей пощечиной — осознание действительности событий. Шастун честно пытается, хоть и не очень желает, восстановить череду ночных событий; убедиться, что не натворил глупостей, — важнее остального. Он тянется с опаской к телефону, на экране которого красуется свежее уведомление: Попов адвокат 10:07 Как придешь в себя, набери. Есть срочные новости по делу? Просто переживает? Хочет лично послать к чертям и отказаться от ведения дела? Да любой из вариантов подходит. Антон на сообщение отвечает не сразу, головная боль сильнее нетерпеливого желания. А кинутая в стакан таблетка как на зло растворяется медленней обычного, раздражая шипучим звуком. Раздражение усиливает все вокруг, а главное — Антон сам себя тихонько ненавидит и десять раз жалеет о вчерашнем походе, никому же лучше не стало. Разве что милому бармену с большим Антоновским чеком. Парень приземляется обратно в кровать, параллельно набирая нужный контакт. — Солнышко проснулось, новый день на дворе, — без визуального контакта рушится понимание правильной трактовки услышанного. Стебные нотки голоса могут означать далеко не радостное настроение говорящего. Удушающая тишина в несколько секунд, переливчатое пение птиц на фоне только выбивают из устоявшегося фокуса. Звук блокировки автомобиля в трубке сигнальным флагом дает возможность парню вытянуть из себя хоть какую-то речь. — Арсений, мне очень стыдно за вчерашнее, я… — первое, что говорит на выдохе, пальцами нервно сминая тонкую ткань кровати. — Антон, честно? Врезал бы, если бы позволяли полномочия, — стыд неприятно-тягучими следами прилипает к телу, высасывает остатки надежды на нейтральный разговор. — Я понимаю, что ты сейчас весь на иголках, но в ситуациях, когда помочь нет возможности, лучшее не мешать вовсе. Щеки алой пеленою застелются от прыснувшей обиды и смущения. А в чем Попов не прав? Давай, разрушай все до последней капли, терять же нечего. А находить есть чего? — Я, мне… это девушка еще в клубе, — как здорово, что Шастун не видит закатывающиеся глаза адвоката, стыд комом в горле перекрыл бы любую возможность говорить. — А как я дома у себя оказался? У вас мой адрес был? — Ну да, не у меня же твое дело со всеми данными, — если бы Антон планировал выпустить личный сборник поговорок, на первой странице была бы «сморозил глупость — продолжай в том же духе». Парень легонько бьет себя по лицу. — Можешь уже не выкать, вчера навыкался, — Антон про себя тихо надеется, что ничего лишнего не ляпнул ни у бара, ни в машине, ни, прости господи, когда его заводили в квартиру. Потому что ляпнуть хотелось о многом: свалка дотошных, надоедливых мыслей сжирающей изнутри машиной сбивала настрой окончательно. С полной кашей в голове Шастун правда пытался свои мысли как-то структурировать, успокоить себя и направить. Другим текущее состояние не понять — это верно подмечено. Но где-то внутри он по-детски верил, что Арсений его понимает. Как минимум, с его многолетним опытом в судебном мире. А еще, несмотря на сдержанность и некую отстраненность Арсения, тихо надеялся, что просыпающаяся иногда эмпатия, выраженная в мимолетных словах поддержки, ухмылках, действиях означала гораздо большее, чем просто мастерское умение вести коммуникацию с клиентами. И об этом глупом веровании спросить хотелось с каждым днем все больше. Капельки холодной воды незамысловатыми рисунками неспеша стекают по лицу, пока Шастун, статуей замерев, пытается найти что-то в радужках глаз, отражающихся в зеркале ванной комнаты.

***

Ловкими отработанными движениями стаканчик наполняется доверху молочной пенкой, преобразуя напиток в надлежащий вид. — Ваш айс-латте, — девушка мило улыбается, протягивая адвокату стаканчик. Большие стеклянные окна кофейни зазывают лучи солнца в помещение, от чего глаз невольно морщится. Чарующий, крепкий запах кофе и тонкий аромат миндаля мелкими шажками расслабляют нервную систему, что думать не хочется ни о чем. Но надо. Попов выходит из кофейни, еще несколько мгновений в нерешительном состоянии и он набирает нужный номер. — Добрый день, это Арсений Попов, частный адвокат. Дмитрий, я оставлял вам утром письмо на почте, хотел бы также обсудить свой вопрос в телефонном разговоре, — голос спокоен и настроен более, чем дружелюбно. Надеяться, что потерпевший ответит на письмо в почте, в планы адвоката не входило. Им он только хотел подготовить мужчину к планируемому звонку. — Я вряд ли вам чем-то помогу, — конечно, а какой ответ ты ожидал, Арсений? — Год назад меня ложно подозревали в хранении наркотических средств, но, слава богу, все вовремя решилось, больше добавить ничего не могу. — Но, как понимаю, примерно в это же время вы вели проект по созданию приложения для одной крупной мебельной компании, а далее подали жалобу на Веброр за плагиат, ведь они… — Это было ошибочно и никак не связано с моим привлечением по другому делу. Извините, я правда не могу вам ничем помочь, — мужчина грубо прерывает адвоката, а после краткой речи сбрасывает звонок. Неприятно. Но глупо было бы верить, что человек, натерпевшийся от уголовных процедур, чудом из них вылезший, рискнет на свой страх и риск помогать в каком-то там деле незнакомому адвокату. Удобно примостившись на свободную лавочку в парке, он делает последний глоток из стаканчика. Чириканье на деревьях только больше раздражает, отвлекая от размышления по дальнейшему плану. Еще очень отвлекает парочка напротив, на которую невольно падает сердитый взгляд. Мужчина аккуратным движением водит по щеке спутницы, завлекая в долгий, глубокий поцелуй. Нет, Арсений не любит включать старого придиру и комментировать то, что к нему вообще не относится, но пылающая атмосфера вблизи обжигает собственные щеки, томным вздохом лишь на каплю снимая неприятное натянутое чувство. — Так же хочется? — дергается испуганно и рефлекторно скидывает чужую руку с плеча. Матвиенко сияет ярче солнца, как голливудская звезда, жуя показушно резинку. — Чего? — единственное, что выдает Попов растерянно, чуть сощурив усталые глаза. Он отодвигается, приглашая коллегу присесть рядом. — Нет, задумался просто. — Арс, не дури. Строишь последний год из себя недо… — Ты по делу или мне в личные коучи записался? — только и огрызается недовольно. Нарастающая нервозность душит хуже любого убийцы, поглощая всякую возможность сохранять чувство расслабленности и внутреннего спокойствия. Слишком много всего накопилось: банальное переутомление в симбиозе с никак не продвигающимся делом тянут тяжелым грузом вниз, ко дну, где лживым дружелюбием поджидают апатия и агрессия. Еще где-то параллельно этому Антон чудит, будто послан был кем-то за все земные грехи Попова. — Серег, это глупо, — тихий обреченный голос, а взгляд направлен в клумбу напротив лавочки. И больше не хочется слушать, лишь уйти подальше от уличного шума, тайком скрыться в одинокой офисной комнате. Только Серега аргумент «у потерпевшего семья и дети, не скажет он нам больше ни слова и помогать не будет» не считает неподвижным камнем между ними и основным козырем стороны защиты. — Давай-ка ты, мой унылый и поникший друг, поезжай домой или займись чем-то другим, я сам твоего потерпевшего навещу, — попытка Арсения возмущенно открыть рот и запротестовать с треском проваливается, когда он напарывается на серьезный и категоричный взгляд Матвиенко. И за это он Сережу безумно любит и от всей души благодарит. Только с показушным визгом шин машина детектива пропадает из поля зрения, Арсений, недолго думая, с озадаченным видом приступает к листанию записной книги в телефоне. Хуже незнания — только бездействие. Обещал себе прибегнуть к прямому контакту с веброровским работником только при крайней необходимости, но ни она ли это уже поджидает, тревожно поглядывая на стрелки часов? О встрече они договариваются быстро, что только больше придает смятения и презрения Арсению, но и эти чувства он комком заталкивает куда подальше, наивно убеждая себя, что все делает верно. Риски и последствия оценит позже, если будет вообще потребность в этом. Жить, переплетая личное и рабочее, принимать куда-то под сердце предстоящее новое дело, которое принесет тебе со слезами на глазах очередной близкий подозреваемого, не гложет давно, ведь зарыто под слоями многолетнего тяжелого опыта. Попов себя до последнего в этом уверяет. Игнорирует, что в зарытой яме все еще клокочет то ранимое, уязвимое чувство. Мужчина задерживается на незначительные несколько минут, вежливо ссылаясь на вечерние пробки и небольшую задержку на работе, ведь Веброр — динамично растущая компания, с множеством планов и перспектив. И об этом Арсений слушает добрые минут пятнадцать. Опирается щекой на руку, изо всех сил намекая, что нахрен не сдалась дешевая реклама компании, ведущей за решетку невинных людей. Но собеседник, будто нарочно, уходит дальше от нужной темы, не спуская глаз с адвоката. И только спасительные несколько секунд, когда мужчина промокает горло холодной водой, дают Попову вставить свое слово. Он ни разу не надавливает — деликатно проговаривает волнующие его вопросы и саму цель встречи. Совсем вскользь упоминает о компании Антона, как тут его резко перебивают. — Арсений, ну вот вам зачем это все? Бегаете за ним по ночным клубам — это какой-то новый адвокатский пакет «все включено»? — выстрелом в голову, неожиданно слишком, что в первые секунды кажется отголосками бреда. Арсений вопросительным взглядом ищет в лице собеседника разумное объяснение. — Мой вам совет — действуйте в рамках той информации, которую имеете и вы, и другие представители закона. Просьба больше не беспокоить меня и моих коллег, приравнивая к участникам уголовного дела. И сердитая концовка впечатывается в закрома памяти слишком большим пятном. Попов не особо помнит, как собеседник покидал веранду, как еще несколько минут в размытом непонимании он бесцельно ходил по парковке, пытаясь уловить хоть крупицу здравого смысла. Настолько абсурдно, что даже смешно: какой «клиентский сервис» у Веброра, раз даже последнюю милю — в нынешних реалиях другой термин не подобрать — отрабатывают безупречно. Но заменой нелепым доводам приходит мелкой дрожью по спине предчувствие возможной опасности за всех причастных: за Сережу, которого подобные приколы не заботят ни разу, за Антона, который, блять, королева этой вечеринки. Чуть взмокшие руки аккуратно ложатся на руль BMW — тонет в мыслях глубоко, из последних сил стараясь голову держать холодной.

***

Полумрачной прохладой майского вечера проникаются клеточки тела, и взгляд поникший, уже забредший за пределы допустимой шкалы тревожности отвлекается на огоньки машин за окном. И кажется, что хуже этот нескончаемый день сделать ничего не может, как через несколько минут Арсению сообщают, что заседание состоится послезавтра. Лениво, сухо, без режима «королева драмы» — Арсений от людей подобного типа старался держаться в стороне — достает запрятанный где-то в темном уголке шкафа подарок в виде неплохого бурбона и также не спеша, словно нехотя, организует понурый одинокий ужин. Ведь понимает — это финал. Но Антона расстраивать ни в коем случае не собирается. Пока тонкая паутинка надежды еще держится из последних сил — он будет пытаться перевернуть и подать все с другой, верной стороны. Попов ведь адвокат, ему судьбой и опытом начертано вести переговоры лучше любого продажника. Усладой сердцу послужила бы весточка от Сережи, но третьим бокалом теплая расслабляющая нега застилает всю горечь последних дней, и мозг совсем на чуть-чуть, насколько только может себе позволить, отпускает мысли и просто расслабляется. За приятной компанией крепкого напитка мужчина теряется немного во времени и заторможенно слышит неуверенный стук в дверь. Почти неслышно Антон появляется у входа в кабинет. Чуть напуганный, потерянный, взглядом непонимания пытается оценить, насколько не вовремя зашел. Только Арсений не сердится — сознанием слегка замыленным осознает неизбежность паршивого разговора, а сердцем до боли рад видеть Антона перед собой прямо сейчас. — Я мимо проезжал, увидел, что у тебя свет горит, — врет, не стесняясь. Проезжал в надежде этот самый свет в окне увидеть. И выдают не столько нервно сминающие джинсу длинные пальцы, а голос, как у школьника, тщательно готовившего речь-отмазку для учителя. — Все в порядке? — Шастун по правде встревожен. Томительное ожидание встречи было абстрактно, без додумок: главное, чтобы была, а дальше само срастется. — Да, — короткий и спокойный возглас. Его Шастун хочет сразу за окно вышвырнуть и по правде понять, что это одинокое заседание значит. — Ну, ты пьешь на работе, хотя утром меня, как ребенка, отсчитывал, — осторожно подходит к столу, указывая на открытую бутылку виски. Арсений выдыхает обреченно глубоко и поднимает взгляд на собеседника. — Я же не до беспамятства в клубе, — язвительно рушит последние крупицы тактичности, оставшиеся в кабинете. Истощенный последними днями, Попов особо не думает о тонкой душевной организации Антона и о том, как без обезболивающего делает ему надрезы под сердцем. — Ты можешь рассказать, если хочешь, — отрицательный кивок только больше разжигает. — Блин, Арс. Ты для меня столько всего делаешь, а я даже… Я… — Я делаю это не по доброте душевной, а за деньги, Антон. Не путай, пожалуйста, — грубо обрывает, но взгляд стыдливой дорожкой тут же стекается к полу. Без агрессии. Без раздражения. Отрезвляющийся разговором, он понемногу вспоминает, что перед ним Антон, который его клиент, которому нужно помочь не сесть за решетку. Но реальность происходящего дает понять, что это Антон, границы с которым Попов нахуй слал. — Из клуба тоже за деньги забирал? — выдает Антон, сам от себя не ожидая даже. Он не меньше устал, потому держать язык за зубами, когда эмоции бьют через край, и слова недосказанные растут в геометрической прогрессии, просто не может. Фраза неприятной тяжестью ложится куда-то под солнечное сплетение, перекрывает любую возможность мозгу нормально функционировать. И тогда адвокат тупым, потерянным взглядом просто молча смотрит на обвиняемого, не решаясь сказать ни слова. Шастун этот знак воспринимает по-своему, продолжая монолог, который слишком долго прокручивал в голове. И говорит о многом: о страхах, о переживаниях, о друзьях и работе, о безопасности. Плевать особо, что адвокат — не психотерапевт, пусть выслушает по-человечески просто, без комментариев даже. Антону тупо выговориться будет достаточно с головой. И их разговоры более откровенные, чем были в первые дни работы — оно и немудрено. Слово за слово и Антон упоминает бар с главным триггером — девушкой, что похожа на Алину. Второй раз за день в Попова стреляют без предупреждения. Пазл складывается до тошноты верно, и тонкие руки обреченно цепляются за голову. Чувствует, что ими играются. Мерзкое чувство уязвимости и ничтожности заседают в чертогах разума, превращая коктейль эмоций в отвратительное пойло. Одной спасительной нотой — судью Арсений знает хорошо, и искренне верит, что тот не пойдет на поводу у Веброра. А пока он просто неподвижно смотрит в стену, все также держась руками за голову. — А-арс, — протяжно стонет Антон и перелезает к собеседнику, поворачивая кресло на себя, садясь на корточки перед ним. Болезненным ударом он видит слегка влажные глаза напротив, и внутри что-то разбивается на маленькие частицы, чтобы потом воссоединиться снова. Антон осторожным движением проводит большим пальцем по щеке Арса. А у того все инстанции в голове бьют тревогу, внутренний Кутузов уже спалил к чертям Москву и не знает, что делать дальше. Мягко отстранить — самое здравое решение, но Арсений слишком слаб сейчас во всех смыслах, и, словно парализованный, сидит, не шевелясь. Рефлекторно шмыгнув носом, он закрывает глаза и доверяется Антону. И тот целует еле слышно. Даже не целует — слабо касается губ напротив со всей своей накопленной нежностью. Фейерверками по всему телу, так долгожданно, что на секунду не верится обоим даже. Попов сжимается от неожиданности, но далее вольным движением чуть приоткрывает рот, сильнее ощущая на губах чужое горячее дыхание. И крышу сносит безвозвратно, когда Антон набирается храбрости и целует смелее, желаннее, вспотевшими пальцами притягивая защитника ближе к себе, вдыхая до приятной боли знакомый запах духов, который вблизи ощущается совсем иначе — еще приятнее, еще сладостнее. Сознанием отправленным куда-то далеко за полярный круг, Арсений с оставленной анархией в дестабилизированной голове пытается за здравый смысл ухватиться. Узнай Сережа о происходящем — закатит истерику вселенского масштаба. Нехотя из последних сил Попов отстраняется, тут же со взглядом зеленых помутневших глаз встречаясь. — Арс, я зря?.. — голос до нельзя растерян, а стук сердца, кажется, слышится во всем кабинете. — Да… Да, я тоже зря. Прости, — говорить получается с трудом, узел внизу живота предательски ноет, желая большего. — Этого не должно быть, — мужчина растерянно пытается отстраниться, как Шастун в своем репертуаре продолжает стрелять в упор. — Ну а после судебного процесса должно быть? — улыбка скользит по влажным губам. А о таком он даже и не думал — не верил, что за несколько секунд самые нереалистичные фрагменты воображения станут реальными картинками, запечатленными в голове. Попов молчит какое-то время, позже ласково целует светлую макушку, и кладет лохматую голову к себе на колени, тепло поглаживая. — Это неправильно, — спокойным шепотом говорит он, не переставая хаотичными движениями играть в волосах Антона. — По нормам закона? — поза совсем неудобная, и за нее спина спасибо не скажет, но Шастун не считает это весомой причиной отстраниться, лишив себя уютной близости. — Вообще да, но… И по нормам морали тоже, — растерянно отвечает, а в голове сам себе усмехается: он, конечно, верный представитель правосудия, но с одним законом все еще яро не согласен. — Ну и пусть общество осудит, или кто там моральными принципами руководит, — так легко и так просто, как только Антон умеет. И моментом лечащим, самым нужным за последнее время, они забываются на время — смеются искренне и беззаботно.