Несколько шагов до темноты

Был мной продуман каждый ход, Финал рассчитан наперед. И здесь я мог искать, пока Не отыщу к победе путь наверняка! Иду к своей звезде сквозь тернии Имя ей — Чемпион. Знаю, что должен быть соперник Сломлен и побежден. Все подчинив одной идее — Жизнь на кон… В ожидании грядущих битв Нет для меня любви - Только в душе всегда таится страх: Вдруг изменит Игра? Я остаюсь чужим ребенком, Жалок и одинок, В этой жестокой жизни-гонке Стал я и сам жесток. Ведь я, по сути, беззащитен - Среди вас я один остаюсь порой С вечной своей игрой… (Chess «Партия Чемпиона» в переводе Я. Кеслера.) Уставившись в древний фолиант, я сидел на кровати, вглядываясь в лицо Салазара на старом портрете. Внешне мы со Слизерином были схожи разве что цветом волос да чрезмерной бледностью, ну, может еще разрезом глаз, но не в этом была суть. Теперь я понял, увидел, что мы действительно похожи. Неуловимо одинаковы. Сходство это — в повороте головы, во вздернутом подбородке, в скользящем словно мимоходом пронзительном взгляде, в слегка высокомерной усмешке. И да, это была еще одна минутка самолюбования. Портрета моего отца в новой книжке, конечно, не оказалось, но я почему-то был совершенно уверен, что внешность унаследовал именно то него. Отец был все еще жив, и это вселяло надежду. Как я понял из дат, они с мамой расстались еще до моего рождения — возможно, отец действительно так и не узнал обо мне. Но мать специально дала мне его имя, чтоб я сумел найти его и все ему рассказать, в этом не могло быть сомнений. Маминого портрета, пусть она и потомственная волшебница, к моей большой досаде в книжке тоже не нашлось. Зато с одной из страниц, со старой мутной колдографии на меня смотрел мой дед — Марволо Мракс. В его облике и повадках чудилось что-то звериное. И как ни крути, старик производил отталкивающее, почти угнетающее впечатление. Но даже по движущейся картинке можно было заметить, какую силу и уверенность он излучает… В то же время, проступало в Марволо что-то болезненное, словно разрушающее его изнутри. Больной, неухоженный, но все еще могучий и, наверное, опасный зверь. Дед мне совсем не понравился, но я все равно хотел с ним познакомиться. Оказалось, что у меня есть еще и дядюшка — мамин брат, Морфин, даже совсем еще не старый для волшебника. Трое родственников — это очень и очень много, особенно если принять во внимание, что еще позавчера утром у меня не было никого. Я наконец-то узнал о них и теперь было ясно одно — я обязательно найду их. Отец жив… Он может быть рядом, он может увидеть, как я окончу школу, может ждать меня дома на каникулы, он может просто быть в моей жизни! И очень скоро я войду в его дом, а когда мы увидимся, все изменится. Мы будем говорить долго, наверное, до утра. Я не вернусь больше в приют, и Лиз мы оттуда заберем. Все будет иначе. И не важно, что Том Реддл-старший не волшебник — в магическом мире я займу достойное место, продолжая род самого Салазара Слизерина. Казалось удивительным, что я единственный, за исключением моего дяди Морфина, потомок одного из четверых основателей Хогвартса. Хотя нет, не так уж это было странно. При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что мои предки очень чтили чистоту крови — часто заключали браки уж со слишком близкими родственниками. Многие детей рождались мертвыми или частично утратившими способности — оказывались сквибами. Что было, конечно, жутко. Родиться среди магглов и найти в себе волшебную силу было чудом, но родиться в семье магов, но толком не уметь колдовать — без сомнений являлось проклятием. В целом нелюбовь моих предков к магглам и грязнокровкам была далеко не беспочвенной, и в своей основе имела далеко не только умозрительные принципы породы и чистой крови. Так уж получалось, что магглы постоянно приносили роду Слизерина несчастья и беды. В роду Салазара рождались очень сильные ведьмы и колдуны, и вовсе не все из них стремились стать темными магами, хоть и проявляли к черной магии значительный интерес. Наверное, ни один другой магический род не перенес столько потерь, не был настолько близок к вымиранию во времена инквизиции. Нам никогда не рассказывали ни о чем подобном на истории магии, но в подаренной мне Слизнортом древней книге были достаточно подробно описаны злоключения семьи Слизерина в тот же период времени, когда в маггловском мире вовсю бушевала святая инквизиция. Маггловская и магическая история всегда имели точки соприкосновения, в какие-то моменты они сплетались в одну линию и становились единой, общей историей. В средние века маги не были достаточно осторожны, некоторые даже стремились к установлению чересчур близкого и открытого контакта с магглами, стремились помогать им, почти не скрывая своих способностей. Как видно, магглы смогли по достоинству оценить возможности магов… Но это породило зависть, а потом и ненависть с их стороны. Началась тотальная охота на ведьм. Магический мир понес огромные невосполнимые потери, прежде чем магическая верхушка сумела взять все под контроль и замести следы. Мир магов вновь ушел в изоляцию, на достаточно продолжительное время практически совсем отказавшись от контактов с магглами. Никакие войны и битвы внутри самого магического мира никогда не несли и, наверное, не принесут столько смертей магов. Я давно заметил, сравнивая историю магов и магглов, что войны магического мира локальны, основные потери приходятся, прежде всего, на последнюю решающую битву и составляют не более пятисот человек чуть ли не за всю войну. Войны магов — битвы умов, иногда даже битвы всего пары выдающихся волшебников. Войны магглов другие и почти всегда влекут за собой многомиллионные потери… но и магглов несоизмеримо больше. Так ли уж эта разница велика или важна в процентном соотношении? Все это было печально. Тем более что мой отец — маггл. Но, с другой стороны… Я знал как себя утешить: он ведь полюбил мою маму, выбрал ее, несмотря на то, что знал, что она волшебница. Наверняка знал, не мог не знать. Вряд ли мать стала бы обманывать любимого человека. Мать открылась ему, значит могу и я. Значит, отец только обрадуется, что его сын унаследовал магические способности от матери. Я уже планировал, как сдам экзамены, заберу Лиз из приюта, все ей расскажу, и она, конечно, поймет, а потом мы вместе отправимся искать отца… Или сначала лучше пойти к деду? Наверняка… он все-таки волшебник, и лучше сначала посоветоваться с ним. Теперь настало самое время поставить на место зазнавшуюся змею. Кажется, я даже нашел про нее в книжке в главе «Проклятье Слизерина». У молодого Салазара была змея, точнее, совсем юный василиск. Змееныш слушался только хозяина, всегда безошибочно чувствуя Слизерина, даже если того не было рядом, достаточно было, чтобы тот находился в стенах замка. Это, скорее всего, произошло из-за кровной связи. Салазар спас василиска еще совсем крошечным, исцелив его с помощью своей крови. Когда Слизерин в очередной раз, в конец разругавшись со своими друзьями, решил уйти из Хогвартса, он оставил василиска в замке, как часть себя, как дух, находящийся с ним в неразрывной связи. Я подумал, что мой пра-пра-пра-пра и так далее дедушка просто понятия не имел, где еще кроме Хогвартса можно поселить такое немаленькое домашнее животное как василиск. А так как змея не совсем обычная, но, получается, кровная родня самого Слизерина, то жить она может долго, еще дольше, чем обычные представители ее рода. Салазар был уверен, что вдали от своего хозяина василиск будет себе спокойно спать. Уходя, Слизерин спрятал своего василиска, но где никто не так и не узнал. Такое тайное место было у каждого из основателей. Змея должна была проснуться, почувствовав кровь вернувшегося в Хогвартс Салазара или любого его кровного родственника, достигшего возмужания. Самое невероятное, что ни один из многочисленных родившихся до меня наследников Слизерина не учился в Хогвартсе. Почти все они вообще нигде не учились, получая приемущественно домашнее образование. Так я и оказался первым, кто разбудил домашнего василиска дедушки. Улыбка медленно вползла на лицо — все эти мысли были удивительно приятны. Немного неясности осталось только с возмужанием. Нигде не было сказано, что под этим имел в виду Салазар, какие именно признаки? Вряд ли он намекал на юридическое совершеннолетие, на брак или отношения с женщинами. Змея проснулась после того, как мне исполнилось пятнадцать. Значит, именно в этом возрасте я достиг тех критериев, о которых думал Слизерин? Вообще-то я еще никогда не видел живого василиска, а тем более василиска, который бы меня слушался. Но если он подчинялся Салазару, значит, теперь подчинится мне, как наследнику? Я осторожно позвал на змеином: — Василиск, ты меня слышишь? — Слышу, слышу, — хихикнула змея, — что случилось, Томми? — Не смей называть наследника Слизерина Томми! Смех мгновенно стих, словно им поперхнулись. — Наследник… Ты уверен? — к ее постоянному пришепетыванию, без которого змеиный язык не был бы собой, я уже привык и не придал ему никаких особенных таинственных значений. — Совершенно. Могу выдать родословную, начав прямо с Салазара. — Нет, это не нужно, я надеюсь, ты потом расскажешь мне, как ты об этом узнал! А я могу рассказать тебе много интересного. Много того, что я узнала от моего Лорда. — Лорда? — Да. Я звала Слизерина «Мой Лорд». — Здорово, меня тоже так некоторые зовут. «Мой Лорд» или еще «Лорд Волдеморт», — я нахожу уместным похвастаться. — Красиво. Салазару бы понравилось. У тебя богатое воображение, Мой Лорд. — А… Как Слизерин звал тебя? — Меня… он звал Василиска. — Василиска? Как… странно звучит… Ты… Ты женщина? — выдаю я все же свои подозрения. — А ты что, не заметил? — Мне казалось, но я думал, у змей нет пола. — Я не змея, я василиск, Мой Лорд, ваш василиск! — Это все, конечно замечательно. Но где ты? — А вот этого я, к сожалению, сама не знаю. Мы часто сидели тут вдвоем с Салазаром, но я никогда не знала, как сюда попасть. Мы всегда перемещались с помощью портключа. Мне тут уже немного скучно, Мой Лорд. Если бы ты нашел тайную комнату Слизерина, я могла бы тебя увидеть. Мы бы могли познакомиться ближе… Мне есть что рассказать. Я бы подарила тебе один секрет Салазара и Гриффиндора! — Прекрати, — прервал я ее, — ты ведь и так расскажешь, если я велю, ты же моя, так? — Так, — вздохнула Василиска. — Загляденье, а не характер. Всем суждено склониться пред тобой, но со мной все же будь повежливее, мой Лорд. Мы должны стать друзьями. Без тебя здесь одиноко. — Ладно, не грусти. Я и сам хочу найти эту комнату. Опиши хотя бы, что у тебя там есть вокруг. — Каменные стены. Достаточно просторная зала. Влажно, Салазар был заботлив — я люблю влажность. Трубы. По ним течет вода, это я точно слышу. Есть большие трубы без воды. Наверху всегда какой-то шум, детские голоса. Я могу перемещаться по замку по тем трубам, что побольше. Еще я знаю, что в комнату Салазара никто больше войти не сможет, даже из основателей. Салазар так сказал. Комната открывается, только если попросить ее на серпентагро. — Понял. Я найду. Не такая уж и большая проблема. Это подземелье, но точно не наше, я знаю у нас каждый закоулок. Если там трубы с водой, то это, скорее всего, водопроводная система, значит, выходит в туалет или ванную комнату. Если детские голоса сверху, то наверху помещение, в котором часто бывает много народу, то есть общий туалет или ванная. Я начну с их осмотра. Думаю, что тебе осталось недолго меня ждать. — Спасибо, Мой Лорд. — Мерлин, какая ты почтительная стала! — Не язвите, сударь. Мой долг склоняться перед наследником. — Расскажи секрет Гриффиндора. — Расскажу, но не сегодня — я так устала. — Василиска, это так ты меня слушаешься? — Ну, ладно-ладно… Годрик, когда строили Хогвартс, придумал волшебную комнату. «Выручай комнату». Она появляется на восьмом этаже тогда, когда кому-то действительно нужна. — А вот это я и без тебя знаю, тоже мне секрет! Я эту комнату сам нашел, причем совершенно случайно. Еще в начале второго курса. Мне тогда всего двенадцать было. — На самом деле я, конечно, горжусь своей находкой. — Видимо, тебе действительно было очень нужно… А зачем? — Не твое дело! И вообще… иди уже спать. Дай мне подумать, а то никогда тебя не найду. — Все-все, не смею более мешать моему Лорду. С этого момента начались мои поиски. Естественно, я таки рассказал Бертольду, Нэйтану и Рейнарду, что я никто иной, как потомок Слизерина — не смог удержаться. Фурор был небывалый. Эта новость не могла не вызвать желания отпраздновать. И случилась еще одна стихийная вечеринка с огневиски на четверых у меня. Про отца я решил пока не говорить. Все же друзья у меня все были чистокровные. Сначала я сам с отцом познакомлюсь, а потом уж поведаю о нем остальным. Про Василиску я тоже не спешил рассказывать. Я хотел сначала взглянуть на свою змею, оценить ее умственные и иные способности при живом общении, а уж потом пугать друзей. А то Нэйтан с его впечатлительностью еще перенервничал бы. Знаю я его. Искал я потихонечку и обычно ночами, стараясь сделать так, чтоб друзья моего отсутствия не заметили. Хорошо, что с учебой стало полегче, видимо, преподаватели решили, что достаточно включили нас в учебный процесс, и мы уже никуда не денемся. Мы, как обычно, устраивали игры, параллельно я писал работу о Слизерине и искал тайную комнату, периодически болтая с Василиской. Мужские ванные комнаты и туалеты входа в тайную комнату Слизерина к сожалению не имели. Это я уже проверил и переключился на женские. И сейчас шел по коридору второго этажа, подсвечивая себе под ноги крохотным Люмосом, чтоб не разбудить портреты. В Хогвартсе ночью совсем не было страшно, вовсе не так, как в Запретном лесу — просто всем существом ощущалось огромное количество магии. Волшебство исходило практически от самих стен замка, и меня всегда охватывало такое потрясающее чувство: я точно знал, что делаю все правильно, что все получится. Я ступал по камням в носках, чтоб не шуметь. И без мантии, чтоб она лишний раз не шуршала и не цеплялась за косяки и статуи. Я шел уверенно, не ожидая подвоха, но услышал шаги за углом… Они отчетливо ударили мне в уши. Загасив Люмос, я отошел к стене. Очень осторожно… Просто затаиться и подождать, когда Дамблдор пройдет. А в том, что это именно гриффиндорский декан, я нисколько не сомневался — его спокойные уверенные шаги ни с чем не спутаешь. Я проклял собственную беспечность: у меня не было с собой ни мантии-невидимки, ни зелья невидимости. Вылазка была рассчитана максимум на встречу с завхозом. Ну, почему Дамблдор решил выйти прогуляться по Хогвартсу именно в полвторого ночи и именно сегодня?! Хотя я сам виноват. Он имел полное право шататься по школе, столько угодно и когда ему вздумается, а я должен был предусмотреть, что ночью по Хогвартсу можем бродить далеко не только я и Филч. Мерлин, ну почему Дамблдор? Был бы Диппет — все проще. Хотя, в принципе, я не делал ничего сильно предосудительного. Ну… то есть конкретно в данный момент не делал. Не считая того, что ночью посреди коридора я выглядел минимум, как идиот, особенно если стал бы Дамблдору что-то объяснять. Он все равно не поверил бы ни единому моему слову. Но если бы это оказался не он, все могло пройти намного проще. Ну, подумаешь, торчу ночью посреди коридора — не велика проблема. И сколько простора для разрешения ситуации. Но моя встреча здесь и сейчас с Дамблдором ничего хорошего мне не сулила, это точно. Он почувствовал бы любую ложь. Я попался как второкурсник. Надо было исправляться. Вжавшись в стену, я почти перестал дышать. Шаги приближались. Люмоса у Дамблдора не было, видимо, в свете он не нуждался, так как ступал и в темноте очень уверенно. Он либо настолько хорошо знал школу и периодически так гулял, просто мне раньше везло, либо гриффиндорский декан видел в темноте. И я сейчас в любом случае получил шанс узнать, какой из вариантов верный. Я ничего не видел, тихонечко ступая на ощупь вдоль стены в противоположную Альбусу Дамблдору сторону. Хотелось бежать… Почему-то появилось дурацкое чувство вины. Не в смысле, что само чувство было дурацкое, а в том, что оно возникало у меня конкретно перед Дамблдором. Будто я что-то очень нехорошее именно ему сделал. И так всегда было рядом с ним. Именно это меня и бесило. Бесило в самом себе. А вина все равно пришла из ниоткуда и давила — давила, прижимая к земле непосильным грузом. Я не боялся столкнуться с Дамблдором. Да, я бы долго злился, что из-за меня с нашего факультета сняли баллы, и да, я бы быстро это исправил, но я не хотел смотреть в его чистые голубые глаза, мечтая только об одном — опустить взгляд, но каждый раз стоять до последнего. Это было глупо и по-детски — так чувствовать себя каждый раз рядом с этим человеком, которому по сути ничего плохого не сделал и который хоть и казался всем таким белым, что слепит глаза, просто не мог быть таким на самом деле… Я это чувствовал. Все это было чертовски неправильно, нереально тупо и не по-взрослому, также как и побежать сейчас. Дамб сразу услышал бы, включил Люмос и увидел меня — застукал. Этого достаточно. Первое правило Слизерина — «никогда не попадайся». Я рисковал его нарушить. Точнее, уже рискнул и уже нарушил, но оставался маленький шанс, что меня пронесет, если просто не дергаться. Выдержки на это требовалось немало. Дамблдор был совсем близко, я чуть ли не кожей ощущал его дыхание. Хотелось сжаться в комок, испариться. И я неслышно сполз на корточки и ждал. Мне казалось, что он меня почувствует, просто почувствует, как в тревоге бьется мое сердце. Но Дамблдор не услышал и прошел мимо — в темноте он не видел. Я подождал минут пять, как сумасшедший глотая воздух, он наполнял болезненно сжавшиеся легкие. Я проверил женский туалет на втором этаже — ничего. Понимая, что так, как мне повезло сегодня, мало кому везет, я пришел в поразительно легкое беззаботно-расслабленное состояние и в отличном, несмотря на неудачу, расположении духа, направился к слизеринским спальням: безумно хотелось спать… И я почти с разбега врезался во что-то. В глаза ударил невозможно яркий Люмос. Портреты заорать не успели, их настигло властное Силенцио. Профессор Дамблдор, тут же извиняясь перед ними, попросил их не кричать и снял заклятье. Он стоял передо мной. Лучше бы орали портреты. Тишина сейчас убивала. Я вел себя как легкомысленный идиот!.. В общем-то давно должно было случиться что-то подобное. Меня целых два курса никому не удавалось поймать за руку. А сейчас поймали. И кто… сам Дамблдор. Вот так сразу. И ведь он не поджидал меня специально, судя по его удивленно-разгневанному лицу, он просто гулял. Глядя сверху вниз, он буравил меня взглядом, из которого уже ушло удивление, сменившись подозрительностью. Серость и усталость. Такого недовольного профессора по трансфигурации не всем довелось увидеть. Похоже, встреча со мной в неурочный час его сегодня добила, и сейчас из-за меня влетит всему моему факультету. Как же хотелось опустить голову и не видеть эти его ясные голубые глаза. Не спасало даже то, что профессор сам постоянно прищуривался, потому что был без очков. Выглядел он без них непривычно, намного моложе и беззащитнее. А я все равно чувствовал себя виноватым. Виноватым не в том, что искал комнату Слизерина, но скорее в том, что не собирался говорить ему правды. Я ему совру… или не договорю. Да, ему эта моя правда на самом деле была неинтересна… и мне обидно было понимать это. Поэтому я смотрел в его лазурно-голубые глаза, не отрываясь. У нас обоих были глаза цвета неба… Так странно оказалось это осознать. В его небе высоко стояло солнце. Оно застыло в зените, и ничто не мешало светилу придавать голубизне сияние и… убивать прохладу, искажая мир обманчиво теплой, а на самом деле приторно душной пеленой нагретого почти до точки кипения воздуха. Мое небо встречало закат и ждало луны, позволяло бродить по улицам, вдыхая свежий дрожащий воздух, конечно, только тем, кто не боится темноты или заблудиться. В наших небесах не было облаков, ни единого. Цвета ясные и незамутненные: голубой и синий. Я пытался понять, насколько далеко сможет зайти профессор в своих умозаключениях по моему поводу. Сколько ответов найдет на вопрос: почему я сейчас тут стою? Все зависело от того, знал или нет этот комбинатор о том, что я потомок Слизерина. И если знал, а он наверняка знал, то понимал ли он, что теперь и я знал тоже. Почему он сам мне не сказал, если знал? Почему?! Вопрос вертелся на языке. Но Дамблдор не ответил бы мне правду, так же как и я не сказал бы правды ему. Дамблдор, наверное, устал смотреть, потому что я уже минуты три, а то и все пять молчал, отвечая на его взгляд. Профессор схватил меня за плечо. Это было странно — вообще не свойственно ему. Он держал крепко, но не причинял боли. Первый раз я видел Дамблдора в таком состоянии. — Что ты здесь делаешь, Том? — раздельно спросил Дамблдор, словно я был больной или недоразвитый и не понял бы его иначе. — Гуляю профессор, сэр, — у меня получилось сказать это просто и спокойно, с достоинством, но без вызова. Это была несусветная глупость, но я и чувствовал себя полным идиотом. Им и являлся. Я уже проиграл Дамблдору, как только попался, так и проиграл. Этот разговор победы мне не принес бы точно, максимум смягчил мое падение. — Гуляешь по второму этажу в три часа ночи? Кому вы пытаетесь морочить голову, мистер Реддл? Сегодня он был подозрительно нервный и, чем больше он нервничал, тем проще мне удавалось казаться спокойным. Осталась только обида. На себя и на него. Я не понимал, с какой стати я сейчас на него обижаюсь, но обидно было до ужаса. И я ничего не мог с этим поделать. Я знал: что бы я сейчас ему ни сказал, все это ему будет не важно. Ему не до меня. Я просто чувствовал. Он же все равно решил: то, что я делаю, безоговорочно плохо. Так идите вы, профессор, со своими вопросами! Вы все равно ни хрена мне сделать не сможете просто за то, что поймали в коридоре. В действительности я был вовсе не уверен в этом. У Дамблдора сейчас сделалось такое лицо… Он ломал меня всем своим видом… И меня понесло: — Я никому ничего не пытаюсь морочить. Я просто вышел проветриться. Мне не спится, и я решил пройтись по замку. Вам ведь тоже не спится, и вы, наверное, решили сделать также, так почему же не верите мне? «Что я несу?» — Мистер Реддл, еще не успев начаться, мне это надоело. Я хочу быть с вами честен, но я жду искренности с вашей стороны. Это последний раз, когда я задал вам вопрос. Последний, Том. Я даю тебе шанс объяснить. Если есть что-то, в чём тебе нужна помощь, то сейчас последняя возможность получить ее от меня и со всем разобраться. Я устал постоянно идти навстречу, Том. Последние три недели я вижу по твоим глазам, что что-то происходит. Что? Видит он, как же! Железные у него доводы… Я восхищался им, потому что он в правду видел, и я его ненавидел, потому что видел, но если кому и шел навстречу, то никак не мне. Мне он никогда не шел навстречу. Это вообще невозможно, когда не веришь. Меня так и подмывало сказать ему об этом, а еще напомнить, что на меня его забота всегда распространялась лишь в виде подозрений и условий. Для меня только псевдоэссенция заботы. Наверное, кому-то доставалась настоящая. Я сомневался, что он притворяется со всеми. Но об этих моих размышлениях профессор не мог узнать, он ведь ждал, что я выскажусь в совершенно другом духе. А я любил оправдывать надежды и умел это делать. Пожалуйста, мне было нежалко… и я произнес: — Вы заблуждаетесь, профессор. Со мной ничего не происходит, и я ничего не делаю плохого или такого, о чем вы думаете. Мне не нужна никакая помощь. Я вам это уже говорил и сейчас повторяю еще раз. Но если вы так возмущены фактом моего пребывания ночью в коридоре школы, то вы можете наложить на меня взыскание, а потом я пойду спать. Потому что после беседы с вами у меня, наконец, прошла бессонница. Я не знал, зачем это сказал. Особенно последнее. Как-то само вырвалось, выливая на Дамблдора все, что я чувствовал, но облекая это в слова, не имеющие к моим чувствам никакого отношения. Только общее напряжение… Мне, наверное, хотелось его вывести. Хотелось все же выйти победителем в заведомо проигрышной партии. Выиграть, хотя бы то, что я доведу его до белого каления. Хоть посмотреть, как из него будет выплескиваться гнев, как он станет злиться. Должен же он быть способен на какое-то не идеально правильное, не безусловно хорошее, не точно рассчитанное проявление. Теперь Дамблдор смотрел удивленно. Видимо, я сумел его поразить. Но мои, похоже, почти отключившиеся под его предыдущим взглядом мозги не позволили обрадоваться. Как все плохо, я понял только сейчас. Он действительно был в гневе, а я вел себя как эгоистичный ребенок лет десяти, не больше, и изменить это уже было невозможно. Почему же рядом с ним я почти всегда так отчаянно тупил? Делал хуже, так, как и нарочно не придумать… Все шло очень плохо, невозможно плохо. Об этом кричала мне внезапно проснувшаяся интуиция. И кто только тянул меня за язык? — Мистер Реддл, вы поняли, что вы сейчас мне сказали? Я понял. Я прекрасно понял. И я знал, что нужно переступить через собственную треклятую гордость и сейчас сказать ему, что я просто растерялся… испугался… плохо себя почувствовал? Да что угодно еще… Я был виноват… Не прав. И должен попросить прощения, а не стоять и смотреть. Но я не мог. Я делал это всего один раз в жизни… И сейчас, у него — точно не мог. То есть мог, конечно, но не хотел на самом деле. Нет, хотел. Мерлин, я не понимал уже, чего хочу! Но точно сделал все, чтоб побыстрее закончить получившуюся тупость. От того, что я бы унизился, Дамблдор не начал бы мне верить. Не начал бы, даже если бы я рассказал ему сейчас правду. Он все равно решил бы, что я вру. И это… Больно. Зачем лишний раз унижаться? Я эгоист. Единственное, что я мог сделать — ускорить процесс получения мной вполне заслуженного, если быть с собой честным, наказания. Заслуженного, хотя бы потому, что я попался. — Да, я понял и жду взыскания, профессор, сэр. — Взыскания? Отлично. Оно начинается сейчас! — Дамблдор вдруг почти закричал на меня. Мерлин, что же я сказал?! — Немедленно. Вы отдраите мой кабинет дочиста, чтоб там блестело все: каждая вещица в каждом шкафу, не говоря о поле и стенах! Вы сделаете это руками, без всякой магии. И если я еще хоть раз увижу вас нарушающим школьные правила, то все перестанет быть так просто, Том. Он потащил меня за собой, а у меня не осталось никаких сил. Я думал, что хочу увидеть, как гневается Дамблдор… Да ни хрена я этого не хотел! Оказалось, у него очень сильная хватка. Я развевался за ним по коридору, словно тряпичная кукла, и мне было очень и очень хреново. Мысли о том, как на меня потом посмотрит мой собственный декан, отнюдь не радовали, но это был далеко не самый печалящий фактор. Дамблдор перестал кричать, но перешел на шепотом, может, голос сорвал? Только так стало еще хуже, его слова почему-то звучали как набат. Я не пытался вырваться, хотя хотелось его ударить и спросить, отчего он так ко мне относится? И правда ли, что он меня ненавидит, или это просто мне кажется… Еще хотелось прояснить, в какой это момент жизни, по его мнению, мне было просто, спросить, чего он хочет от меня? И почему он сам ни разу не сказал прямо, например, еще когда я был первокурсником? Но я молчал, стиснув зубы. Мы остановились у его кабинета. — Палочку, — приказал Дамблдор. Я подчиняюсь, понимая, что еще никогда не выводил его из себя настолько, и любое сопротивление лишь сделает хуже. Он постепенно успокаивался: — Шесть часов, Том. Шесть часов уборки кабинета и подсобного помещения. Все, что тебе может понадобиться, есть в кладовке. Блестеть должен каждый предмет со всех сторон. Любая разбитая вещь — минус пять баллов твоему факультету. Ты понял меня? — Понял, сэр. Глаза я все же опустил, но не потому что устал выдерживать взгляд. Он ведь больше не давил, просто хлестал по щекам словами. Спокойными и, наверное, уже обдуманными фразами. А мне было плохо. Намного хуже, чем под заклятьем Круциатус. Я заглушил, похоронил в себе вопрос: «За что?» — за что мне такое наказание… Я понимал, что наказание нужно, что виноват только я сам, и заслужил, но не такое же! Но спрашивать все это было глупо, ответ был очевиден как никогда — за то, что это я. Вот так просто. Впору было начать всем этим гордится, но не получилось.