Песнь луны

      Не стоило маршалу Паку так нервничать на глазах у руководства.       Возможно, не отправляйся бы он так поздно ночью домой, спустя столько лет загруженной работы, не испытывал бы Сонхун поглощающего душу трепета. Возможно, дело было лишь в том, что кабинет руководства взывал к воспоминаниям — тому, в ядовитом уколе которых Пак сейчас не нуждался. Мужчина перед ним — генералиссимус — закинув ногу на ногу, расположившись на большом стуле, сжимал в руке подпаленную сигару. Паку пришлось сделать вид, что запах дыма не раздражал его обоняние и не заставлял сердце бешено колотиться в груди.       Генералиссимус, по мнению Сонхуна, был человеком довольно неприятным. Порой такого же мнения Пак был и о самом себе. И всё же, может, мужчина перед ним и знал о его мыслях, однако виду тот не подавал. Никогда. И это, вероятно, было единственной вещью, что взывала к сонхуновому изумлению (если не сказать восхищению).       Под пристальным взглядом Сонхун стоял ровно, руки заведя за спину, задирая подбородок. И почти убедил себя Пак в том, что не было ему дела до осуждения во взгляде старшего. Маршал знал, что сделал; знал, что поступил правильно, как бы отвратительно от этого не становилось на душе.       И всё же совладать с нервозностью он был не в силах. Не выходило ни нацепить маску безразличия, не скрыться за полотном ярости. Стоя напротив генералиссимуса, Пак чувствовал себя открытой книгой, и из-за этого тошнота подкатывала к горлу. Было бы у маршала куда меньше слабостей, на которые, руководство, определённо, желало надавить, забудь он обо всём что чувствовал и мог бы почувствовать. Однако безразличию армия, которой маршал был так предан, не учила.       Мужчина, выпрямившись на стуле, зажал сигару меж зубов, чтобы после долгой затяжки выпустить дым в сонхуново лицо и хрипло засмеяться. Пак не позволил раздражению исказить черты его лица. Однако горький гнев, который буквально казался чем-то материальным, вонзил свои острые когти в его грудь.       Сонхун шумно выдохнул. Генералиссимус устало начал:       — Должен сказать, что теперь понимаю, почему главнокомандующие в восторге от вас, маршал Пак, — слова мужчины лишь казались похвалой. На самом деле, и Сонхуну это хорошо известно, генералиссимус никогда хорошо о нём не отзывался. Впрочем, как и о ком-либо другом. — Ваши стремления и преданность армии буквально въедаются в создание. Это восхищает, — мужчина стучал подошвами своих ботинок по деревянному полу, выдыхая клубы едкого дыма, режущего глаза.       Будь сонхунова воля, будь у парня хоть какая-то власть, он бы незамедлительно шагнул бы вперёд, запихнул бы эту чёртову сигару в горло генералиссимуса, заставив жевать до тех пор, пока табачные листья не превратятся в труху. И будь маршал Пак нетерпеливее, он бы сделал это, лишившись после и звания, и жалования. А это совсем не то, что ему было нужно сейчас.       Поэтому Паку только и оставалось, что поджать губы, в упор глядя на вазу за спиной генералиссимуса. Он не должен был показывать ни волнения, ни тем более гнева. Однажды он уже позволил этому произойти, и в конце концов вырывание собственного сердца из груди, казалось, Пак пережил бы легче, чем то, что его заставили сделать правила.       Сонхуну не нужно было даже слушать мужчину, чтобы понять для чего он стоял в кабинете генералиссимуса — выражение его лица говорило даже больше, чем тот готов был сказать Паку лично. И всё же, как бы Пак этого не хотел, он слушал всё, что говорил вышестоящий. Внимал каждое едкое слово, что покидало уста начальника.       — Но это, не буду от вас скрывать, и настораживает в той же мере, — Сонхун не сомневался, что честен начальник не был. Какие бы речи тот не толкал, маршал знал: половина из всего сказанного правдой не будет. — И всё же у вас был тяжелый год, маршал Пак. Думаю, вы уже получили похвалу от главнокомандующих и не ждёте её от меня, — если бы так! Генералиссимус никогда бы не похвалил нижестоящих. Он стоял на их головах, думал, что руководил всеми как пешками, в своей затянувшейся шахматной партии, а значит, почестей они не удостоены. Сонхун и не ожидал ничего другого. — Так или иначе, я думаю, вы сможете понять меня за моё желание дать вам несколько месяцев отдыха связи с недавними событиями, что касаются лично вас. Прошу, только не поймите меня неправильно, я лишь беспокоюсь за вас. Сердечные раны отражаются на человеке сквернее физических, что уж тут говорить о переживаниях, которые, определённо, таит ваше сердце.       Желание схватить генералиссимуса за глотку и заставить того выплёвывать все слова, о которых тот подумал, но не сказал, заполнило сонхуново сознание. И всё же, что бы там не говорил начальник, маршал оставался спокоен, оставив фантазии и придушив желания. Ни для чего из этого сейчас было не место и не время — в этом Сонхун был убеждён.       Ему нужно было пережить это. Ему необходимо было проглотить сказанные генералиссимусом слова и покончить со всем. Вернуться на родину и предаться страданиям. И Сонхун обязан был стерпеть всё это, если только не желал быть истерзанным в камере пыток несколькими этажами ниже за нанесение телесных повреждений высшему начальству. За это его вполне могли обвинить в предательстве армии!       — Я бы не отказался от возможности повидать семью, — никакой семьи не было. И всё же ложь сорвалась с языка куда легче, чем Пак это представлял, а ядовитые слова больше не несли за собой невыносимую боль.       Мужчина кивнул, коротко смеясь, прежде чем вновь поднести сигару к губам, а уже через мгновение выдохнуть дым. Сонхуну следовало не концентрироваться так сильно на нарастающем желании прикончить генералиссимуса. И дело было не только в издевательствах с его стороны.       — Это замечательно, — поднимаясь на ноги, мужчина поправил свою униформу, шагая в сторону Пака. — Тогда вы можете быть свободны уже с сегодняшнего вечера, маршал Пак, — его холодная сморщенная ладонь упала на сонхуново плечо, когда мужчина остановился рядом. Сонхуну потребовалось всё его самообладание, дабы не смахнуть руку начальника и оставить выражение, застывшее на лице, таким же непроницаемым. Маршал предпочёл бы думать, что у него получилось справится с этим. — Один из кораблей отправится из гавани уже к полуночи, — генералиссимус договаривать не собирался. Оно и не требовалось. Его кристально чистый намёк был и без того понятен: мужчина не желал бы узреть парня утром.       Сонхун шумно втянул воздух из раздутые ноздри.       — Приму к сведению, — мужчина несколько раз похлопал по плечу парня, одобрительно кивая. — Разрешите откланяться, — опустив голову, держа спину ровно, а руки — по швам, Сонхун лишь желал поскорее покинуть провинившийся едким дымом кабинет генералиссимуса.       — Конечно, не смею задерживать, — лепетал начальник, и тон, с которым тот говорил, выдавал неприязнь в каждом слове.       Это и не удивительно, если знать, что тот заставил сделать маршала.       Развернувшись на пятках, отдав генералиссимусу честь, Пак покинул его кабинет не чувствуя облегчения. Оставлять кабинет, что так долго служил ему не только рабочим местом, но ещё порой и спальней, оказалось тяжелее, чем маршал предполагал. Масляная лампа, которую пришлось зажечь, освещала комнату лишь на несколько десятков сантиметров, — как будто в ночь лунного затмения тьма властвовала над светом, словно желала поглотить его полностью — а колыхающийся за стеклом огонь, точно не находящий себе места, резал сонхуновы глаза, взывая к очередной головной боли. Собирать вещи в таких условиях было довольно трудно. Вероятно, именно поэтому сборы того одного сундука, в который поместились все сонхуновы вещи и книги, что не мало важно, заняло времени куда больше, чем парень мог предположить.       Поэтому и пришлось Паку рассекать коридорами, шагать так быстро, насколько это было возможно, чтобы вылететь на улицу и помчаться к пришвартованной лодке на гавани. И всё же Сонхун чувствовал себя неловко, увидев сонных измучанных матросов и капитана, которым было поручено отвезти маршала домой. И не смог Пак ничего поделать с этим чувством, ступая на палубу, держа сундук перед собой.       — Приветствуем, маршал Пак, — отдавая честь, выстроившись в линию, поприветствовал экипаж в унисон, а после несколько матросов забрали сундук с вещами.       Сонхун кивнул, тихо приветствуя экипаж в ответ, делая вид, что не замечал их раздражения, рождаемого усталостью, вероятно. Так было лучше для всех них.       — Вы можете расположиться в первой каюте, она подготовлена для вас, — лепетал капитан, отступив на несколько шагов. Пак не стал искать причин такого поступка.       Всё, что ему оставалось сделать, — кивнуть, поблагодарить за заботу и скрыться за дверьми тесной каюты, место в которой уже занимал его сундук. Сонхун упал на жесткую кровать, вытянув ноги. Путь не должен был быть долгим. Уже к утру, по подсчётам маршала, они прибудут к гавани небольшого городка, который только-только начал восстанавливаться после разрушений, что несла за собой война. А дальше… А дальше Пак не был уверен, что будет делать потом. Однако убеждён был маршал в одном: время, проведённое в отставке, будет мучительным. Всё дело в том, что последние несколько лет Сонхун жил работой. Это было то, что избавляло его от лишних мыслей. И так бы продолжилось, не свались на него всё и сразу: сначала молодой парнишка, а после и безосновательные обвинения. И всё же, не всё из этого приносило только головную боль и мучительные уколы вины.       По крайней мере раньше.       Сонхун откинулся к деревянной стене, руками потирая глаза и прочёсывая волосы, когда небольшой корабль сначала качнулся несколько раз, — да так, что пришлось маршалу раскинуть руки, упираясь в противоположные стены, чтобы хоть как-то устоять на ногах — а после с лёгким гулом, благо довольно тихим, стала рассекать холодную воду. Пак выдохнул с облегчением, когда корабль перестало трясти. Такие поездки приносили одни проблемы, по крайней мере для самого маршала, лишь потому что стерпеть их было уже испытанием. И всё же Сонхун не жаловался. Он бы не посмел.       Когда луна, что весь вечер казалась лишь тенью, повисла высоко в небе, Сонхун пожалел, что не забрал с рабочего стола коробочку с несколькими таблетками снотворного. Возможно, будь бы та у него, не вылетел бы Пак из каюты, чувствуя удушение. Стены маленькой каюты давили на него, словно и без того небольшое место грозилось стать ещё меньше. Пак вылетел из отведённой ему каюты, когда стало не хватать воздуха, а сердце колотилось в груди так сильно, что это почти причиняло боль.       Раньше выход в море так болезненно не ощущался. И хотел бы маршал понять, что изменилось в этот раз.       Сонхун облокотился на деревянные перила, втягивая через раздутые ноздри холодный солоноватый воздух. Его грудь часто вздымалась и опускалась, а когда сердцебиение стало приходить в норму, усталость заняла место переживаний. Всё ещё шумно глотая воздух, Пак опустился на пол, спиной упёршись в перила.       Не стоило маршалу Паку так нервничать. Не стоило Пак Сонхуну поддаваться своим страхам.       Сонхуну, вероятно, следовало подумать о том, что он сделал, прежде чем это убьёт его. И всё же возможным сейчас это не представлялось. Слишком болезненными казались воспоминания, и слишком бесполезным было бы истерзание ними. В этом Сонхуну удалось убедить себя, пусть даже парень знал, что стоит ступить ему на сушу, запереться в доме почивших несколько лет назад родителей, как ядовитые воспоминания сами вонзят свои длинные острые когти, оставляя за собой лишь два возможных варианта: Пак либо справится с этим, либо это же его и погубит.       Когда корабль подпрыгнул на волне, маршал заметил, насколько сильным и холодным казался ветер. Когда нос корабля подбросило, а всю лодку затрясло, Пак осознал, насколько неподходящее было время для путешествия домой. Буря грозила обрушится штормом. А это главным образом означало лишь то, что Сонхуну и матросам оставалось лишь надеяться, что старый корабль крепче, чем казался на первый взгляд. Когда же корабль вновь подскочил на волне, капитан заголосил приказы, и несколько матросов оказались возле Пака, настаивая на том, чтобы тот вернулся в каюту.       Маршал послушался. Он поднялся с пола, чувствуя, как прилипала промокшая насквозь одежда к телу. Пак вернулся в каюту, отказавшись закрывать двери, надеясь, что шторм скоро утихнет. И какого же было сонхуново удивление, когда через четверть часа буря словно испарилась, а соответственно прекратился и шторм. Пак чувствовал облегчение, что теплом разлилось в груди, стоило кораблю начать спокойно разрезать острым носом волны.       Однако, чему маршал Пак точно рад не был, так это усилившейся головной боли. Место за глазами пульсировало, в ушах стоял тихий звон, и всё это главным образом довольно хорошо напоминало Сонхуну о том, почему в его кабинете были спрятаны таблетки не только от бессонницы, но ещё и обезболивающее (что больше было наркотиком, нежели препаратом, но всё же действовало славно). Раньше, когда под рукой не было лекарств, маршал притуплял головную боль работой. Теперь, когда работы не осталось, а от дел его отстранили (пусть и на время, как твердило руководство), Сонхун не находил себе места.       Только и оставалось маршалу сидеть на жесткой кровати, уставившись на деревянные доски перед ним. И стоило Паку принять тот факт, что такую блажь как сон, этой ночью ему не испытать, как откуда-то издалека послышалась мелодия. Напев звучал чарующе и, казалось, доносился со всех сторон. Словно звучал внутри сонхуновой головы, занимая всё его сознание.       Мелодия очаровывала. Звучала чисто, заставляя сердце колотиться в груди. Сонхун не заметил, как оказался на ногах. Не заметил, как шагнул к двери каюты, как вышел на палубу. Казалось, ничего кроме чарующего голоса не имело значения. Маршал ступил на палубу, замечая, что голос становился громче. Внутри зародилось новое чувство, понять которое парень был не в силах. Пак запустил пальцы в чёрные волосы, делая осторожные шаги по палубе, пока не отказался в хвосте корабля, где не оказалось ни матросов, ни выпивавшего крепкий алкоголь капитана. Грудь маршала Пака часто вздымалась и опадала, а сердце, казалось, стучало в ритм мелодии.       Сонхун затаил дыхание. Упираясь руками в ограждения, сжимая деревянные перила до побеления костяшек, маршал концентрировался на голосе, что звучал всё громче в его голове. Сонхун не чувствовал больше ни головной боли, ни чего-либо ещё. Был только сладостный напев, чарующая ночь, мерцание звёзд и отражение яркой луны на поверхности воды.       Тело двигалось словно само по себе. Концентрируясь на голосе, что заглушал звон в ушах, Сонхун не заметил ни того, как перекинул одну ногу за ограждение, как следом перекинул следующую. Не заметил и того, как расцепил пальцы. Но помнит Пак, каким холодным казался ветер, и каким болезненным оказалось падение в воду.       И всё же Сонхун был спокоен.       Лишь тьма вокруг и знакомые очертания лица, что появились из толщи воды, имели значение. А после, уже и это было не важно.

* * *

      Всё, о чём мог думать Сонхун, разлепив веки после долгого сна: «‎что это, мать вашу, такое». Всё дело в юноше, что сидел на его бёдрах, уперевшись руками в его грудь, пристально разглядывающим сонхуново лицо. Сердце сделало кульбит в груди и подскочило к горлу. Его удивлению было две причины: во-первых, маршал обнаружил, что не в силах был пошевелиться; тело словно налилось свинцом, а дышать становилось труднее; и во-вторых, парень, что седлал его бёдрах, был не кем иным, как юным командиром Кимом — парнем, которого, как знал Пак, быть здесь не должно.       Когда губы Пака бездумно открывались и закрывались, а слов так и не находилось, юноша поддался вперёд, наклонился к сонхуновому лицу и обрушил влажные пухлые губы на уста маршала. Из груди словно выбили весь воздух, а голова шла кругом. Сону мягко сминал губы Пака, и когда от оцепенения, сковывающего маршала, не осталось и следа, тот обхватил юношеское лицо, целуя того в ответ.       Проводя языком по пухлым губам, Сонхун не понимал, что чувствовал. Словно все его чувства и эмоции смешивались в один запутанный клубок, ни желания, ни сил распутывать который у маршала не было. Всё дело было в парне, что сидел на его бёдрах. А вернее в том, что Сонхун сумел смириться с мыслью, что их последняя встреча была несколько недель назад. Однако губы Кима ощущались так же, как и раньше, его прикосновения отдавали всё тем же жаром, ища отклик сонхунового тела. И это заставало маршала врасплох. И всё же желания отстраниться от пухлых алых губ Пак не нашёл. Он целовал жадно, почти неистово, не желая о чём-то думать.       Тем не менее пусть и нехотя Сону отстранился. Он выпрямился в спине, перед этим оставив лёгкий поцелуй на сонхуновой щеке, а после, широко улыбаясь, вновь уставился на лицо маршала, словно желал заглянуть тому под кожу.       Сердце Пака заколотилось в груди с новой силой, а сбивчивое дыхание никак не приходило в норму. Погляди бы маршал на Кима ещё несколько мгновений, не исключено, что из глаз бы его полились слёзы. И всё же, вместо того чтобы бездумно глядеть на парня перед собой, Пак не без усилий принял сидячее положение, протянул руки, запуская пальцы в тёмные шелковистые пряди, и притянул парня к себе, заключая того в крепкие объятья.       Маршалу потребовалось время, чтобы взять верх над эмоциями. И всё же, поверить в реальность было довольно трудно.       — Я думал, что потерял тебя, — голос маршала звучал надрывисто. Он гладил пальцами волосы Кима, уткнувшись в его шею, почти не веря реальность происходящего.       — Но я ведь здесь, — залепетал Ким, оборачивая руки вокруг сонхуновой талии. Всё в движениях парня прежним не казалось, и всё же внимание на это маршал не обратил. Словно ничего, кроме парня перед ним, значения не имело.       Сонхун шумно втянул воздух, не найдя в себе силы разлепить веки. Словно если бы он сделал это, то всё исчезло бы, и Ким Сону в том числе. Тем не менее, когда юноша чуть отстранился дабы коротко поцеловать маршала в губы, точно желал доказать Паку, что он не исчезнет, Сонхун распахнул налитые словно свинцом веки, глядя на яркую улыбку, застывшую на лице Кима.       И ничего не смог Сонхун с собой поделать: краешки его губ, казалось, сами потянулись в разные стороны, оставляя такую же улыбку и на серьёзном лице маршала.       Держа слабое — лишь на первый взгляд, как знал и сам Пак, — тело Кима в своих руках, Сонхун огляделся по сторонам. Только тогда он осознал, что лежал в окружении подушек, а мягкий матрац таким не казался, вероятно, из-за одеревенелых мышц его спины. Вокруг горели свечи. Небольшие огоньки плясали по всей комнате, освещая небольшое помещение лишь с одной кроватью и прикроватной тумбочкой целиком.       Вопрос сорвался с губ раньше, чем Пак сумел об этом подумать:       — Что это за место? — было довольно очевидно, что комната, в которой находился парень сейчас, не имела ничего общего с отведённой ему на корабле каютой. Скорее Сонхун назвал бы комнату отельной — чего только стоила большая кровать, на которой непойми сколько маршал провёл без сознания.       И стоило словам сорваться с сонхуновых губ, как черты лица Кима чуть исказились, однако не прошло и мгновения, как всё та же улыбка и сверкающие глаза появились на лице Сону вновь. Маршал так и не сумел понять, что это было на самом деле.       — Одна из небольших спальных комнат во дворце, — как ни в чём не бывало ответил Сону, пожимая плечами.       И если сначала его слова никакого действия на Пака не произвели, то стоило тому подумать над сказанным чуть дольше, как вопросов становилось всё больше.       — Дворце? — это, казалось, не имело никакого смысла. Разве они не плыли бушующим морем? Разве в это время до сих пор существовали дворцы? Сонхуновы вопросы грозились остаться без ответов.       — Именно! — уж слишком воодушевлённо начал Сону, перебирая пряди волос на затылке Пака. — Я собирал сети, когда увидел корабль. А как увидел, что кто-то упал за борт, и никто из экипажа никак не отреагировал, кинулся в воду. Даже не мог предположить, что утонувшим мог бы оказаться ты, — в голосе Кима звучало сожаление. Сонхун затаил дыхание, ожидая, когда парень продолжит: — Я вытащил тебя на сушу, а как избавился от воды в твоих лёгких — принёс сюда, — юноша развёл руками, склонив голову на бок.       В правдивости истории, рассказанной Сону, маршал Пак не сомневался. И всё же, кое-что оставалось не ясным.       — Я… я в самом деле думал, что потерял тебя, Ким Сону, — Сонхун постарался проглотить подступивший к горлу ком. Он на мгновение прикрыл глаза, а как распахнул — продолжил: — Я ведь сам отдал тебя под трибунал.       Правда резала сонхуново сердце сотней острых клинков. Ведь правда была в том, что маршал Пак в самом деле сделал то, о чём говорил: отдал возлюбленного под трибунал, следуя правилам армии.       Тогда оборона города вот-вот и готова была дать трещину. Тогда всё, за что они боролись, могло исчезнуть за мгновение. И тогда же, когда выхода, казалось, не находилось, в офис маршала вломился юный командир.       И не предложи командир Ким стратегию, что спасла бы как и город, так и жизни их солдат, Сонхун бы выпроводил парня из своего кабинета, не скупясь на крики хотя бы за то, что ни одно из правил приветствия старших по званию юным командиром выполнено не было. Однако стратегия Сону проигрышной не оказалась. Тогда же отрицать талант и потенциал юного капитана маршал больше не мог. Вероятно, именно поэтому, уже к следующему месяцу командир Ким занял место советника маршала с повышением звания.       И даже будь у Пака возможность вернуться к этому моменту, он бы всё равно назначил юношу своим советником. Будь бы у Сонхуна возможность вернуться назад, единственное, что маршал бы изменил — перестал бы терпеть своё возбуждение куда раньше. Пак бы сделал всё, чтобы тот вечер, когда он предпочёл парня встрече (на которой пусть рады ему особо и не были бы, однако влияние маршала на общественность всё же усиливало) настал раньше.       Ведь, возможно, тогда у них было бы больше времени.       И всё же Пак бы предпочёл, чтобы та зима не наставала. Не только потому, что за пробирающим до костей холодом следовал голод, а после и смерти, которых можно было бы избежать. А ещё и потому, что не пришлось бы маршалу выбирать между правилами и чувствами.       В ту зиму юный командир сам отправился на линию фронта. И если бы Сонхун не отправился следом не увидел бы того, чего Ким так отчаянно добивался. Однако маршал Пак отправился следом за возлюбленным, и вот во что это переросло. Когда же он не обнаружил парня ни в военном лагере, не получил вестей от военных, Сонхун отправился на его поиски, чувствуя, как сердце выстукивает мелодию беспокойства. Пак бездумно бродил до самой ночи, расспрашивая всех, кто встречался у него на пути, не видели ли те юного командира. И когда кто-то указал на направление, рассказал, что в нескольких километрах есть заброшенных охотничий домик, и они видели командира в том направлении, Пак ухватился за эту подсказку словно за соломинку.       Он взял один из автомобилей, направившись в сторону охотничьего домика, не думая ни о чём и словно обо всём разом. Тогда поведение юного командира пусть и было необъяснимым для самого Пака, однако тот готов был выслушать парня, как только нашёл бы. Однако, когда маршал остановился у охотничьего домика, разъяснений от Сону больше не потребовалось.       Сонхун предпочёл бы не верить своим глазам, когда увидел, как юный командир наставил дуло пистолета в висок пожилого мужчины. И когда послышался выстрел, Пак не был уверен: зияла в его груди дыра или боль от предательства казалась настолько невыносимой, что резала сердце сотней острых клинков.       Стоило Сону повернуться тогда и заметить стоящего вдали Пака, как сердце парня пропустило удар. Он знал, как это выглядело со стороны: военное преступление, за которое его, бессомненно, осудят. Он знал, что это было правдой. И всё же юноша не желал, чтобы первым, кто раскрыл правду о нём, был Сонхун.       С самого начала не было юного командира Кима. И это после старался объяснить Сону, когда маршал закрыл того в автомобиле, решая, как поступить. Тогда же Ким поведал, что своё начало он берёт в революционной армии. Это стало последним кинжалом, пробившим сонхуново сердце насквозь. И всё же избавиться от сомнений Пак не мог. Он знал, как было бы правильно поступить: он видел преступление, а значит должен был отдать юношу под трибунал, учитывая и то, что личность Сону ставилась под вопрос. Однако сердце твердило другое.       И желание молчать о Киме почти взяло верх.       Однако стоило им вернутся в штаб, как Пак действовал словно на автомате: повёл Сону в кабинет генералиссимуса, из которого юношу отправили в тюрьму.       И Сонхун жалел. Жалел о том, что сделал всё правильно. А когда пришла весть о том, что лазутчик революционной армии был казнён, пустота поглотила сонхуново сердце. Не было и часа, который Пак провёл бы без сожалений.       Вероятно, вина бы измучила его до такой степени, что он решился бы покончить со всем этим. Однако, когда Сону был так близко, а его тело оказалось в сонхуновых руках, не осталось не сожалений, ни боли от расставания. Тем не менее маршал жаждал получить ответы.       — Д-да, — начал неуверенно Ким, потирая шею. Казалось, парню просто тяжело было говорить об этом, однако всмотрись Сонхун чуть лучше в черты лица Кима, понял бы, что всё было не столь однозначно, как тот думал. — Когда меня судили, отправили на казнь. Я думал, что в худшем случае мне отсекут голову, однако генералиссимус отдал приказ отдать меня на съедение акулам, — и пусть сам маршал Пак был уверен в отсутствие такого наказания, он словно нарочно игнорировал это. Возможно, это был его способ сбежать от правды. — Меня скинули в воду, привязав к ногам валун, и предполагалось, что я не смогу высвободиться, — Сону запустил пальцы в волосы, тяжело дыша. Маршал неосознанно коснулся лица юноши, гладя парня по щекам, с желанием прогнать нервозность юноши. — Но, когда у меня получилось, я плыл так далеко, что уже думал, что не смогу найти берег. И всё же наткнулся на этот дворец. Кажется, здесь давно никто не жил.       Сонхун втянул через раздувшиеся ноздри воздух. Лишь мысль о том, что пришлось пережить Киму, причиняла невыносимую боль. Какое-то едкое чувство разлилось в груди маршала.       — Прости, — извинения шепотом сорвались с сонхуновых губ раньше, чем тот успел подумать об этом. И всё же Паку было жаль. И это чувство буквально отравляло изнутри.       — Я не злюсь, — кратко ответил Ким, маша головой из стороны в стороны.       Возможно, увидь бы маршал Пак в глазах возлюбленного не только нежность и заинтригованность, а ещё и отвращение, не сделал бы того, чего так желал: не наклонился к парню, прильнув губами к мягким губам Сону.       Не заметил Сонхун, как стал лежать на спине. Не обратил внимания и то, в какой момент Сону стал тереться задом о его бёдра. Однако когда заметил, игнорировать возбуждение было невозможно. И маршал Пак не собирался. Ни тогда, когда Сону прикусил его нижнюю губу до крови, ни тогда, когда парень выгнулся в спине, языком надавливая на губы маршала.       И Сонхун сделал всё, что было в его силах, чтобы не свихнуться. Аромат солёной воды — нет, это был аромат Сону! — туманил разум. Стон прозвучал прямо в рот Кима, а после парень неохотно отстранился, закатывая глаза. Ким выгнулся в спине, уперевшись руками в плечи маршала. Форма под его пальцами ощущалась жесткой. И всё же игнорировать то, что Пак выглядел в ней до боли изумительно, Сону не собирался.       Рука Кима заскользила по телу маршала, когда тот заёрзал на кровати. Юноша расстёгивал по пуговице, заворожено глядя на открывающуюся взору кожу. Сонхун задыхался, когда длинные холодные пальцы юноши коснулись кожи на его груди. Ким обводил каждый шрам на сонхуновой груди, уделял внимание каждой ране, что когда-то мучила Пака. Сонхуново дыхание спёрло, когда Сону развёл края растёгнутой рубашки в разные стороны, касаясь пальцами кромки штанов.       Улыбка тронула губы Кима, стоило тому обратить внимание на то, в какой гримасе застыло сонхуново. Юноша отдал бы всё, что имел, даже свою долгую жизнь, лишь за возможность насладиться парнем под ним подольше. Грудь маршала часто вздымалась и опускалась, и, казалось, словно кровь закипала в жилах — настолько невыносимым был жар, растекающийся не только сонхуновым телом. А стоило Сону поддаться вперёд и опустить опухшие чувственные губы на один из шрамов под левым соском Пака, как бушующие внутри маршала пламя готово было спалить двоих (Сонхун был убеждён в этом!).       Влажные губы Сону рядом с до чего чувствительным местом заставляли сердце маршала биться о рёбра так сильно, что, казалось, ещё немного, и это станет причинять боль. Ким провёл дорожку влажных поцелуев от одного шрама к другому, чувствуя, как плясало сердце маршала в груди. И парень не смог сдержать улыбки, затягивая в рот один из сосков Сонхуна. Маршал выгнулся в спине, опуская руки на плечи юноши, как если бы хотел оттолкнуть. И всё же и он, и Сону знали правду: Пак не найдёт в себе сил оттолкнуть Кима. Больше никогда.       С губ Пака сорвался стон, и Сону его больше почувствовал вибрацией в груди парня, нежели услышал. Стон грозился прозвучать громче прежнего, когда рука юноши подлетела к груди маршала, зажав второй сосок пальцами. Сону задрожал. Та же дрожь прошлась и сонхуновым телом. Парень выгнулся в спине, поджимая пальцы ног, когда губы Кима опустились на его, вовлекая во влажный нетерпеливый поцелуй, а рука парня стала вести дорожку от шеи, прошлась по выпирающим рёбрам, чтобы остановиться у края штанов с одной целью: расстегнуть пальцами пуговицу, и сдёрнуть свободные штаны вниз, не беспокоясь о их сохранности.       И стоило Киму сделать это, как игнорировать возбуждение стало невыносимым не только для самого маршала. Сонхун шумно втянул воздух через раздутые ноздри, схватив юношу за руку. Сону в удивлении распахнул глаза. Сердце застучало быстрее, словно, казалось, маршал решил раскрыть один из его обманов. Однако через мгновение, когда ладони Пака легли на края сорочки, что была на Киме, сердце юноши сделало кульбит в груди по иной причине.       Не заметил Сонхун как стал лежать лицом в подушки. Не обратил внимание, когда дыхание сбилось настолько, что его сипение, смешавшееся со сбивчивыми стонами, стало разноситься по комнате. Однако осознание реальности происходящего вновь пришло в тот момент, когда длинный холодный палец Сону провёл по линии от шеи по позвоночнику до самого копчика. А когда парень смял молочную кожу сонхуновых ягодиц, та, поддавшись, порозовела. Сонхуновы глаза, казалось, закатились сами собой, когда стоны, рвавшиеся из глотки, буквально разрывали связки.       Сомнений не было: наутро маршал не сможет не только ровно ходить, а ещё и говорить без боли в горле. И всё же, когда дело касалось Ким Сону, парень готов был заплатить и не такую цену.       На мгновение рука Сону исчезла. Сонхун захныкал словно от потери. А когда холодная кожа вновь соприкоснулась с горячей в оглушительном для маршала шлепке, голос появился над сонхуновым ухом:       — До чего же прекрасно, Сонхунн-и. До чего же прекрасно ты выглядишь, стоя так, — Сонхун смог себе ясно представить улыбку на лице Сону. Ноги подкашивались; колени, упиравшиеся в матрац, ныли. — Не беспокойся, Сонхунн-и, я заставлю тебя почувствовать себя хорошо, — залепетал Ким, кратко засмеявшись.       Маршал затаил дыхание, когда одна из рук юноши стала растирать покрасневшее место от удара по ягодицам, а вторая, обвив сонхунову талию, поползла вниз по плоскому животу. И это буквально сводило Пака с ума. Казалось, многое изменилось в парне, однако на первый взгляд словно не изменилось ничего. И всё же, Сонхун был слишком погружен в накрывающее его наслаждение, чтобы подумать об этом.       Когда одна из рук Сону опустилась с новым шлепком, вторая осторожно накрыла эрегированную плоть. С губ Пака сорвался полу крик полу стон, а смех Кима эхом разнёсся по комнате.       — Боги… — сорвалось с сонхуновых губ. — Сделай так снова, — маршал прошёлся языком по пересохшим губам, шумно втягивая воздух. Его обдавало жаром, а холодные руки юноши словно играли на контрасте. И Сонхун не был уверен, что смог бы стерпеть это.       Ким захихикал, оттягивая кожу у головки сонхунового члена, надавливая на спину маршала, заставляя того прогнуться сильнее. Пак затаил дыхание, прикусывая губы до крови. Казалось, если юноша продолжит ничего не делать, это сведёт маршала с ума. И в таком случае парень не был уверен, что смог бы сдержать себя.       Тем не менее, когда большой палец Кима надавил на розовую головку, круговыми движениями разнося капли прэядекулята, ничего, кроме самого Сону и того, чем они занимались, не имело значения. Кости в спине маршала захрустели от напряжения, стоило Паку запрокинуть голову. Всё дело, однозначно, было в Сону, а в особенности в том, что парень давал маршалу почувствовать вновь.       Когда рука Кима заскользила вниз по эрегированной плоти, обводя тонкими пальцами вздувшиеся вены, Сонхун готов был поклясться, что его кожа горела не из-за нескольких шлепков, а из-за прожигающего взгляда возлюбленного. И это было больше, чем Пак был в силах стерпеть. Ведь стоило юноше усилить давление и увеличить темп, всё чаще дразняще надавливая на красную головку, как ноги маршала стали подкашиваться.       Сонхуновы стоны, смешиваясь с шумным дыханием Кима, разносились по небольшой комнате, отбивались от стен и словно звучали внутри головы маршала вновь. Пак заскулил, прикусывая нижнюю губу до крови, чувствуя её металлический привкус на языке, когда его член задёргался в руке Сону. И не мог больше не о чём думать маршал, кроме как затмившего весь разум желания получить разрядку. Вероятно, именно поэтому маршал дёрнулся назад, упираясь задом в пах юноши, выбивая из груди того протяжный стон.       И желанная разрядка настигла Пака довольно скоро. Казалось, Сону и не нужно было ничего делать, чтобы дать парню почувствовать себя хорошо. Сонхун кончил, а сизое пятно расплылось на синих простынях. Сердце маршала колотилось в груди, словно вот-вот и готово было выпрыгнуть из неё. А когда дыхание Кима Пак почувствовал сначала на меж лопаток, где после юноша оставил краткий поцелуй, а после и на задней стороне шеи, казалось, маршал готов был и сам сойти с ума. Ким обхватил сонхунову талию лишь бы оторвать руки маршала от матраца и прижать дрожащие тело к себе.       Глаза Пака закатывались сами собой. Сону опустил губы на сонхунову шею, гладя рукой плоский живот. Ким тяжело дышал, клацая зубами. Когда туман, сковавший Пака, исчез, тот шумно втянул воздух, осторожно разворачиваясь к юноше лицом, чтобы опустить опухшие губы на малиновые уста Кима. Маршал посасывал нижнюю губу юноши, то оттягивая ту, то осторожно проводил языком по ней.       Сону задыхался. И тогда, когда сонхуновы губы переместились на его шею, и тем более тогда, когда острые клыки маршала стали ощущаться на тонкой коже. Пак примкнул устами к ране, которую так жаждал оставить на нежной коже шеи Сону, посасывая немного кровившее место. А стоило маршалу сполна насладиться солоноватым вкусом кожи Кима, как стал вести он дорожку из кратких поцелуев вниз по груди до самого края штанов, ловя тихие стоны Кима.       А стоило Сонхуну ухватиться за пуговицы и стащить ткань, обнажая мраморно белую кожу, как, казалось, больше ничего не имело значения. Пак уставился на розовую головку перед ним, замечая, как удивленность исказила черты лица Кима. Парень запустил пальцы в сонхуновы волосы, когда тот прильнул к головке, осторожно целуя ту. Маршал двинулся ниже, опуская губы и на паутину из вздувшихся вен.       Сону застонал, выгнувшись в спине, оттягивая волосы у корней маршала. Он тяжело дышал, наблюдая за парнем, с трепетом в груди ожидая его следующих действий. Сонхун надавил языком на уретру, чувствуя во рту солоноватый привкус. С причмокиванием маршал прошёлся языком по всей длине, то усиливая давление, то ослабляя его. И Сону соврал бы, заявив, что это не было то, в чём он нуждался. Казалось, Пак знал каждую точку, на которую следовало надавить. Казалось, словно маршал играл на натянутых как струны чувствах Сону. И это главным образом кружило голову не только самому Киму. И не мог не думать Ким до чего же блядски хорошо это было.       Из горла Сону вырвалось что-то неясное, когда Сонхун вдавил пальцы в кожу на его бедрах. Ким потянул за волосы на сонхуновом затылке в безмолвной просьбе продолжить. И не нужно было просить маршала дважды: тот вновь примкнул к эрегированной плоти, а комната наполнилась пошлыми причмокиваниями и оглушительными юношескими стонами.       Жар пополз по телу, словно Сону окутало пламя. Он брал своё начало от сонхуновых губ, почти у самого основания члена Кима, и бежал вверх по телу, испепеляя остатки сдержанности и благоразумия. А стоило парню опустить голову и встретиться с пламенным взглядом сонхуновых глаз, как что-то словно оборвалось в нём, и с громким стоном тот излился в горло маршалу, а тот не позволил пролиться и капли.       Ухмылка растянулась на сонхуновых губах, стоило тому выпрямиться.       — Мне нравится, когда ты дрожишь под моими руками, — лепетал маршал, соединяя их уста во влажном поцелуе. — Но что мне нравится больше всего, так это чувствовать твой вес на моих бёдрах.       — Скажи мне чего ты хочешь, — пролепетал Сону, дёргая бёдрами. Сонхнун лишь сделал вид, что ни одна из провокаций Сону не была невыносимой (а она была. Каждая).       — Тебя, — кратко взвыл Пак. — Я хочу тебя. Здесь и прямо сейчас, — и не было маршалу дела до того, как прозвучали эти слова. Всё, что в самом деле имело для него значение, так это нагое тело Кима и собственное возбуждение. И будь он проклят за своё желание, ничего не могло изменить его влечения к юному командиру.       Пак начал двигаться раньше, чем смог осознать это. Повалив Кима на простыни, запрокинув одну из его ног на своё плечо, Сонхун навалился сверху, сначала целуя, а после и кусая кожу на внутренней стороне бедра Сону. Ким дугой выгнулся в спине, накрывая рукой рот в тщетных попытках сдержать рвавшиеся из груди стоны. Тем не менее оставаться спокойным, когда дело касалось маршала, возможным для юного командира не представлялось.       А стоило Паку настойчиво заскользить меж упругих ягодиц, юноша затаил дыхание, вцепившись в хаотично раскиданные подушки. Когда сонхуновы губы растянулись в улыбке, Сону сделал всё, чтобы не закричать. Всё дело было во влажных пальцах, что коснулись комка мышц, и жара, что следовал за этим лёгким прикосновением. И стоило сонхуновым пальцам пробиться внутрь, как Сону застонал, не чувствуя ватных ног. Ким задыхался, а сердце, казалось, ещё немного и выскочит из груди.       Сонхун впивался пальцами в нежную кожу бедра Кима, царапая ту ногтями, когда два пальца второй погрузились внутрь парня по две фаланги. Сону не сдерживал ни криков удивления, ни срывающихся с губ стонов. Его тело, казалось, словно закипало и обливалось холодным потом в одночасье, а все пять чувств были натянуты словно струны на старинном инструменте. А когда желание начало достигать своих пределов, Ким чуть дёрнулся, поддавшись вперёд, заключил в кольцо из пальцев сонхунов член, в безмолвной просьбе.       И если ранее Пак допускал мысль, что заставит Сону умолять его войти внутрь, то сейчас, когда возбуждение почти причиняло боль, всё — буквально всё! — полетело к чертям собачьим.       Сонхун вытащил пальцы лишь с той целью, чтобы заменить их своим членом, рывком войдя внутрь. Крики и стоны смешались во что-то неясное, срываясь с губ Кима. Маршал начал двигаться медленно, вдавливая пальцы в молочную кожу бёдер юного командира. Сону такой расклад не воодушевил. Ему было мало. Он желал большего. Вероятно, именно поэтому, стал раскачивать бёдрами навстречу сонхуновым движениям. И стоило тому начать, как остановиться было невозможно.       Движения Пака стали резче; он входил глубже, наращивая темп, не беспокоясь о том, что комната наполнялась стонами и шлепками. Маршал Пак запрокинул голову, а после не прошло и мгновения, как наклонился, чтобы втянуть юного командира во влажный поцелуй.       Рука, что придерживала ногу Сону, поползла верх, настигая плоского живота. Круговыми движениями Пак водил большим пальцем так близко к эрегированной плоти, не допуская и мысли, чтобы прекратить всё это, а стоило ему слегка задеть член Сону, как Пак готов был поклясться, что чувствовал дрожь, что бежала телом юного командира. Сонхун ухмыльнулся, делая один резкий толчок вместе с тем, надавливая на красную головку. Сону задрожал вновь.       И не в силах был маршал Пак скрыть своего восхищения.       И этого было достаточно, чтобы Сонхун, с протяжным стоном и несколькими резкими толчками, кончил, однако в движениях остановиться не смел. До тех пор, пока живот Сону не заблестел от собственной спермы. Тяжело дыша, выгибаясь до хруста костей, Сонхун дёрнулся назад, заменяя член пальцами, не позволив пролиться и капли.       Ким, ахнув, потянулся к парню лишь для того, чтобы обвить его шею руками, и соединить их губы, чувствуя, как тепло растекается в груди. Сону не желал ничего так же сильно, как остаться рядом с маршалом. Такой исход был даже лучше, чем они могли представить.       — Сону-я, — начал Сонхун, уперевшись носом в плечо Кима. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, а сердце подкатывало к горлу.       И если маршал желал добавить ещё что-то, то Ким не ждал, шепотом сказав:       — Давай забудем это имя, — слова Сону, пусть и были сказаны шёпотом, однако звучали оглушительно.       Сонхун не был уверен в том, как это следовало понимать. Неозвученные вопросы оставались без ответов, а сил на их поиски почти не оставалось. И тем не менее Сонхун ждал, когда юноша пояснит. Однако тот молчал. Молчал до тех пор, пока Пак завалился на подушки рядом, прикрыв глаза.       — Зови меня Джеюн, ладно? — казалось, голос парня больше не звучал как прежде.       И всё же, стоило напеву, что преследовал Сонхуна на корабле вновь прозвучать, это больше не имело значения.       Сирены не влюбляются. Это было именно то, о чём думал Джеюн раньше. Но стоило ему увидеть тот корабль, стоило взглянуть в прошлое маршала, как убеждение в этот затрещало по швам. Джеюн бы мог отрицать это, мог вернуться в свой дворец один, позволив парню умереть от удушья. Однако он не стал. Не хотел отрицать своего влечения. Не желал отрицать и того, до чего хорошо смотрелась военная форма на маршале, так же, как и не собирался отрицать, что его это возбуждало.       Джеюн собирался оставить маршала Пака при себе, даже если это значило притворятся его почившим возлюбленным. И не было Шиму дела до того, чем окончится эта история. Он собирался насладится этим сполна.