Несколько шагов до темноты

Один за одним дни. В этом мире мы не одни, Но каждый в своем один На один. Это не твое, это не мое, Не его, не ее, не в у.е. - Это наше. Время не меняет места. Стоп. Остановиться. Говна хватит, им не надо делиться. Синяя птица, я не охотник, Я тону в воде, мой отец не плотник. Кто-то летит, кто-то ползет — все хотят света. Правда — это такая газета. Время вышло. Вон из кабинета. Слишком много вокруг, а рядом никого нет, Никого нету! Долгое чувство, чувство долга. Лгали. Нас хотели догнать, хотя мы никуда не убегали. Про ванильные дали, Про тонну хлора, — оазговоры ни о чем. К нам никто не придет с мечом. Мы сами себе палачи. Читаем чьи-то мысли, Формы… Нормы мы не знаем. Мимо ходим и время теряем На наряды, обряды — предметов ново, Вместо того, чтобы сказать прямо в лицо: " — Now it's over.» (Пятница «It's over now») Как ни удивительно, но это случилось само и совершенно неожиданно. Просто в одну из тоскливых, изъеденных мраком осенних ночей я оказался в женском туалете на третьем этаже. Я добрался до места без приключений, и в просто удивительно приподнятом настроении. Во мне жило что-то похожее на маленький радужный ураган, разгоняющий кровь, заставляющий сердце биться быстрее. Поплотнее захлопнув за собой дверь, я зажег люмос на кончике палочки и огляделся вокруг. Странно, но этот туалет был оформлен в духе Слизерина: темные болотные тона, зеркала, увитые змейками с некрупными зелеными камушками вместо глаз, даже краны были выполнены в виде змеиных голов. Такой странно родной антураж вызывал бесшабашную веселость, я был один и не стремился ее контролировать: наоборот в детском хулиганском порыве показал язык своему отражению в зеркале. Естественно, оно не осталось в долгу. Потом я вышел на середину помещения и произнес на серпентагро «откройся» — именно это должно было распечатать комнату Слизерина, если верить Василиске. Один из змеевидных кранов засветился опаловым светом и принялся вращаться, постепенно набирая скорость. Через мгновение умывальник начал медленно уезжать куда-то вниз, словно погружаясь сквозь пол. Вскоре он совсем исчез, открыв взору достаточно широкое отверстие. Всматриваясь в темноту странного круглого тоннеля, я был абсолютно уверен, что это и есть вход в тайную комнату. Я ее нашел! Еще немного и я встречусь с Василиской! Почему-то в моем воображении этот странный лаз был горкой. Я уселся на пол, опустив ноги в круглое отверстие, а потом, на всякий случай поглубже вдохнув, оттолкнулся руками. Я оказался прав — это действительно было похоже на спуск по очень крутой ледяной горке. Пока катился, я окончательно убедился, что это водопроводная труба. Она была не очень приятная на ощупь: склизкая и влажная. От нее отходили трубы поменьше, ветвились, сплетаясь в сложную и запутанную паутину системы водоснабжения Хогвартса. Я катился и катился вниз по самой большой, видимо, основной трубе, пытаясь приблизительно сообразить, насколько глубоко я уже погрузился и где нахожусь, относительно расположения залов в Хогвартсе. Труба изгибалась, делая невероятные петли, я летел, периодически ощущая себя в невесомости, и мне казалось, что по моим венам сейчас течет чистый адреналин. Это было ощущение абсолютной победы. Чувствовалось здесь что-то вроде духа Салазара Слизерина. Совсем не было страшно, только интересно, да еще внутри все словно немного вибрировало, будто в предвкушении раскрытия древней тайны. Я стану частью этой тайны — я это знал. Труба вдруг изогнулась под прямым углом, и я на полной скорости пролетел прямой ее участок до конца, безуспешно пытаясь затормозить руками, а потом меня выбросило из неожиданно оборвавшейся трубы. Не успев сгруппироваться, я больно ударился коленями и ладонями о мокрый каменный пол. Передо мной был длинный неширокий коридор с очень низким потолком, всего сантиметров на двадцать возвышающийся над моей макушкой. Воздух здесь был застоявшийся, пахло болотом. Применив Циркулятус пару раз, чтобы хоть немного очистить воздух, я пошел вперед очень довольный, жалея только о том, что не люблю слизь и влажность. Поскольку я был без ботинок, ноги у меня промокли, еще когда я ехал по трубе, но почувствовал я это только сейчас. Камень под ногами теперь ощущался очень холодным, хотя я этого почти не чувствовал и легко мог вообще не обратить внимания, если бы не было так противно и некомфортно идти в мокрых носках. Я снял их, высушил заклинанием и убрал в карман, так стало намного приятнее, хотя ступни скользили по влажному полу. Я шел, словно меня гнали вперед. Мне казалось, что теперь я ощущаю Василиску. Тоннель беспрестанно поворачивал, и в какой-то момент я засомневался, что найду дорогу назад. Но сомнения мучили меня недолго, как-то неожиданно сменившись уверенностью в том, что я просто почувствую обратный путь. Также внезапно пришло понимание того, что скоро я достигну цели. Тоннель повернул еще раз, и я увидел совершенно гладкую стену из непонятного материала. На стене были вырезаны две свившиеся кольцами змеи. Их головы были приподняты, выстуая из стены — мне показалось, что они смотрят на меня своими огромными глазами изумрудами. Я попросил их, как и ту первую, открыть мне. Стена словно треснула, трещина все расползалась, пока не достигла пола, оказываясь удивительно ровной и неестественной. Потом обе половины стены медленно разъехались в стороны, будто расступаясь и приглашая меня войти. И я шагнул в комнату Слизерина. В мою комнату. Просторная зала, наполненная неярким, не пойми откуда идущим, зеленоватым светом. Возможно, что этот свет излучали сами стены? Высокие своды подпирали массивные колонны из зеленого мрамора, увитые каменными змеями — красиво и величественно. И аномально пусто… Пройдя немного вперед, я увидел статую, гигантское изваяние Салазара. Он был узнаваем, хотя выражение лица скульптуры было очень неприятным. Казалось, Слизерин гневно сдвинул брови и наморщил нос, его рот был широко открыт, словно волшебник в ярости кричал на кого-то. Из-за ровных зубов каменного Слизерина выглядывала треугольная голова насыщенного зеленого цвета. Два глаза, каждый размером, наверное, с мою голову, насмешливо смотрели на меня… У Василиски оказались очень длинные ресницы, сантиметров двадцать пять, не меньше. Она широко зевнула, демонстрируя мне острые и крупные белоснежные клыки. — Привет, — поздоровался я на серпентагро. Василиска, медленно выползая изо рта Слизерина, начала свиваться кольцами у моих ног, позволяя оценить колоссальную длину ее чешуйчатого тела. — Здравствуй, мой юный Лорд. Я сразу почувствовала тебя и очень ждала. Я нисколько не сомневалась, что ты меня найдешь. Теперь я, наконец, смогу выходить на воздух. Напоследок из ее горла вырывался непонятный звук, похожий на вздох. Неискаженный многочисленными трубами и перекрытиями, ее голос лился завораживающим и мягким потоком, чуть свистящим, будто успокаивающим. Он пробирал насквозь и некоторое время мелодично звенел в голове. У Василиски был внимательный взгляд, но я, как ни старался, не смог посмотреть ей в глаза, она то опускала их, то возводила к потолку, то прикрывала удивительными ресницами. Ее слова о воздухе не пойми почему меня встревожили. Перед глазами мгновенно возникла очень живая картинка — как во время обеда Василиска ползает по большому залу — и мне это, честно говоря, не очень понравилось. Расстраивать ее показалось мне неразумным, и я постарался выразиться максимально мягко: — Василиска, ты такая… Внушительная и, признаться, очень заметная, не уверен, что ползать по Хогвартсу — это хорошая идея. — Ну что ты… Я только ночью и очень осторожно, никто не узнает. — А… Тогда конечно. Спорить с ней мне совсем не хотелось. А слух у нее был хороший, как и у всех змей — успела бы спрятаться, если услышит шаги или дыхание, так почему бы и нет? Меня беспокоило то, что она так ни разу прямо на меня и не взглянула, и я все-таки спросил: — Почему ты не смотришь на меня? Она замеялась. Смеются змеи немелодично, булькающе и чавкающе, но к смеху Василиски я уже привык. — Тебя еще очень рано увековечивать, Мой Лорд. Не советую пытаться посмотреть мне в глаза, о тебе же забочусь. Один прямой взгляд с такого расстояния и ты станешь пресимпатичной каменной статуей. Я непроизвольно перевел глаза на статую Салазара и уже не смог от нее оторваться. Василиска опять улыбнулась, обнажая белоснежные клыки, и хихикнула: — Нет, это не настоящий Слизерин. Выкинь из головы эти глупости. Я собираюсь помогать тебе и оберегать тебя. Если бы я хотела убить тебя, ты уже был мертв. Ты произвел столько бессмысленного шума, когда спускался сюда, что даже тролль бы тебя услышал. А я не тролль — я создание интеллектуальное. — Не сомневаюсь. Я присел на каменную ногу Слизерина и подпер ладонью подбородок. Василиска обвивалась вокруг моего импровизированного сиденья, положила голову рядом с моими ступнями и прикрыла глаза. — Как там у вас наверху? Что новенького? Чему учат? Я постарался кратко, но внятно рассказать ей о том, как сейчас в Хогвартсе. Я уже рассказывал ей немного о современной системе образования, но сейчас зачем-то пытался просветить более подробно. Не то чтобы воспринимая ее вопрос всерьез, но… Нам ведь нужно было о чем-то говорить? И я хотел, чтобы она понимала, как я живу, чем сейчас живет Хогвартс. Все же она отстала от жизни на целую бесконечность. Василиска производила впечатление умной и даже мудрой, слушала она очень внимательно. А мне все больше хотелось, чтоб она понимала современную ситуацию как можно лучше, чтоб могла обсуждать со мной и события настоящего, оценивать, анализировать, советовать. Я говорил, а она периодически задавала емкие уточняющие вопросы. А потом она без всякого перехода спросила: — Что ты думаешь о своей матери? Я мгновенно растерялся и замолчал, пытаясь остановить нахлынувший поток мыслей. Я не знал, какими из них стоит делиться, нужная фраза выстроилась сама: — Она моя мать. Мне кажется, она очень любила моего отца. Если рожать пришла в церковь одна, значит, у нее не ладились отношения с родственниками? Монахини говорили, что когда она пришла, показалась им нищенкой и уже была больна. Мне вдруг вспомнился Уальд и его не детские сказки. Красивые и болезненные. В одной из них мать пришла за своим сыном в образе нищенки. И он облажался, не узнав королеву — дурак. Я так и не смог этого понять, лишь знал, что моя мать не придет никогда. От этого неизменно было горько. Мне казалось, что я узнал бы ее любой. Но ее больше не было. Голос Василиски разорвал мои тоскливые мысли: — Я не об этом. Я о том, почему она не боролась за свою жизнь. Что на этот счет? Я почувствовал, как стремительно замерзаю, как ледяные камни жгут ступни и пальцы немеют, и пытался состыковать два противоположных ощущения одновременно: то, что все правильно, все так, как и должно быть, что Василиска старая и мудрая, объяснит и научит… И в то же время аномальное желание сомкнуть поплотнее веки — закрыть глаза, а потом, открыв их, понять, что все это сон, что этого вот вопроса никогда не существовало. — Скажи мне, о чем ты молчишь, Том, я должна знать. Знаешь, я понимала Салазара… и хочу понимать тебя. Возможно, я смогу помочь тебе. Я рассказывала, рассказываю, и буду рассказывать тебе все, что ты захочешь узнать, отвечу на любой интересующий тебя вопрос, если знаю ответ, а ты закрываешься от меня. Наша дружба — это доверие. Взаимное, — уточнила Василиска. Она, конечно, была права. Только… С доверием у меня всегда было не очень. И не то чтобы я хотел это изменить. Пожалуй, я доверял только Лиз, да и то, выходит, что не до конца: я ведь не сказал ей, что волшебник. Но… Василиска — это другое? Я мог доверить ей все, что угодно, хотя бы потому, что она никому не смогла бы рассказать, даже если захотела, значит с ней я мог обсудить все. Возможно, она помогла бы мне увидеть больше, посмотреть иначе. Мне потребовалось несколько секунд, чтоб окончательно решиться: — Я много думал об этом. Наверное, мама… Она была в жару, даже бредила, — мой голос чуть задрожал от напряжения, — и, мне кажется, мама еще не до конца тогда осознавала, что я буду… Если вообще могла о таком подумать. Она была больна и не подумала, как будет мне нужна? Я старался говорить уверенно, но все это звучало вопросом. Но я гнал от себя все лишние мысли, все объясняя и объясняя ее решения: — Может быть, что-то произошло, раз она оказалась одна и в маггловском мире? Конечно, у нее была беда, случилось какое-то горе, ей было плохо, и она думала… что не справиться. Что не сможет стать мне поддержкой. Что… Василиска смотрела не на меня, а вскользь, но я отчего-то представил ее взгляд. Я знал, что сбегаю, ухожу от какой-то сути, не желая думать о чем-то важном. И мне не понравилось не владеть своими мыслями, я оборвал сам себя: — Нет, не так. Это все не о том. Она не боролась за жизнь… ну, логично предположить, что жить ей… больше не хотелось? — закончил я фразу, и ее уже было не взять обратно. — Действительно логично, мой Лорд. Вот теперь ты мыслишь ясно. И что дальше? — Что дальше? — повторил я эхом, и эхо это все звучало в голове, отражаясь от сводов моей черепной коробки. — Она не хотела жить. Была на сносях, вот-вот готовая разрешиться. Она доносила до конца и уже могла чувствовать толчки и движения. Это трудно не заметить. Маги не умирают от простуды. И твоя мать не хотела жить. Она родила ребенка, но все равно не захотела поправиться. Что это значит, Том? Я отчего-то захотел перестать слушать. Но Василиска говорила, а я ее не останавливал. А холод подползал от ног выше, словно покрывал меня ледяной коркой и она чуть трещала на щеках. Больно… Неожиданно больно дышать. Заледеневшие пальцы сжались в кулаки. Нет! Не правда. И я не позволю какой-то змее… Я поднялся и, расправив плечи, пошел к выходу, не обращая внимания на то, что Василиска стелеться за мной огромной зеленой удавкой. — Ты… обиделся сейчас на меня? Ты на меня злишься, мой Лорд. Но за что? Неужели за то, что я задаю тебе вопросы? Или… на нее? За то, какие ты находишь ответы? Я резко развернулся и сделал глубокий вдох. — Я не обиделся, — выговарил я четко и раздельно, — и не расстроился, не выдумывай, — просто уже поздно. Скоро, наверное, рассветет, и мне пора, мне нужно вернуться в спальню пока меня не хватились. Я поэтому ухожу. Я вернусь… Мне почему-то не хотелось говорить, когда именно. — Да, конечно. Мне показалось, или она улыбнулась? — Значит, когда ты вернешься снова, мы продолжим этот разговор. Она не спрашивала, она констатировала факт. Мне оствалось только принять его… или не принять и отказаться от всего, что я сегодня обрел. Василиска продолжила: — Чтоб быть первым среди лучших, нужно понимать себя, мой Лорд. Понимать себя… иногда, даже часто — это больно. Но ты сможешь, ты сильный, смелый, ты наследник Слизерина и будущий великий маг и ты… не станешь от себя бегать. И еще одно… Как ты собрался выбраться наружу, мой Лорд? Вот теперь она точно усмехалась. А я обескураженно соображал, пытаясь найти достойный ответ на такой очевидный и простой вопрос. Идея пришла внезапно. Она, наверное, была немного сумасшедшая и странная, но Василиска все же моя… и она была вправе говорить, что захочет, но я был вправе приказать ей, что захочу. А мне отчаянно хотелось покататься на ней. И эта фантазия легко отвлекла меня от только что такой ощутимой грусти. — Ты меня прокатишь до выхода. Теперь улыбался я. — Я?! — всерьез изумилась Василиска, приподнимая большую голову. — Ну… — она сомневалась и явно хотела возразить, но отчего-то согласилась: — Хорошо. Как захочешь. Это оказалось еще лучше, чем скольжение вниз. Стремительное, но плавное восхождение на Василиске — мягкий взлет. Я закрыл глаза, и не остается ничего кроме этих ощущений. В спальню я вернулся часам к пяти утра. И не так просто было разобраться, как я себя теперь чувствую, но спать не хотелось совершенно. Восторг от моего подьема на Василиске выветривался быстро, а вот мысли о матери, отце и приюте оставались, забивая глолову, тревожа. Я так и не смог уснуть, лишь расковырял до крови уже почти сошедший шрам от розги на груди, и перешел в гостиную с учебником по прорицаниям. Стоило все-таки почитать эту дребедень к уроку, раз уж бессонница подарила мне на это лишнее время. Но не получилось — учебник валялся на полу, а я сидел в кресле, поджав под себя ноги, и думал, глядя на огонь. Через какое-то время меня отвлекли и, заслышав шорох, я обернулся на звук. В проходе стояла Эйлин, кутаясь в большое одеяло. Очень маленькая и забавная. Она чуть прищурилась, серьезно глядя на меня. Решительно дошла до кресла, в котором я сидел, подняла учебник, отряхнула, аккуратно положила на стол, и присела на подлокотник, прислонив голову к спинке кресла. Будь это не Эйлин, а какая-нибудь другая девочка, я бы заподозрил заигрывания. Но Эйлин ничего такого в виду не имела, а я… Задумавшись вдруг понял, что вовсе не против ее окмпании. Любой компании. Собственные мысли измучили меня достаточно, чтобы взамен сгодились чьи угодно речи. Я немного подвинулся, обозначая ей что можно остаться. Тогда Эйлин подтянула к себе одеяло, внезапно накрывая им нас обоих. — Ты чего это? — я не сдержал удивления и спросил, уже чуть подхватывая ее под спину, чтоб не упала. Хотя у меня были соображения по поводу ее бессмысленных ночных шатаний по гостинной: Эйлин позавчера очень сильно поругалась с Орионом, как всегда, из-за какой-то ерунды. И хотя я не видел тут причины вскакивать в шесть утра, она, как видно была. — Ничего. Мне просто стало там страшно… темно и страшно. Еще я замерзла. Ты не обращай на меня внимания, я просто так немножко с тобой посижу. С тобой мне не страшно и уже не холодно. Я покосился на Эйлин, и она истолковала это по-своему: — Хочешь, я буду молчать? Я совсем не помешаю. Я усмехнулся и сам не замечая, как усмешка становится вполне полноценной улыбкой. Почему-то я был рад ее обществу. — Нормально. Ну… пошли тогда на диван, тебе ведь неудобно так сидеть, того и гляди, свалишься. И… тебе не обязательно молчать, я сейчас не против разговора. Мы с ней перебрались на диван, это было очень просто и не полно никакими намеками или ожиданиями. Хотя слухи, если нас заметят, могли распухнуть до небес. Я сел, а Эйлин полулегла, устроив голову на моем плече. Ужасно маленькая, и такая странно доверчивая, словно я был ей… Родной брат? Мы накрылись ее одеялом, а также пледом, который я наколдовал. — Тебе не спиться? Нехорошо? — непосредственно спросила Эйлин. — Да нет, с чего ты взяла? Просто хотел повторить к уроку прорицания. Они мне не нравятся, и я запоминаю их хуже всего остального. Прорицания ужасно нелогичны, как вообще можно в этом разобраться, — я даже позволил себе немного пожаловаться. — Просто ты очень бледный и у тебя синяки под глазами. Мне кажется, ты совсем не спал. Значит, или тебе грустно, или… ты ходил куда-то и там тебе не понравилось. Я моргнул. Потому что в общем-то Эйлин оказалась права. Такая мелкая и такая умная. И… Безопасная? — Хочешь секрет? — этот вопрос вырвался словно сам собой. — Хочу! Меня так и подмывало рассказать: — Я и правда ходил. Только ты никому об этом не говори. — А… — протянула девчонка хитро. — Бе… — передразнил я. — Ты только даже Ориону не говори. — Я поняла. — Эйлин серьезно кивнула, — А с Орионом я вообще больше никогда не буду разговаривать! — Почему? — мне стало очень смешно, но я тоже старался говорить серьезно, не хотелось сейчас ее обижать. — Потому что он — подкаблучник. Я все же не выдержал и захохотал в ладонь. — Мерлин, Принтс, откуда такие глобальные выводы? — Оттуда, — Эйлин махнула маленькой ладошкой, — он имеет свое мнение и может его объяснить, но делает все равно так, как мама ему сказала, даже не пытается иначе. Разве может мужчина так себя вести? — Ну, Эйлин, он еще не очень взрослый. А ты не знаешь, его мать. С ней не всякий взрослый справиться, пусть и я знаю о ней лишь понаслышке. И тогда уж не подкаблучник, а маменькин сынок. Вырастет еще. — Но я-то младше его, а не делаю так! — Эйлин, ты совершаешь очень большую ошибку, меряя людей по себе. И потом… твоя семья вовсе не похожа на семью Ориона. Да и ты… не совсем обычная для слизеринки. — Почему? — Я не смогу обьяснить. Но если такая и останешься, то поймешь, когда вырастешь. — Ты говоришь точно как мой дедушка. — Вздохнула Эйлин. — А ты думаешь, надо делать, что хочется, даже если знаешь, что из этого ничего не выйдет? — Это не простой вопрос. Но я бы сначала задал другой: почему ты думаешь, что не выйдет? — Ну… Предсказания как раз один из двух предметов, которые у меня всегда отлично получаются. Я чувствую… Я просто знаю, Том. Глупо? — закончила она грустно. — Да нет, нормально. Делай так, как хочешь, пока еще есть возможность, вот что я думаю. Может когда-нибудь потом и не выйдет, но сейчас ты будешь делать, то что хочешь — это того стоит, как по мне. Эйлин блеснула глазами и уверенно кивнула: — Значит, завтра я помирюсь с Орионом. — Не знаю, что говорят твои предчувствия, но это обязательно у тебя получиться, Эйлин, — я тихонько фыркнул. — Знаю. Нечего не выйдет потом, гораздо позже, — завила Эйлин уверенно. — Тогда просто не думай о потом, — предложил я, и вдруг мысли мои свернули в новую сторону. — Эйлин, а может, ты мне чуть-чуть объяснишь прорицания? — А оно тебе точно надо? — Ну… Наверное. — Подумай, Том, у тебя оценка и так будет. Я знаю, что тебе важны далеко не только оценки, но и знания, да. Но знания прорицаний — это ощущение будущего. Оно даже иногда снится. Это страшные сны. Этому нельзя разучиться. И не всегда выходит выходит отличить выдумку от того, что настоящее. Не знаешь, что с этим делать. Ты правда хочешь этому научиться? — А ты хочешь сказать, что ты это умеешь? — Немножко. Профессор говорит, что у меня способности. Но я не стану их развивать, я не хочу. Чем поможет человеку знание, когда он умрет? Чем поможет это знание мне? Я боюсь спать. Видений у меня нет, но я чувствую беды, чувствую приближение большой радости, чувствую, когда и с кем поругаюсь или помирюсь… чувствую. — Эйлин, а ты… чувствуешь что-нибудь про меня? — Чувствую. — А что? — мой интерес все возрастал. — Ты не сердись, но я не скажу. Тебе это не нужно. Такие знания… загоняют в рамки. Люди, знающие о себе пророчества, обычно сами начинают приводить их в исполнение — так постоянно было в магической истории. Я не хочу, чтоб мои предчувствия работали так же, подчиняли кого-то… Особенно тебя. Том, а я красивая? — Эйлин… — я вдруг смутился ее вопроса, пусть и понимал, что ко мне он не имеет никакого отношения. — Ну, красивая, хоть чуть-чуть? — Эйлин, ты еще… маленькая, и я не могу так сказать то, что ты хочешь. Эйлин полоснула меня гневным взглядом, а потом вдруг выдала нетерпеливое: — Ну, хорошо! Но… я красивее Вальбурги? — Чего?! — даже глаза у меня расширились, — С ума сошла? Нашла о чем спрашивать. Никогда не рассматривал Вальбургу с точки зрения женской красоты, потому… потому, что это невозможно. Она такая… Понимаешь, она вся невозможная. У нее мозги как-то странно для женщины устроены. И о ее красоте не может идти и речи. И дело не только во внешности. Эйлин, ты определенно, красивее Вальбурги. А ты это к чему? — Да так… Я повернулся и уставился на девчонку, мне показалось, что я вижу ее в первый раз. — Эйлин, сходи в больничное крыло. Ты что, ревнуешь Ориона к Вальбурге? Да он же ее терпеть не может! — Я знаю. Но на ней он однажды жениться. И они всю жизнь будут вместе, как в сказке, я чувствую. — Значит, ты бездарный предсказатель или не умеешь делать выводы. Они же брат и сестра, что им помешает всю жизнь быть вместе? — Они будут вместе не так. Хотя мне бы хотелось, чтоб ты был прав. Лучше бы я оказалась бездарность. На этих ее словах в гостиную вошел Альфард. Он окинул нас рассеянным сонным взглядом. Потом осмыслил увиденное и уставился на нас в упор. Глаза у Блэка расширились, и он отшатнулся назад, чуть не ударившись головой о стену. Объяснять я ему ничего не собирался, просто встал и пошел умываться, попросив его прикрыть рот и пожелав доброго утра. Если Эйлин надо, пусть сама все и объясняет любимому брату своего возлюбленного. За завтраком Бертольд, Нэйтан и Рэйнард решили штурмовать меня претензиями. Смысл их сводился к тому, что я обзавелся новой пассией не со Слизерина и скрываю ее от всех, подло утаивая даже от них — своих друзей. Я радовался, что хоть этим после бурной возмущенной реакции Альфарда не пришло в голову, что я встречаюсь с Принтс. Я сообщил им, что они полные идиоты. Что я бы не стал от них скрывать девушку. И все трое сделали разумный вывод, что если девушки нет, значит, я скрываю от них что-то другое. Уж в чем-чем, а в логике они были сильны, особенно, когда собирались вместе. Мне это совсем не понравилось, и я вышел из положения, искренне возмутившись и предупредив, что за подобные намеки я вызову их всех троих на дуэль. Сработало… они даже переключились на уверения, что вовсе не то имели в виду и вообще ничуть не хотели меня обидеть. Хотя вопросы у них остались, но я надеялся, что позже смогу ответить на все. Вечером я записал в дневник все основные минувшие события. Ребятам о Василиске я так и не сказал — почему-то все равно казалось, что им пока это знать не нужно. Конечно, она не была агрессивной, и вреда бы им не причинила, но… была у меня четкая и непоколебимая уверенность, что лучше еще немножко помолчать. Мне хотелось вновь встретиться с Василиской. С ней было интересно и легко, с ней казалось естественным чего-то не знать и было не стыдно спросить. Но все же с ней было вчера очень сложно, от ее вопросов хотелось лезть на стенку — поведение, никак недостойное наследника Слизерина. Подумав, я решил не баловать Василиску ежедневными посещениями, давая себе еще немного времени подумать, и надеясь, что так мне удастся избежать продолжения вчерашнего разговора. Но на следующий день я вновь пошел к ней, теперь уже уверенно проделывая свой путь по канализации. В этот раз Василиска встретила меня, и первая начала беседу: — Я как раз ждала тебя сегодня, мой Лорд. Ты, наверняка, все уже обдумал и знаешь, как ответить на тот мой вопрос. Ее голос лился мягко, но настойчиво, а она сама снова пестрой лентой струилась к моим ногам. Я кивнул, опуская глаза, рассматривая влажные обшлага своих брюк. — Если мама родила ребенка и не хотела жить, значит, ей казалось, что она не справиться. Не знает, как выжить и не сможет ничего дать своему ребенку. — Возможно. Но разве не она могла дать тебе семью, знатный род, колдовство наследие Салазара? — Она могла не подумать об этом, если ей было плохо. Она была больна и возможно невменяема, — мой голос звучал почти уверенно. — Могла, однако… она подумала о том, чтоб дать тебе имя маггла, которого даже не было рядом с ней в трудную минуту. — Она любила его, — мне казалось в этом ответ на все вопросы. Василиска не стала спорить: — Я согласна. Любила и даже перед смертью неизменно думала о нем, но просмотрела, что может дать своему ребенку. А ведь, прежде всего, она могла бы подарить тебе мать. Это очень просто, Том, тебе не кажется? Я сглотнул. Этот разговор снова мне совсем не нравился. Он выглядел совсем не так, как я планировал, но я не сдавался, верил: — Кажется. Но она… Была лишь немногим старше меня сейчас. Ей было плохо, она… не подумала обо мне. Так бывает, — я уже настаивал. — Ты снова прав. Ей было нехорошо, и… она думала о себе, а не о тебе. Она не смогла оставить свое «плохо», забыть о нем и жить ради тебя. Она не успела понять, что любит тебя, зато… любила твоего отца. Вообще это нормально, ты ведь только родился. Она не успела почувствовать любовь к тебе, но попыталась в тебе увековечить твоего отца. Святой Мерлин, это ж в каком состоянии надо быть, чтоб в потомке Слизерина увековечить маггла! А ведь она могла дать тебе самое главное — любовь. Василиска говорила все еще мягко, почти шепчет, но ее слова входили в меня и оставались. Падали на дно желудка инородными, но необходимыми комками. Наверное, Василиска говорила только то, что я и сам понимал, потому что каждое ее слово находило свое место. Я их принимал… но не осознавал до конца. Некачественный плохо размешанный кисель… Все слова по отдельности были просты и понятны, а вместе — отвратительны, и поэтому не складывались в логическую цепочку, так и оставаясь разрозненными. Я молчал. — Не думай, мой Лорд, что я хочу чем-то обидеть тебя или оскорбить твою мать. Наследницу Слизерина. Ни в коем случае. Она родила тебя, и это прекрасно. Я лишь хочу, чтоб ты реально смотрел на вещи и на людей, которые тебя окружают. Чтобы ты был взрослым и не питал иллюзий. Почти все люди думают в основном о себе. Твоя мать — не исключение, и это не катастрофа. Будь благодарен ей за то, что она родила тебя, а не избавилась. Ей ведь было плохо, она так легко одной лишь мыслью могла бы тебя извести. Нет. Нет… Нет! Не хочу. Не хочу! Не хочу… Так. Я молчал, пытаясь удержать себя в руках. Молчал, прикусывая губу, ощущая во рту солоновато-железный привкус. Она говорила и словно озвучивала сейчас мои сны, все мои кошмары. Я периодически думал о матери, но мне не хотелось складывать разрозненные размышления воедино, не хотелось докапываться до сути… И сейчас не хотелось. Правда — так относительна. Но истина — одна. А Василиска складывала все факты… как мозаику, собирала целое из осколков. Мне не нравилась эта картина. Но я понимал, что лучше сейчас понять и принять. Как просто быть благодарным матери за то, что родила меня когда-то. Но разве нужно быть ей за это благодарным? «Зачем же, мама, ты меня рожала, если я был тебе не нужен?» Задавалась ли она этим вопросом? Думала ли она вообще обо мне, как о живом существе? Я бы хотел ее ненавидеть… как сестру Дрю или даже сильнее. Но я не мог. Я все еще любил ее. Не знаю, почему и за что. За то, что она моя мать, наверное? Если бы она готова была пожить еще хоть немножко, я бы смог завоевать ее любовь. Как глупо завоевывать любовь собственной матери! И слово «мама» вдруг стало таким далеким. Ее звали Меропа. Лиз рассказывала мне о своих родителях, и тогда я понял, что вся суть любви родителей к ребенку и ребенка к родителям безусловна. Так знала Лиз, и она была совершенно уверенна. Но… я бы хотел завоевать любовь Меропы. Только у меня не было даже шанса. — Теперь у тебя есть определенный фундамент, Том. Об отце ты знаешь мало, но что ты думаешь о нем? Видно, моя змея знала, о чем у меня спросить, и впору было испугаться, что она умеет читать мысли. Но она лишь жила слишком долго, чтобы что-то не понимать. Мне захотелось уйти. — Он женился на маме, а потом они расстались. — Отлично, он оставил беременную женщину? — Почему? Может, она сама ушла от него? Она же была волшебницей… — Ты опять не понимаешь. Неважно, кто от кого ушел. Твой отец оставил твою мать, носящую ребенка, его ребенка. Он не интересовался ее жизнью, ведь если бы интересовался, наверняка бы помог в бедственном положении. А если знал и не помог, то это еще хуже. — Он мог не знать, что она беременна, — слова находились сами, и я резал их, рубил с плеча, выстраивая из них невидимую стену. Но Василиска не заметила или просто наплевала на мои настроения: — Мог. А мог и знать. Просто помни об этом. И если он знал и ничего не сделал, значит, он сразу отказался от всего этого. Отказал от тебя. Не принял тебя, как свою часть и свою проблему, бросив бывшую жену саму разбираться. — Хватит! Я понял. Я буду иметь в виду. Может, лучше поговорим о тебе и о том, почему Слизерин тебя запер? — Да что ж такое! — Василиска всплеснула языком. — Перестань быть ребенком и держи себя в руках. Ты же все равно никогда родителей не видел. Их у тебя и не было на самом деле, они ничего для тебя не сделали, Том. Ты даже родился не по-человечески, так с чего ты их защищаешь так, словно они самые близкие тебе люди?! Я лишь сжал зубы и даже чуть улыбнулся: — Так как насчет тебя и Слизерина? — Да пожалуйста… Просто в этом нет ничего такого особенного. Если мыслить логически, то Салазар не мог взять меня с собой, уходя. Он ведь даже плохо представлял куда идет. Потом… ну, если честно сказать, он вполне мог беспокоиться за Годрика, Пенелопу и Кандиду. Все-таки они были ему дороги. А мне было непонятно, отчего они не прислушиваются к мнению Салазара. Я была зла, молода и вспыльчива не в меру и могла наделать глупостей. Мы никогда не ругались с Салазаром, и он мне всегда обо всем рассказывал. Мы часто думали вместе. Но разрыв с друзьями он тогда переживал тяжело. Ты удовлетворен ответом? — Да. Интересно, могло ли у меня возникнуть желание с ней поспорить или это в принципе было нереально? — Вернемся к тебе… — Василиска все гнула свою линию. — Что там у нас с дедом? Я не смог сдержать вздоха, он вырвался из груди, почти причиняя боль, но принося странное облегчение. Я осознал, что должен говорить. Если не сейчас и не с ней, то так, чтоб откровенно и по-честному уже никогда и ни с кем. Будет больно.

***

Жизнь в Хогвартсе шла своим чередом: учеба, квиддич, игра, собрания старост. Однажды во время вечернего обхода я Столкнулся с Хагридом. Огромный тринадцатилетний мальчишка гриффиндорец — полувеликан, любимец Дамблдора. Рубеус был невозможно добрым для гриффиндорца и обожал всякую живность до слез. Подбирал даже увечных мошек. Ему бы в Пуффендуй, а не в Гриффиндор. Хагрид возился с кем-то в нише, что-то тихонько приговаривая. Опять какое-нибудь больное животное притащил. Наверняка. Было мне совершенно не до него. Мало того, я готов биться об заклад, что со своим новым питомцем Хагрид управится во что бы то ни стало. Плюс, если быть объективным, вряд ли он притащил в школу кого-то пострашней василиска. К Хагриду я относился не хуже чем к остальным гриффиндорцам, а может даже и лучше. Он был такой спокойный и мирный всегда, что на него почти невозможно было злиться. Хагрид меня не заметил. Ну и я решил забыть, что видел его, и спокойно отправился дальше. Когда Василиска выползала на свои прогулки, даже я не знал. Дверь у нее теперь всегда была открыта, Василиске нужно было лишь надавить на нее изнутри. Да я, если честно, и не знал, как теперь закрыть потайную комнату Слизерина и не пытался узнать. Это было не нужно. Василиска была поумнее многих учеников Хогвартса. Никто не жаловался, не пугался и вообще не догадывался, что она существует. Я доверял Василиске все больше. Она рассказывала много о Слизерине и его отношениях с другими основателями. Рассказывала о том, как Салазар относился к магии — как к науке и самому большому своему увлечению. Он считал: бесталанным нет колдовстве места. Грязнокровки потенциально менее умелые волшебники. Плюс ко всему — это обязательно риск раскрытия перед магглами. Полукровки тоже, но их можно изымать из немагического мира, в крайнем случае. Потом мы говорили об исследованиях. Слизерин хотел сделать какое-нибудь великое открытие. Сам он считал самым важным и сложным секретом тайну бессмертия или возможность воскрешения, что, по сути, есть вовсе не одно и то же. Воскрешение — не совсем бессмертие. Бессмертие — это когда ты действительно не можешь умереть, никогда, ни сам по себе, ни от старости, ни если кто-то попробует тебя убить. Не можешь умереть, и все. Все остальное — это не бессмертие, а вечная жизнь — сам умереть не можешь, но тебя могут убить. Но Салазар хоть и считал это самым важным и достойным внимания, пока жил в Хогвартсе, этими исследованиями не занимался, скрывая свою страсть от других основателей. Интересно, как это умирать? Наверное, умереть — это очень похоже на родиться. Как это не быть совсем? А при возможности воскрешения человек может умереть много раз. Погибая насильственной смертью раз за разом, перестаешь этого бояться? Перестаешь воспринимать смерть значительной? Или наоборот, становится страшнее? А может, просто захочется оборвать эту череду — умереть на совсем, один раз и окончательно, чтоб больше это не повторялось. В общем, с Василиской можно было говорить даже о таких вот вещах. Она всегда очень внимательно слушала. И всегда обязательно высказывала свое мнение. Никогда ничего не навязывала. В этом плане с ней было удивительно приятно общаться. Так первое полугодие подошло к концу. Мы сдали экзамены, и настала пора разъезжаться на каникулы, справлять Рождество. В этот раз мне даже не хотелось остаться в Хогвартсе. Наоборот, быстрее хотелось к Лиз, хотелось безумно. Увидеть ее, обнять, вдохнуть ее запах, сидеть с ней молча рядом, держа за руку. Спрятать лицо в ее густых медных локонах. Рассказать ей все, что узнал о родителях, все, о чем говорили с Василиской и выслушать ее мнение. И знать: она скажет правду — то, что чувствует. Это часто нелогично, но зато настоящее. Я представлял себе, как расскажу ей, в какой школе я учусь, чтоб не осталось ничего, что могло бы нас разделить. Чтоб она до конца представляла, кто я. И с этого момента мы больше всерьез не поругаемся. Я спрошу ее, как ее дела и стану слушать, наверстывая время без нее. И целовать. Начиная со лба, щекоча языком нос и щеку, оставаться на губах. Впервые я готовился к отъезду из школы с энтузиазмом.