Несколько шагов до темноты

Сладкую сдобную булку… Дернуть подругу за косу… Никакого в тебе толку, Никакого с тебя спросу. Царь горы тот, кто сильнее. Жаль, зимой рано темнеет. Папиной бритвой по голым щекам - Вырасту взрослым — стану умнее. Ах, если бы завтра лето! Как жить без велосипеда? Каша, кисель, котлета… Конец урока, как маленькая победа. В пекаря, ай да в пекаря! Папа моряк живет на морях… Ты за дверями, замок на дверях… В голове без царя! Все под носом: крыши, стройки… Дома будет больно за двойку, Надо стереть, чтоб не было видно! Спорим, залезу! Спорим, прыгну! Вырастаем — грезы тают, Новые знания приобретаем. Нету друзей, зато есть работа. Врут зеркала - Вот он я, вот он! Не умирай… молодость. (Сергей Бабкин «Не умирай») Я захожу в его кабинет. Дамблдор захлопывает за мной дверь и запечатывает ее неизвестными мне заклинаниями. Я знаю, что выйду отсюда только через шесть часов. Меня не пугает уборка — я умею убираться и не считаю, что это самое страшное в мире наказание. Я убирал и более грязные и более мерзкие места. Но мне так… Плохо… Обидно… Мерлин, как хреново. Любой другой, кто попался бы ночью в коридоре, получил бы максимум часовую отработку, а то и банальное устное взыскание. А я слизеринец, мало того, я — староста Слизерина, и плюс ко всему я — Том Реддл. Это для Дамблдора уже показатель. Идите вы на хуй, профессор! Я посылаю Дамблдора по всем известным мне адресам, но легче не становится. Просто хочется отправиться самому туда же. Еще хочется долбануть ногой по его магическому шкафу. Но я помню про проклятые баллы, которые снимут с моего факультета, если… и начинаю убираться. Я сделаю это так, как никто и никогда в этом кабинете. Благо, я умею убирать руками, даже лучше чем палочкой — быстро и качественно. Он будет доволен… он должен быть доволен хотя бы этим. Я мою стены и полы быстро и споро, потом точными и выверенными движениями протираю всю пыль с поверхностей и вещей, что стоят в открытом доступе. Мне не нужно на них смотреть, но я смотрю, стараясь ни пылинки не пропустить. Дальше я перехожу к шкафам. Монотонная работа, но я все делаю быстро. Настроение немного улучшается, потому что в шкафах гриффиндорского декана, наверное, давно не протирали и поэтому сразу видны плоды моих трудов. Не протертым остается только содержимое трех запертых ящиков стола. Я заканчиваю. Задача подошла к концу и выполнена на отлично. Я справился за три часа. Видимо, Дамблдор забыл, что я живу среди магглов и на уборку без палочки мне вовсе не нужно шести часов. Теперь мне скучно, но я переходил, и сон снова отступает, а я не знаю чем себя занять. Нужно придумать что-то такое, чтоб еще и отвлечься от мыслей обо всех этих невыносимо дурацких последних событиях. Я повторяю про себя все известные мне заклинания, пытаясь вспомнить даже те, что не учил, а просто видел формулы в учебниках. Дописываю в голове сочинение о Слизерине до конца и даже делаю несколько заметок, стрельнув со стола профессора чистый пергамент и перо. Мои развлечения достигают точки абсурда, когда я выдумываю на ближайшую неделю новое предсказание по прорицаниям, и этот способ вольных фантазий ничем не хуже гаданий по кофейной гуще. Время тянется, словно на него наложили Ступефай. Мне хочется есть и пить, но не хочется думать об оставшемся времени, его еще слишком много. Лишь чуть меньше, чем уже прошло. Я залезаю в шкафы гриффиндорского декана. Я не хочу, чтоб Дамблдор сердился, но если шкафы не заперты, значит, наверное, можно посмотреть. Но очень быстро понимаю, что не заперты они именно потому, что в них нет ничего действительно интересного. Единственный способ отвлечься от скуки — уснуть, но я не могу. Потому брожу от стены к стене, пытаясь придушить внезапно ударившие в голову мысли о том, что все самое интересное, наверняка, в оставшихся запертыми ящиках его стола. Мысли походят на вспышки фейерверка. Желание… глянуть хоть одним глазком, что же скрывает под замком профессор Дамблдор. Просто посмотреть, потому что больше я не могу маяться от безделья и скуки. А еще от напряжения и всей тяжести того, что на мне чертово взыскание. Мысли продолжают выстреливать пестрыми цветными зонтиками, заглушая голод, жажду, смертельную скуку и тоску. Я забываю даже о том мерзком ощущении, что все очень плохо. Понятно, что ящики запечатаны магически, но дверь, закрытую Алохоморой, можно выбить плечом, так почему бы не попробовать маггловским способом вскрыть ящики? В дальнем сундуке в кладовке у Дамба полно всякой маггловской всячины, и я точно видел там проволоку и иголки. Приютские навыки раннего детства не пропали даром и, как оказалось, не забылись, хотя после первой встречи с Дамблдором в одиннадцатилетнем возрасте я воровал лишь однажды. И то просто на спор, а не ради того, чтоб украсть. То, что в Хогвартсе не живут воры, я понял сразу, как переступил его порог. Но тут и не нужно было воровать. Дамблдор и Слизнорт в этом плане не скупились, они дали мне все, что нужно и нисколько не хуже, чем у других. Замок не прост, приходится повозиться, но и не очень сложен — через десять минут я, наконец, слышу характерный щелчок — так открывается первый ящик. В нем лежат газетные вырезки. Удивительно то, что при ближайшем рассмотрении — это оказываются маггловские газеты. Обычные маггловские газеты. Есть достаточно старые, есть совсем новые. Вырезки пестрят новостями, а значит сообщениями о войне. Естественно, я знаю о войне. Наши, живущие в магическом мире в родовых гнездах, почти не знают, а я знаю. Все же маггловский мир тоже остается моим миром. Англии повезло чрезвычайно. В России, например, и в некоторых других странах уже вовсю идут бои и широкомасштабные битвы, гибнут люди, у нас же — лишь редкие бомбежки. И те районы, которые они обоходят стороной, практически никак не тронуты войной. Лишь увеличился рабочий день, да экономика потихонечку перестраивается на военный лад. Стало меньше еды, но у нас, например, приют снабжается от подсобного хозяйства церкви Сент-Кросс, и еды как было мало, так и осталось. Наша страна ведет военные действия в основном на море. И все битвы, которые проходят с участием нашей армии — на море. И, если верить газетной информации, мы активно помогаем вооружением и едой дружественным странам. Хогвартс, естественно, эта война никак не касается, так же как и семьи чистокровных волшебников. Для магического мира гибель магглов — всего лишь умозрительный факт. Я только не совсем поимаю, зачем далась Дамблдору война магглов? То, что он демонстрирует широту взглядов в отношении к магглам и магглорожденным, это понятно. Но война-то к нему какое отношение имеет? Кажется, я чего-то не понимаю. Оставив этот вопрос без ответа, я принимаюсь за второй ящик. Он сдается намного быстрее — у меня явно талант к вскрытию замков. Не пропал бы я в маггловском мире. Не пойму только, огорчаться сему факту или радоваться. Тут лежат странные документы и всякие бумажки. В основном в них сообщалось о встречах группы магов, их символом знак: глаз, вписанный в треугольник. И очень часто встречается фамилия Гриндевальд. Картина начинает проясняться и складываться. Конечно, я слышал о Геллерте Гриндевальде. Кто не слышал о волшебнике, которого сейчас называют чуть ли не «идущим по самому темному пути»? С Геллертом связаны многие периодически происходящие события, называемые в этих документах «террор против магглорожденных». Я понимаю сразу, стоит лишь чуть-чуть задуматься и вернуться к газетным вырезкам: данные первого и второго ящика совпадают почти идеально, только они о разных мирах. Но миры эти неизменно связаны, как связаны и события. Остается только удивляться, почему я раньше не подумал, что не может в маггловском мире идти война, когда не идет в магическом и наоборот. Я собираю картинку из обрывков, записей и кусочков, обрезков событий… Получается очень, ну очень интересно: Гриндевальд ведет идейную войну в магическом мире и сразу понятно, что это только начало, он готовится к более масштабным действиям, ну, насколько это вообще возможно в магическом мире, если он, конечно, не хочет просто истребить всех магов. А светлый маг Дамблдор, естественно, составляет оппозицию движению Гриндевальда. По сути, они и ведут ту самую битву хитрости и разума. Пока Гриндевальд проводит среди магов идейные атаки, он провоцирует и практически управляет войной в мире маггловском, это тоже очевидно. Магов, которые понимают все, как есть, до конца весьма небольшая группа, но они есть. И перспектива такой войны, как у магглов в магическом мире, их пугает, должна пугать. Осознав все это, я неожиданно понимаю, что войны в магическом мире не только локальные, но и подковерные, мало того, их можно даже не заметить, пока они не войдут в окончательную фазу, обретая форму и не утаивая смысл. И понять все это почти невозможно, если ты не входишь в круг магической образованной элиты. Магглов Геллерт Гриндевальд использует… Не уверен на сто процентов, но мне кажется, что для банального запугивания магов. Однако это работает, еще как работает. Судя по этим бумажкам, Дамблдор в подковерной войне магов участвует чуть ли не как одно из первых лиц. Хотя в этом и не стоило сомневаться. Геллерту прочат великого темного. Дамблдор готовится к сану великого светлого. И кажется, до меня доходит, почему Дамблдор еще не назначен директором. Он просто не может справиться сразу и с хитросплетением военных интриг, и с Хогвартсом. Прекрасно… Всего два ящика, а я начинаю понимать, наверное, раз в десять больше чем раньше, по крайней мере, в политике магов. Хотя политика меня не привлекает… как магическая, так и маггловская. Какие-то исключительно дурацкие системы регулирования. Третий ящик открываться не хочет, но я настойчив и неумолим — замок-таки падает перед моими кропотливыми и усердными трудами и страстным желанием увидеть содержимое. Последний ящик под завязку набит письмами: какие-то совсем доисторические, на уже начавшем желтеть пергаменте, но есть и совсем новые письма, казалось, только недавно вышедшие из-под пера. Все они написаны рукой моего профессора по Трансфигурации. Это так… странно. Я ожидал чего угодно, но не такого. Сидя на полу перед учительским столом в неудобной позе, поджав под себя одну ногу и вытянув другую, я читаю. И от внезапных открытий кружится голова, сердце теряет привычный ритм и колотится стремительно и тревожно, выбивая нервную дробь. Я облизываю пересохшие губы и сжимаю ладонями виски, голова горит, словно налитая свинцом. Меня переполняет ощущение, что то, что я нашел — это важно. Невероятно важно… Я случайно открыл ящик Пандоры… Секрет. Такой маленький… значимый лишь одному человеку. Но для этого человека вся жизнь, ну или большая часть жизни, в этом. Она открывается мне, написанная на многочисленных листах. Я смотрю в тайну Дамблдора как в болото, и уже не могу остановиться, даже если захочу, потому что такие вещи для меня как трясина. Я прислоняюсь лбом к прохладному дереву стола, надеясь унять нарастающий гул в висках. Я читаю письма без дат, подписей и адресатов, письма… которые никогда не отправят. Дамблдор пишет их много лет, наверное, каждый месяц или даже чаще… и складывает в этот ящик — не выбрасывает. Я перебираю пергаменты, скользя глазами по строчкам. Самое старое — первое письмо, на самом дне ящика… «Гел, я не знаю, что делать… Я решил, что самое лучшее решение — высказать тебе, все что думаю. Ты трус. Ты сбежал, бросил меня одного в такой момент! Я не желаю больше видеть тебя. У меня ничего не осталось. Аберфорт меня ненавидит и не разговаривает со мной. Это все потому, что ты… Это так потому, что ты уехал! А я тебя не удержал. Но ты мой единственный настоящий друг. Мне без тебя плохо, Гел. Тут похороны. Все думают, я сильный, а я брожу, как в тумане, и ничего не соображаю. Ты ее убил. Никогда не прощу. Я должен был скакать тогда за тобой и спросить… А если это не ты, Гел, вдруг Аберфорт или я? Но тогда, почему ты бросил меня?! Или ты не можешь простить мне неосторожность? Или я опять не понимаю тебя. Я сейчас вообще ничего не понимаю. Ариана снится мне каждую ночь. Абер проклял бы меня, если бы умел. Я видеть тебя не хочу. Я так хочу с тобой поговорить. Меня жалеют все, но никто не понимает. Всегда только ты понимал. А потом струсил. Ну, как ты так можешь, Гел?!» Через четыре письма: «Гел, меня взяли учителем в Хогвартс. Аберфорт так и не разговаривает со мной нормально. А мне нужно говорить, и я говорю с тобой. Я понимаю, что ты не виноват. Теперь я осознаю, что виноват только я сам, и знаю, что должен был поехать за тобой. Но я уверен, что был прав, когда не поскакал. Я дал тебе возможность решать, выбирать, идти туда, куда ты хочешь. А я не могу все оставить, я несу ответственность за мой дом и за Абера, хоть ему это и не нравится. Наконец-то я сумел сказать себе, что во всем виноват только я. И какая-то часть тяжести с души упала. Я хочу стать хорошим учителем и надеюсь, что стану. Мне нравится, когда меня окружают дети — с ними всегда интересно. Они — настоящее сокровище, и некоторые так похожи на Ари. Я скучаю по тебе». Где-то в середине стопки, но ближе к верху: «Геллерт, я всегда понимал тебя. Мне казалось, что понимал. По крайней мере, ты точно понимал меня. Теперь мне кажется, точнее, я уверен, что мы ошиблись. В том, что мы еще детьми хотели построить с помощью «Даров», где-то есть существенная ошибка — изъян не логики, а сердца. Мы были такие дети, нам бы только все проще, быстрее. Но мы заблуждались. Я боялся тогда смотреть на наши затеи, как на реальность, да я и не смотрел на них так, мне просто нравилось думать, представлять, строить планы вместе с тобой. Я видел только тебя… До сих пор ты остаешься мне самым близким человеком. Никто не вызывает во мне и тени того чувства, что я испытывал рядом с тобой. А ты, оказывается, смотрел на наши полуфилософские, сильно амбициозные детские максималистические мечты, как на призыв к действию. Ты говорил, а я не мог тебя не слушать, никогда не мог возразить тебе. Да, наверное, и не хотел. Ты вдохновлял меня, наполняя жизнь чем-то особенным. И не из-за этих идей. Только это я все не о том пишу. Ты мой самый лучший друг, хоть ты, наверное, и думаешь, что это вовсе не так, и ужасно, как ты один умеешь, сердишься на меня. Или считаешь, что я сержусь на тебя. Но я больше не сержусь. Все — только моя вина. Мне тебя не хватает, но я могу лишь поддерживать тебя, Гел, всегда мог лишь поддерживать… А я не хочу. Не поддерживать тебя я могу лишь вдалеке. Вот я и далеко от тебя, наверное, в тысячах километров. Если бы ты знал, как мне тебя не хватает. Я не могу возвращаться домой, теперь это дом Аберфорта, в нем промозгло и холодно. В нем пусто без Ари и… Без тябя. Те, кто помнят и знают… их немного. Они говорят, ты отравлял меня. Глупцы! Это я отравлял тебя своей поддержкой. Твои планы вырастали из моей реакции на них. Прости. Больше всего на свете я хочу поехать к тебе. Я воображаю, как расскажу тебе о том, как это здорово — преподавать, о том, как недавно меня назначили деканом Гриффиндора, как мне это нравится. Я чувствую, что вот оно — мое! И только мысли о тебе и то, что не могу говорить с тобой, меня расстраивают. Но я боюсь, что стоит мне оказаться там, где ты смотришь, говоришь, смеешься, я впаду в безумие и не смогу вымолвить ни слова, я смогу лишь соглашаться с тобой и развивать твои идеи. Безбожно. Знаешь, я сейчас вспоминаю ее все чаще. Она любила тебя, очень любила. Она была почти ребенком и не могла объясняться внятно из-за болезни, но она была необычайно умна и удивительно чутка. Такая искренняя. Я всегда понимал ее, что бы ни говорил и ни думал по этому поводу Абер. Я видел ее любовь к тебе всякий раз, когда ты бывал у нас, а Ари не могла оторвать от тебя глаз. Но она хотела тебя остановить, а ты не хотел останавливаться, Гел. Она подсознательно стремилась защитить нас обоих: и тебя, и меня. А мы были глупцы и максималисты! Мы думали, можно осчастливить магическое общество и обезопасить его. Тогда я вас обоих потерял. Но она меня остановила… и до сих пор останавливает. Она научила меня думать и признавать свои ошибки. Хотя мне еще многому предстоит научиться. Я убил ее, а она хранит меня. В ее глазах не было ненависти ни к кому. Она научила меня, что осчастливить насильно нельзя. Как думаешь, я когда-нибудь перестану писать эти дурацкие письма?» Писем множество, огромное множество. Если разжать пальцы и выпустить пергаменты из рук, они разлетятся по комнате неуемной стаей перешептывающихся птиц, и опустятся на пол морем топленого молока… бледно-желтых истертых листков. Если открыть окно, то море станет колыхаться легкими волнами на ветру. Только самое последнее письмо еще неподатливое, пергамент жесткий, а ровные строчки еще пахнут дорогими чернилами… «Геллерт, что ты творишь?! Как мне остановить тебя, если я знаю, что, поступив по совести, я причиню тебе боль? Я этого не хочу и стараюсь избежать. Я пытаюсь носом ткнуть тебя в возможность отступить. Но как я могу безучастно смотреть на то, что ты делаешь с магическим миром и миром магглов? Тем более что по сути эти два мира связаны и образуют один мир — человеческий. Геллерт, ты убиваешь саму суть. Ты себя убиваешь. Что мне с тобой делать?! Как тебя остановить?! В юности я много раз ошибался. Однажды, растворившись в своем чувстве, я совершал ошибку за ошибкой, и теперь они идут за мной. Это будет преследовать меня, пока я не искуплю ту вину. И сейчас чувства никуда не пропали, но я стараюсь избегать ошибок, я пытаюсь, как умею, пытаюсь избежать кровопролития и жертв. Я стал нервным и раздражительным. Я стараюсь не переносить это на детей, на своих учеников и думаю, что вполне обезопасил их, но они же дети, уверен, что многие из них просто чувствуют — что-то не так. Я даже о школе и своих учениках думаю в контексте войны. Думаю, кто из них пошел бы за тобой, а кого я смогу остановить, удержать. И все больше я думаю о тебе. Иногда мне кажется, что я смог стать старше, а ты так и остался мальчишкой, и это для тебя все еще лишь игра — ты до сих пор не понимаешь, что это жизни живых людей, ты просто пытаешься доказать что-то себе… или мне. Но тебе не нужно ничего доказывать, Геллерт! Ты не перестал быть мне дорог и никогда не перестанешь. Еще несколько лет назад, тем, что происходит, ты загнал бы меня в тупик, но не сейчас. Сейчас я просто действую… потому, что я должен тебя остановить, и я уже понимаю, как сделать это, но все еще надеюсь, что ты успеешь понять и отступить. Что это время, что еще есть у тебя, все же поможет мне, не навредив тебе. Еще немножко, и ты не оставишь мне выбора. Ты хочешь, чтоб я выбирал между всем миром и твоей безопасностью? Но я больше не ребенок. И я не политик, Геллерт, я учитель. И я как никогда понимаю, что мир идет вовсе не туда, куда ведешь его ты. Что путь эволюционный сложнее и длиннее, но изначально правильнее любой революции. Нельзя вбить мировоззрение, можно лишь воспитать. Гел, пойми меня, пожалуйста, я знаю, ты сможешь, если только захочешь. Пожалуйста, отступись, иди назад! Исчезни на время, а я постараюсь сделать все, чтоб восстановить мир, чтоб о тебе забыли. На что я надеюсь? Я знаю, что ты не сможешь. Не станешь… Для тебя всегда было лучше умереть, чем оказаться незаметным. А я стараюсь думать не о том, как будет лучше мне. Я слишком много раз ошибся вначале, сэр Гриндевальд, но не ошибается тот, кто ничего не делает. Я не боюсь ошибиться, я боюсь опустить руки. И поэтому я сделаю все, чтобы остановить эту войну. Хотя бы потому, что за моей спиной около трехсот детей. Я бы хотел, чтоб они не совершали моих ошибок. Хотя, наверное, это невозможно. Пожалуйста, уходи. Я остановлю тебя все равно. Остановлю потому, что я тоже виновник существования этой безумной идеи. Но ты слишком дорог мне, чтоб подобные решения давались легко. Как жаль, что я не могу с тобой поговорить». Я запихиваю письма в ящик, стараясь все вернуть, как было. Лоб горит все сильнее, и веки наплывают на глаза. Мне кажется, что в кабинете невозможно тесно и душно. Пространство сжимается, и на меня давят стены. Я вдруг понимаю, что будет, если сейчас войдет Дамблдор и увидит меня в таком состоянии… рядом с его столом. Я встаю и, пройдя в дальний конец кабинета, забираюсь с ногами в кресло. Я осознаю — то, что я теперь знаю, очень-очень важно. Но все это почти невозможно понять, потому что слишком многое из того, о чем Дамблдор пишет, я просто не знаю, как воспринять или толковать. Я только совершенно уверен, что Альбус Дамблдор когда-то близко дружил и сейчас все еще очень дорожит магом, который развязал войну в маггловском мире и хочет развязать ее в мире магическом. Дамблдор и Гриндевальд — друзья. Значит, все же гриффиндорский декан вовсе не настолько чист, как кажется. То, что я чувствую, ново и мне совершенно непонятно. Внутри бурлит гремучая смесь из дикого восторга, почти эйфории, и саднящей досады оттого, что я предчувствую — это важно, но я не могу понять, почему и насколько. Мало того, я точно знаю, что никому не расскажу давнюю тайну гриффиндорского декана. Почему-то мне вовсе не хочется спать. Только тело ломит, болит каждый мускул, выкручивает суставы, словно я нездоров. И, наплевав на условности, я пересаживаюсь на диван и заворачиваюсь в один из пледов. Дамблдора мне понять трудно. Зато я приблизительно догадываюсь, отчего он ходил ночью по школе, да еще такой расстроенный и злой… А еще он что-то такое сделал… ужасное… очень давно. Не понимаю, почему, если в юности гриффиндорский декан был нормальным человеком, сейчас все смотрят на него словно через детские очки с волшебными стеклами? Если Дамблдор так злился не совсем из-за меня, то, может, повезет, и он даже не снимет с факультета баллы. Угнетает только, что мне еще почти час тут сидеть, если только он раньше не остынет, тогда придет. Хотя, судя по письмам, Дамб — самоуверенный, значит еще долго ждать. Может быть, он даже позволит себе позабыть обо мне. Дамблдору вряд ли сейчас до школы, когда такая ситуация. И уж тем более ему не до Слизерина и точно не до одного конкретного слизеринца. Меня знобит. Наверное, оттого, что я полностью исчерпал весь запас адреналина и ужасно устал, но уснуть все равно не получается. Я просто не могу себе позволить заснуть на диване в кабинете профессора Дамблдора — только этого не хватало. Еще бы успеть до его прихода сложить плед и положить его на место, как было, а пока я накрываюсь вторым, меня даже гриффиндорская эмблема не смущает. Я стискиваю зубы, стараясь унять выбиваемую ими неровную дробь, но они все равно стучат. Можно разжечь камин, но это непозволительная вольность.

***

Дамб вошел неожиданно, тогда, когда я успел потерять счет времени. Но он нет. Через двадцать минут должны начаться занятия и, как и следовало ожидать, перед ними Дамблдор заглянул к себе. Я так и сидел, свернувшись на диване под двумя пледами. Я не спал, но состояние было какое-то бредовое, настолько, что я не смог до конца собраться при виде Дамблдора… даже сказать ничего не успел. Он прошел вперед и сел в кресло напротив меня. Заметил, как я дернулся, безуспешно пытаясь выпутаться из пледов, и сказал: — Том, ты сиди. Я старался прийти пораньше, но вижу, все равно опоздал — ты уже закончил с уборкой. Его глаза блуждали по кабинету. Гриффиндорский декан был грустен, утомлен, но доволен. Я даже попытался улыбнуться ему. — Том, я погорячился, — вдруг сказал Дамблдор. — Я распорядился, чтоб тебе дали завтрак сейчас, и предупредил, что ты выполнял мое задание, и сегодня я даю тебе дополнительный выходной. Если хочешь, можешь не ходить на занятия. И еще… ты все прекрасно убрал, я добавлю очков Слизерину. Я молчал. Я просто не знал, что сказать. Дамб встал и прошелся по кабинету, остановился у своего стола, сел на стул. — Вчера я был резок с тобой и несправедлив. Это просто… Том, понимаешь, я очень устал… и меня действительно мучила бессонница. Он смотрел на меня, не моргая. Успокоившись, я выпутался из пледов и сел ровно. — Ничего страшного профессор. Я пойду? Мне бы все же хотелось успеть на занятия. — Конечно, ты можешь идти. Но, ты уверен, что ничего не хочешь рассказать мне? Поделиться чем-то? Я резко развернулся. Каким-то непонятным образом понимая, просто чувствуя, что он знает. То, как спокойно и мягко он смотрел на меня, как немного вымученно улыбался, скорее, вызывало тревогу, чем придавало уверенности. Будто где-то в желудке дул ветер. Даже подташнивать вдруг стало. — Я вижу, ты узнал мою тайну. Он смотрел выжидательно, и я ответил на вопрос едва уловимым кивком. — Я не сержусь. Я просто надеюсь, что ты никому не скажешь о ней. Теперь ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо в стенах школы. И только я сам виноват, так как наказание, что я назначил тебе, было несправедливо. Том… Может быть, ты поделишься со мной тем, что случилось у тебя? Человек не всегда один может решить свои проблемы. — Спасибо, сэр. Я помню, если что-то случится, я всегда могу обратиться к вам. Я всегда об этом помню. Но у меня нет проблем. Можно я пойду? Он кивнул, и я вышел из его кабинета и направился в большой зал. Раз Дамблдор обещал, значит, правда позавтракать дадут. Вроде, мне нужно было радоваться, я же выиграл. Дамблдор никогда не был со мной настолько добрым и настолько мягким. Он никогда мне ничего не прощал просто так. А сегодня простил. Но ощущение было такое, словно он меня раздавил. Проехался по мне на огромном зеленом военном танке. Я никогда не чувствовал себя настолько проигравшим. Черт! Я ощущал себя раздавленным и совершенно больным: ломило все тело, знобило, голова была пустая, словно колокол. Если бы Дамблдор не сказал мне, что отпросил меня с занятий, я бы на них забил и пошел отсыпаться к себе — не уснул бы, так полежал и почитал. Но не теперь… Я чувствовал, что должен взять себя в руки и продемонстрировать ему, что у меня все в порядке и нет проблем. Я надеялся, что завтрак поможет. И даже успел на занятия, войдя в класс минута в минуту.