Несколько шагов до темноты

Мы действуем по плану, любой вопрос решим. В игре с такими ставками все средства хороши! План стандартный бесполезен - Где залезем, там и слезем… Личным опытом здесь многое решится. В атаке пленных не берут, А мы обязаны игру Сравнить с войной… В такой войне победа нам Нужна! Победа нам нужна Любой ценой! Ну, а скрытые резервы мы, конечно, оставляем за собой! И они нам помогут выиграть бой. (Chess «партия Офицеров» перевод Я. Кеслера.) Расположившись на полу моей комнаты, мы втроем: я, Берт и Рей — обсуждаем последние мелкие детали ночного «представления». Наши головы склонены друг к другу, так что волосы переплетаются, спутываясь, образуя единый купол, мы почти соприкасаемся лбами, дышим тихо и в унисон, сидим в одинаковых позах, говорим шепотом, хотя нас никто не может услышать. Потом мы, не сговариваясь, так же синхронно поднимаемся и приступаем к сборам, выбирая атрибуты для будущего действа. Уменьшаем немногочисленные, но нужные предметы, и Паркинсон рассовывает их по карманам. На Рэйнарде зиждется успех нашего предприятия. Я бы не сказал, что на нем самая большая часть спектакля — нет, но, безусловно, самая важная. Если Рэй проколется, то ничего не выйдет. А я как никогда уверен в успехе, я чувствую, что все пройдет гладко. Мы с Бертольдом смотрим, как Паркинсон пьет оборотное. Тело Рэя начинает страшно распухать, конечности выкручивает, из его горла вырываются сдавленные хрипы. Оборачиваться не больно, но очень неприятно и всегда непривычно. Рэй, уже непохожий на себя, стоит перед нами. Он закрывает глаза, отворачиваясь, чтобы собраться и сосредоточится, чтобы отказаться от себя и предстать перед нами кем-то другим. Я слышу, как Паркинсон втягивает в себя воздух, медленно и осторожно, несколько раз подряд, как замедляется стук его сердца, оно больше не бежит в неуемном полном жизни ритме — к нам поворачивается профессор Слизнорт… Почти прозрачные хитрющие глаза, обрамленные бледными, куцыми, еле заметными ресницами. Густые светлые брови вразлет. Соломенная шапка волос, зачесанных так, чтоб скрывать наметившуюся проплешину. Пышные усы и приторная улыбка под ними. Сложенные на животе руки с белыми холеными пухлыми пальцами, выбивающими небыструю дробь. Он весь такой медовый… прямо сахарный. И мелькает дурацкая мысль, что это действительно Слизнорт. Я стою и смотрю в лицо чуду перевоплощения. Слова не идут, но я знаю, что должен что-то сделать, что-то сказать… выразить… Не придумав ничего лучше, я начинаю хлопать. Берт подхватывает аплодисменты, и они, будоража воздух, взрывают тишину, рассеивая морок. — Блестяще, — искренне констатирую я. — Спасибо. — Улыбается Паркинсон и мгновенно перестает казаться точной копией Слизнорта. Все же внешность ничто… — Только вот, не делай так, когда будешь с Нэйтаном разговаривать. Рэй фыркает: — Ты во мне сомневаешься? — Нет, — и я действительно в нем нисколько не сомневаюсь. Мы с Лестрейнджем выходим из комнаты, оглядываемся — вокруг никого, и зовем Паркинсона. Дефилируя к выходу из замка, мы изображаем беседу не очень довольного профессора зельеварения с двумя непутевыми, но дорогими профессорской душе учениками, являющимися причиной его недовольства. Мы выходим из Хогвартса, а Паркинсон, точнее Слизнорт, закрывает за нами дверь. Отойдя от школы на почтительное расстояние, мы останавливаемся, давая себе оглядеться, удовлетворенно отмечая, что вокруг ни души, и ныряем под мантии-невидимки. У Берта эта полезная штука с третьего курса, а мне он подарил на прошедший день рождения, так как в прошлом году, мы перестали достаточно помещаться под одной. Никем незамеченные, мы возвращаемся в замок как раз вовремя, чтобы заметить в ближайшем коридоре подземелий Слизнорта и Нэйтана. Я искренне надеюсь, что настоящему декану не о чем беседовать с Эйвери за полчаса до отбоя старших курсов. — Мистер Эйвери, я думаю, что вы понимаете… нашему факультету не нужны неприятности, ни к чему и огласка. Именно поэтому взыскание вы сейчас получили тихо, незаметно, лично от меня, а не от кого-либо другого. Нэйтан опускает голову. — Конечно, профессор, я понимаю. — Вот и замечательно, мой мальчик, ступайте немедля. Чем раньше уйдете, тем скорее вернетесь. А… еще! Сосуд с соком положите мне на стол с подписью, что это такое, не дожидайтесь меня, ведь завтра занятий нет, я заберу фиал, когда смогу. Просто оставьте его и идите завтракать. — Да, сэр. Нэйтан разворачивается и уходит к слизеринским спальням. Профессор Слизнорт удаляется в противоположном направлении. Я искренне восхищаюсь и жалею, что лицезрел этот душещипательный разговор не с начала. Надо потом не забыть выразить Паркинсону свой восторг. Насладиться удачным началом в полной мере мне мешает Бертольд. Я чувствую, как он напряжен, сосредоточен… не уверен. Я даже знаю, о чем он думает. Паркинсон возвращается и выглядит уже как Паркинсон — молодец. Он без раздумий направляется к выходу из подземелий. Никак не обнаруживая себя, мы с Бертом следуем за Рэем по пятам. Повернув за угол, Рэйнард останавливается. Мы с Бертом отходим подальше и замираем в ожидании. Минут через пятнадцать из-за угла появляется Нэйтан. Несмотря на то, что плетется Эйвери очень медленно, он врезается в Паркинсона, что неудивительно, ведь Рэй предупредительно делает большой шаг другу навстречу, чтоб Эйвери не смог избежать «случайного» столкновения. С минуту Нэйтан пытается сфокусировать взгляд, выражение лица у него при этом недовольное до безмерия. Он наконец-то сосредотачиваестя на Рэе. — Нэйт, ты куда? И… что у тебя за лицо? Словно ты проглотил флоббер-червя из запасов Слизня вместо шоколадной лягушки? — с неподдельным любопытством интересуется Паркинсон. — Нормальное у меня лицо, — бурчит Эйв. — Я же не виноват, что все сегодня как из Мунго сбежали. Слизнорт вот решил с меня взыскать… за утро. А за что? Ну вот за что?! Я же ничего такого не сделал! Все вели себя как спятившие пикси, но я-то тут причем? Рука Бертольда вырывается из моей и сжимается в кулак. Он дышит совсем неслышно — я начинаю беспокоиться. Удерживая Берта за запястье, я мысленно посылаю ему сигнал успокоиться и радуюсь, что не вижу сейчас его взгляд — им можно выжигать огромные дыры в камне и с полпинка разводить костры, я уверен. Жилка на запястье Лестрейнджа пульсирует под моими холодными пальцами. Пульс отбивает дробь, такую сильную, будто кровь Бертольда вскипает. Это вообще возможно? Возможно, чтоб сердце ускорило бег настолько, что кровь закипит? — Ну… — тянет Паркинсон. — Я вот не вижу в этом ничего странного. Ребят же Гораций тоже наказал. — Каких ребят? — Голос Нэйтана падает до шепота, он удивлен и кажется расстроен. — Наших, — терпеливо объясняет Паркинсон, в своей обычной манере, — Тома и Берта. — Что? И сильно наказал? — Нэйтан говорит и звучит заносчиво-высокомерно, но ему не дано скрыть стремительно разливающуюся по лицу болезненную бледность. Бертольд дергает руку, но я держу крепко: Лестрейндж и чтение по лицу — две вещи не совместимые, когда дело касается Эйвери. — Да не так чтоб очень. Слизень послал их за какой-то травой. Паркинсон облокачивается о стену и смотрит на Нэйтана сверху вниз. — Он… послал их… в Запретный лес? А… За что? — вот теперь Нэйт растерян. — Как за что? — Рэй искренне удивляется. — Ты же сам говоришь, что не виноват, а значит, кто виноват? Вот-вот. А Бертольд еще и по морде тебе съездил у всех на глазах, а это, как ты знаешь… чревато. В общем, на мой так взгляд, ребятам еще повезло. Ты ведь прав. Что они вели себя так, словно им больше всех надо? Ты же взрослый человек, сам отвечаешь за свои поступки — остальные должны были это понимать и не лезть. А если бы это оказалось ошибкой, и у тебя что-то не получилось, вышло из-под контроля, то вина бы легла только на тебя. Если бы никто не лез… Тебя спасать, то не было бы повода кого-то обвинять. Бледная кожа Эйвери медленно приобретает зеленоватый оттенок — это очень красиво смотрится на фоне темно-зеленого гобелена на стене, и прекрасно сочетается с насыщенным болотным цветом камней, которыми выложены стены в подземельях. Я еле сдерживаюсь, чтоб снова не зааплодировать — ай да Паркинсон! Я даже не ожидал такого эффекта. Видимо, Бертольд, наконец, отвлекается от печальных мыслей и все же улавливает, чувствует, что состояние Нэйтана от безразличного далеко — его кулак медленно разжимается, а запястье под моей рукой перестает вибрировать. — Да, конечно, — отвечает Нэйтан, опуская голову, так что светлые мягкие пряди падают на его лицо, скрывая от Паркинсона потерянный взгляд, с намеком на чувство вины. — Я пошел. Если они вернутся, то… — То? — уточняет Рэй. — Нет, ничего. Нэйтан уходит. Вообще Запретный лес я выбрал не случайно: из нашей странной четверки именно Нэйтан совершенно не умеет ориентироваться в лесу, ну совсем, еще он не терпит долго ходить пешком, и вообще… Запретный лес у Эйвери далеко не самое любимое место. Я вот лес люблю, но если задуматься, то это вдвоем, втроем или вчетвером посещение Запретного леса — увлекательная прогулка, а перспективе ночью побродить по нему в одиночку я бы тоже не обрадовался. Нэйтан, постоянно оглядываясь, идет к выходу из замка. Судя по его виду, ему уже далеко невесело, но о том, что о взыскании никто с других факультетов знать не должен, он все же помнит и осматривается в поисках смотрителя или дежурного учителя на случай, если те решат совершить обход. Но все нормально, удача нам благоволит — препятствий нет. Мы выходим и приближаемся к опушке леса. Если все идет по плану, то скрытый зельем невидимости Паркинсон тоже где-то рядом. В Запретном лесу все выглядит иначе, даже темнота здесь совсем не такая как везде, а словно клочковатая, рваная. Кое-где непроглядная тьма вдруг рассеивается и озаряется странным, как будто призрачным лунным светом — деревья таинственно и красиво отбрасывают тени. Тут по-другому чувствуется воздух, обволакивая непривычной мягкостью, он холодит кожу. Он наполнен запахом и вкусом трав, от которых всегда чуть кружится голова. Вдыхаешь, пьешь этот воздух, и реальность искажается, смещается. Под ногами настил из хвои и листвы: ковер из неувядающих листьев… От чего они опадают? Слышится плеск воды с одной стороны и тихое мерное кап-кап… кап — с другой. Вовсе не страшно, но капли бьют по нервам. К таким эффектам наиболее безразличен Берт, а наиболее восприимчив как раз Нэйтан. Нэйт останавливается посреди большой поляны. Его видно, как на ладони — прямо на него будто из прожектора льется лунный свет. Луна словно гневно изогнутая бровь на прекрасном и немного пугающем лице темного неба, Нэйтан стучит зубами так громко, что нам слышно. Он стоит рядом со старым кривым деревом, почти касаясь его затылком, и смотрит вверх. То, что Нэйт уже не понимает, где находится понятно сразу. Он достает палочку, на ее кончике вспыхивает маленький Люмос, озаряя лицо хозяина — в глубоких голубых глаза мечется паника. Значит, пора… Дергая Бертольда за рукав, я настойчиво утягиваю его за собой. Мы неслышно ступаем по хвое и листьям под ногами, в темноте тревожно вскрикивает какая-то птица. Мы отдаляемся от Нэйтана, и шум воды стихает, зато более отчетливым становится звук падающих капель — неуемное, настойчивое «кап». Я притормаживаю, оставляя Бертольда ждать Паркинсона, а сам отхожу еще дальше и начинаю создавать морок. Удивительная субстанция: бестелесная, фантасмагоричная, она не может причинить вреда, и даже, наверное, не очень реалистична, но… на напуганного и без того Нэйтана во мраке Запретного леса… Доволно усмехаясь, я колдую осторожно, не торопясь, только навязчивые капли немного отвлекают, но я упорен и сосредоточен. От напряжения гудит в голове, но результат того стоит — он немного пугает даже меня самого и издает реалистичные очень злобные звуки. Этот морок, если я сделал все правильно, будет слушаться меня минут пятнадцать-двадцать, не меньше, а потом растает. Я веду липовое чудовище к Нэйтану. Он сидит на поляне, задумчиво вычерчивая палочкой заклинания ориентации, но они не удаются, наверное, потому, что у Нэйтана дрожат руки. Заслышав тихое, но злобное урчание, он поднимает голову. Нэйту в лицо смотрят три крохотных красных глаза, четвертый закрыт искореженным крупным веком. Животное похоже на огромную крысу. Крысу размером с человека, совершенно лысую, с выпирающим позвоночником, торчащими ребрами и огромным толстым хвостом. У нее мелкие, но острые зубы, желтовато-розовые, в кровавых разводах. Из разверзшейся пасти отвратительно стекает красноватая слюна, из щелей между кривыми клыками торчат мелкие косточки. В желудке крысы что-то шевелится, словно пытаясь прорвать серую обезвоженную кожу, словно оно там… все еще живое. По странному зверю ползают насекомые, копошатся в местах розовых, истекающих гнилью проплешин на бесцветном теле. Животное поводит длинными белесыми усами, втягивает бесформенным бледно-розовым больным носом воздух и, кажется, скалится в жуткой усмешке. Нэйтан зажимает рот ладонями и смотрит на зверя, не моргая, осторожно отползая от него. Животное медленно наступает. Нэйтан колдует Ступефай, заклинание удается, только мороку все равно… а я отхожу в сторону, уворачиваясь. Против кошмара из моих фантазий сработает только банальная и простая Финита Инкантатум, но вряд ли Нэйтан сможет догадаться. Он пробует Пертификус и Импедименту — ничего. Он вскакивает на ноги и бежит, крыса мчится следом — гонит его вперед. Нэйтан расстегивает мантию, сбрасывая ее на бегу — молодец, так легче уйти от погони, только… я все равно бегаю быстрее. Нэйт цепляется за корни, ветки в кровь царапают ему руки и лицо, разрывают тонкую ткань рубашки, он падает… — Бееееееерт! — детский и беспомощный крик заполняет лес. Только Берт держится, не жалеет его, не отступает… Еще рано. Нэйт находит в себе силы подняться — гон продолжается. Так выглядит охота? И волки загоняют свою добычу. Нэйтан хрипит и задыхается, зверь его догоняет и… Эйвери выбегает, наконец, к Лестрейнджу. Тот лежит на земле и над ним возвышается огромный черный, оборванный… дементор. Дыхание азкабанского стражника ледяное, оно клубится, вымораживая воздух. Вокруг Бертольда все покрыто инеем. Зря я сомневался в Берте. Они с Рэем даже перестарались. Нэйтан с ужасом смотрит на почти догнавшее его чудовище, на нависающего над его другом дементора и зовет: — Берт! — отчаянно глухо и жалко. Дементор не дурак, он разворачивается на звук. Салазар, как же красиво! И чертовски реалистично. Дементор смотрит на Нэйта и на замерший, готовящийся к прыжку морок. Пора… Я взрываю собственную иллюзию. Она с громким «ба-бам» падает на землю, из нее впечатляющим фееричным фонтаном льется прозрачный свет, что в моем представлении означает радость, что вытекает под воздействием магии более сильного существа — дементора. Кто сказал, что у животных нет радости и хороших воспоминаний? Потом из разорванного горла крысы начинает бить кровь. Я колдую во всю силу. Нэйтан спотыкается и снова падает. Он смотрит то на мертвое животное, то на дементора. Это плохо — тело скоро испарится. Пора отвлечь Нэйта. Дементор словно читает мои мысли, он снова поворачивается к пытающемуся отползти в сторону Бертольду и склоняется над ним. — Нет… — шепчет Эйв. Жаль, Берт не слышит. Нэйтан плачет, но встает с колен и делает шаг вперед. — Нет! — выкрикивает он. Бертольд не шевелится больше. Дементор снова поворачивается к Нэйтану. Тот закрывает глаза, из которых так и катятся огромные прозрачные слезы. Он стоит так несколько секунд, слезы все текут из-под сомкнутых век, но Нэйт улыбается, достает палочку и четко произносит: — Экспекто Патронум. Свет бьет из его палочки, такой яркий, что, кажется, я ослепну, а свет формируется в очень красивую с огромными крыльями… летучую мышь. Глаза у Нэйтана все еще закрыты. Дементор-Паркинсон спешно ретируется. Я тоже. Серебристая летучая мышь кружит над Бертольдом. Чары мадам Меррисот, наверное, не работают за пределами Хогвартса, так как голоса не слышно. И хорошо — он мог все испортить. Просто потом надо будет убедить Нэйтана повторить патронус. Я отбегаю еще и понимаю, что навязчивое «кап» полностью заполняет меня, звучит в мозгу, словно набат — оно тут, рядом. Я поворачиваюсь. Огромное дерево: черно-серые сухие переломанные ветки, словно больные пальцы, ни одного листочка, широкий, когда-то могучий ствол, невозможно обхватить руками. Дерево кажется мертвым, точнее, могло казаться, если бы из большого рубленого разреза посередине не вытекал, собираясь в крупные желтые капли, сок. Кап… Кап… Капель много. Их поток струится по стволу, но некоторые отделяются от общей массы и отправляются в стремительный полет к земле. Точнее, к камням. Разбиваются… И я понимаю, что дерево растет из каменных плит, и осознаю, что это бред. Что-то странное поднимается и рвется наружу через глубокий выдох. Мне еле удается собраться, взять себя в руки, но я возвращаю сознание в нужное русло. Я рву на себе рубашку, легко раня грудь по уже имеющемуся на ней шраму. Рана небольшая и неглубокая, но крови много. Я ложусь на землю. Воздух вокруг пахнет солью и железом. Очень нервирует проклятое «кап». Достало! Будто это мертвое дерево смотрит на меня и… Бред. Какой же бред. Я не знаю, что все это время Нэйтан тормошит Бертольда, а тот не отзывается. Мне холодно лежать и очень некомфортно — быстро надоедает. Я встаю и, прихрамывая, иду к друзьям. Нэйтан размазывает ладонями слезы. Я окликаю его, он замечает меня, поднимается, идет навстречу, плача еще сильнее. — Прекрати… — шепчу я, сам начиная пугаться. Я опускаюсь на землю, склоняясь над Бертом. Нэйт встает рядом на колени, вцепляется в Бертольда и снова начинает его трясти, я ловлю его руки, заставляя напряженные пальцы разжаться, отпустить плечи Лестрейнджа. — Что ты творишь? Заканчивай истерику. Я спокоен… Я произношу: «Энервейт», и Берту в лицо ударяет холодная струя воды. Бертольд открывает глаза и смотрит на меня ошарашенно и немного осуждающе. Нэйтан сразу дергается, отодвигается, обхватывает руками колени, его бьет крупная дрожь. Он смотрит на нас неотрывно и почти не моргая. Он больше не плачет. — Том, Том ты как? Чего с тобой? — с натуральной обеспокоенностью в голосе спрашивает Берт, разглядывая мою раненую грудь. — Я нормально. Это так… царапина, — серьезно отвечаю я. Мы обнимаемся, спиной я чувствую взгляд Нэйтана и слышу, как он снова плачет. Но продолжает сидеть на месте, стараясь не смотреть на нас, он прячет лицо в ладонях, но… не может. Ему слишком страшно сейчас потерять нас из виду, пусть даже на секунду, даже зная, что мы никуда не денемся. Глухой всхлип: — Я не хотел, — это единственное на что его пока хватает. Помня о том, что Лестрейндж вроде как только очнулся, и будет нелогично, если он сейчас встанет, мы с Бертом полулежим обнявшись, кутаясь в его мантию, один ее конец отброшен так, чтоб Нэйтан понял — его ждут. Его голубые глаза мечутся по нашим лицам в поиске… чего? Он действительно думает, что мы сейчас его прогоним? Бертольд не силен в медицине, но честно пытается наложить Эпиксей на мою рану — не получается, и он сквозь зубы посылает всех к Салазару. Странно, что специально сделанный порез все кровоточит. Голос у Нэйтана дрожит: — Простите меня. Это я виноват… простите. Он так и сидит, сжавшись в комок. Перед моими глазами стоит рыдающее дерево, неведомым образом выросшее из камня. — Иди сюда, — зовет Нэйтана Бертольд, он больше не может его отталкивать или играть в игры. Нэйт подползает к нам, но посмотреть в глаза еще не может. Берт осторожно кладет руку ему на плечо и улыбается. Я тоже улыбаюсь. Мы с Лестрейнджем сидим рядом, соприкасаясь плечами, Нэйтан — напротив нас посередине. Он утыкается лбом в наши плечи, хватая нас за лацканы разодранных рубашек и шепчет: — Вы ведь не умрете, да? Он так просто страшно и искренне это спрашивает, что я понимаю, в этом вопросе совсем нет шутки. Берт осторожно гладит Нэйта своей мощной ладонью по голове и по щеке, стирая слезы, а я отвечаю: — Ну что ты? Какая глупость, Нэйт. Сейчас-то мы втроем, и все хорошо. И понимаю, что точно так все и есть, как я ему говорю. Что одному тут очень страшно, а вместе можно провести хоть неделю. Мы подбираем палочку Нэйта, залечиваем раны. Кое-как чиним одежду, и уже потом ищем брошенные мантии и траву с соком, чтобы не отступать от легенды. Вот Слизнорт-то обрадуется, когда с утра их обнаружит… или не с утра. Лучше сразу, как вернемся, сходить и положить — кабинет простой Алохоморой открывается. Мы идем к замку, взявшись за руки, и по-дурацки улыбаемся. Нэйтан чуть прихрамывает и Берт легко поднимает его на закорки. Паркинсон встречает нас у входа в гостиную со словами: — Ну и где вы шлялись так долго? — он невероятно убедительно изображает гнев, артистичность просто зашкаливает. А мы устали, и все трое почти истерически смеемся ему в ответ. Рэйнард тоже начинает смеяться. Паркинсон один посещает кабинет декана и оставляет там добытое, а мы отправляемся в спальню. Я нагло игнорирую попытавшийся мне помешать змеиный голос. Как же хорошо, что завтра воскресенье! Сон приходит сразу.

***

Я благополучно просыпаю завтрак и, наверняка, проспал бы и обед, но Бертольд разбудил. Засыпать в такое время было очень глупо, а Нэйтан еще дрыхнет, скинув одеяло на пол. Проявляя несказанное милосердие мы с Бертом уговариваем остальных его не будить — пусть отсыпается — к вечеру разбудим, если сам не встанет. Бертольд смотрит на Нэйтана заботливым коршуном, поправляет одеяло, но не будит, и мы отправляемся на обед втроем. По дороге в Большой зал я бросаю взгляд в огромное, в полный рост, зеркало. Длинные ноги в темных брюках, зеленая рубашка, небрежно, точнее, почти совсем не затянутый галстук. Темные густые волосы лежат в живописном беспорядке, одна прядь почти закрывает левый глаз. Синие глаза в полумраке подземелий кажутся темнее и насыщеннее. Изящно очерченные скулы, красивые губы, изогнутые в немного таинственной улыбке. Ничего так у меня отражение. Как и следовало ожидать, начиная день в таком настроении, мне хочется, чтоб на меня смотрели. Да, иногда я получаю удовольствие от того, что все на меня смотрят… и на меня смотрят. Видимо, им тоже это нравится. Глядят из-под кокетливо опущенных ресниц холодноватые слизеринки, так и норовя повернуться самыми привлекательными частями тела… будто куклы на витринах. Они словно олицетворение идеального представления их семей о женщинах. Нет, внутри что-то есть, но девушки сами это плохо понимают, почти не помнят, по-моему. Такие слизеринки, как Эйлин Принтс — это редкость и, скорее всего, она изменится и образумится к третьему курсу. Таращатся, распахнув и без того огромные наивные глазищи, пуффендуйки — это забавно и всегда странно. Те, с которыми я встречался, смотрели на меня, открыв рот, с выражением небывалого счастья на лицах, и безумно сильно, до слез, расстраивались, если им казалось, что я что-то недоброе сделал. Разглядывают изучающе, словно я музейный раритет, рейвенкловки. С ними можно разговаривать, с ними интересно думать вместе, но… не просто быть, не сидеть рядом… не молчать. Они даже к сексу подходят как к науке какой-то. Есть еще другой вид студенток Равенкло, но те словно не от мира сего. Таких жалко вдруг испачкать в том, что окружает всех остальных людей. Но и такие смотрят, стоит мне этого захотеть. Даже гриффиндорки смотрят. Еще как смотрят — пялятся! Так было всегда, девушки смотрели, я выбирал. Но мне больше не хочется… так. Ни одна из них не сравнится с Лиз, не сможет столько понять, столько простить, столько дать, просто быть рядом и при этом оставаться собой, не предать ни кусочка себя. — Ты будешь булочку? — спрашивает Берт, и я отрицательно мотаю головой. Выносить еду против правил, но Берт украдкой распихивает пирожки и булочки по карманам, не собираясь оставлять Нэйтана до вечера голодным. Пока я коллекционирую взгляды, Лестрейндж снова печется об Эйвери, еще больше, чем обычно, словно «вчера» повлияло на них обоих и что-то изменило. Обед заканчивается, и я иду по коридору с Бертольдом и Рэем, но в следующую секунду они шагают уже вдвоем — я захожу к себе в комнату. Важно уметь незаметно удалиться. Я разжигаю камин, устраиваюсь на кровати, подложив под спину подушки и вытянув ноги, и шепчу на серпентагро: — Как тебя зовут? Мне отвечает тишина. — Что ты молчишь? — Я же сказала, наверное, я ошиблась. Наверное, ты… не он. Наследник должен знать! Наследник должен суметь найти и выпустить своего друга. — Может, ты мне поможешь? — Зачем? — изумляется змея. — Я все равно твой друг, конечно, и мне приятно с тобой поболтать, но секрет только для наследника. А ты, наверное, не он. — Почему не он? Я, не пойми отчего, начинаю злиться на это пресмыкающееся. — Потому что не знаешь. И не надо сердиться. Не наследник, так не наследник, все равно здорово, что ты говоришь на серпентагро. — Что должен знать наследник? — Как что? О своей семье, о своих возможностях, своем предназначении… А тебе зачем? — Да так. — А… — тянет искусительница, — тогда ладно, тогда я пошла, а ты зови, если захочешь поговорить. Я киваю, совершенно не задумываясь о том, что она меня не видит. Змея становится все интереснее и интереснее. Рассказать ребятам хочется просто безумно, но… вдруг я и вправду не наследник? Подождем. Я беру большую тетрадь гриффиндорского цвета — все равно ее ни на один урок не принесешь. Кажется, я где-то читал про специальные чары, которые можно наложить на дневник, чтоб воспоминания в нем стали живыми, надо будет потом посмотреть. А сейчас я просто заколдовываю тетрадку так, чтоб никто кроме меня не мог прочитать написанное, и пишу. Глупо, конечно, но это только на время, пока никому нельзя рассказать, тем более, записанная информация анализируется более продуктивно. А уж раз можно потренироваться в магии сохранения воспоминаний, то в любом случае пригодится. Я пишу, изредка меня отвлекает мысль о том, что пора спать. Спать… Оказывается, мне есть, что записать — процесс затягивает. Спать… Я прихожу в себя от стука в дверь и громкого смеха: Нэйт, Берт и Рэй вваливаются в комнату. Лестрейндж и Паркинсон наперебой рассказывают Эйвери о вчерашней «Игре». Нэйтана даже не приходится долго разводить на патронус, он ведь думает, что никто не видел, и сам стремится доказать нам, что сумеет, и посмотреть на собственного хранителя вблизи и со всем вниманием тоже. Получается у него быстро, почти сразу, и профессор Меррисот, естественно, снова оглашает все вокруг своим звучным голосом: — Ого! Какая неожиданность! Летучая мышь, вид Тонганская летучая лисица — уникальное животное, информации о котором практически нет, к сожалению. Мы завороженно смотрим, как небольшое хрупкое создание парит по комнате, раскинув красивые кожистые крылья. Не в силах разойтись, мы зависаем вместе до двенадцати — время течет незаметно. Получается, что библиотеку я профилонил… Ну и ладно — завтра наверстаю.