Несколько шагов до темноты

Заполняя огромные паузы, всеми средствами выражения. Оголенные нервы и не во, что переодеться. Зеркало сцены, бетонные стены. Реплики как приказы, грим на лице — проказа. Оставшиеся там за четвертой стеной, Продолжая играть свою роль. Придаваясь сомнениям, перепады давления, Тормоза отказали, заклинило руль, На пальцах кожа с губ, на губах из пальца кровь. Все честно, но тесно. Так тесно, но честно. («Шизофрения» Сергей Бабкин) Рождество и день рождения я встретил, сидя в любимом кресле в слизеринской гостиной напротив большой елки, которую поставили еще до каникул, совершенно один с бутылкой огневиски. Напиваться не хотелось — Лиз не любила пьяных, но выпить было нужно. Нужно было хоть что-то сделать, чтоб поднять градус снаружи, но снизить его внутри, а Василиске я ничего рассказать не мог и не хотел, да и ребятам тоже. Даже в дневник об этом писать не стал — это было только мое, только во мне. Там останется, там умрет. Лучше останется — я не хотел забывать. Вернувшись с каникул, ребята обрадовались мне, поздравили с прошедшим днем рождения и подарили презабавные подарки. Слизнорт неожиданно выдал мне денег и отпустил нас в первый же вечер отпраздновать. Я сводил ребят в Хогсмид, было хорошо: мы катались с ледяных горок и валялись в снегу, даже то, что его было мало, нам не смогло помешать, травили байки, смеялись. Через четыре дня после начала учебы ночью наш завхоз обнаружил Алису Девлин из Рейвенкло. Алиса стояла в одном из коридоров, и была похожа на каменную статую. Весть разнеслась по Хогвартсу стремительно, утром все только об этом и говорили. За завтраком выступил Дамблдор. Гриффиндорский декан сказал, что педагоги пока не могут объяснить, что конкретно произошло с Алисой, но убеждены, что ей возможно помочь. Необходимо только зелье, приготовление которого требует времени. Как только оно будет готово, Девлин расколдуют. Меня немножко отпустило. Точнее, мне стало сильно легче, на самом деле, но завтракать все равно не хотелось. В обеденном зале было невозможно жарко, охладив сок импедиментой, я медленно потягивал его из большой пузатой кружки, чувствуя, как ледяная немного тягучая жидкость льется в горло, медленно стекает в желудок, замораживая, словно покрывая все внутри тонкой корочкой льда. Я думал о том, как мне опять невероятно повезло. Повезло, что Девлин не умерла. Значит… Василиска смотрела на нее не в упор, не хотела ее убить, и Алиса поправится. После последнего раза, когда мне феерически повезло, в темном коридоре Хогвартса не столкнуться с прогуливающимся Дамблдором второй раз, я сразу же потерпел серьезное фиаско, стоило лишь чуть-чуть расслабиться. Необходимо было срочно поговорить с Василиской. С тех пор, как я открыл тайную комнату, я старался не разговаривать со своей змеей на расстоянии. А такой вопрос, как сегодня вообще было возможно решать только при личной встрече. Я еле дотерпел до ночи. Без проблем преодолев путь уже ставший привычным, я шагнул в тайную комнату. Легкие тут же наполнил влажный, отдающий болотом воздухом, но проветривать не было времени. Василиска не выползла на встречу — все шло не так как всегда. Я позвал ее. В ответ змеиная голова лишь немного выглянула из застывшего в немом разгневанном крике рта Слизерина и окинула меня немного скептическим взглядом. Чуть приподняв ромбовидную голову, она критично склонила ее набок. Мне захотелось съежиться. — Вылезай. Не люблю, когда ты так… далеко. На разговор я все-таки настроился и потому сейчас был почти спокоен: с Василиской нельзя было нервничать или вести себя неуверенно — раздавила бы авторитетом. Она молчала, медленно выползая и опускаясь на плитку у моих ног. Она вилась изо рта каменной статуи моего пра-пра-прадеда, словно огромная лента слизеринского цвета, словно непомерно длинный галстук. — Василиска, что произошло? Как это понимать? — Ну, что ты паникуешь, Милорд? Ничего особенного не случилось. Вам уже должны были сказать, что девчонка поправится. Я совершенно не хотела ей навредить. Ну, попалась она мне случайно в коридоре. Я не успела уползти и, чтоб девчонка не заметила, пришлось на нее глянуть. Всего-то одним глазком. Ну что ты нервничаешь? Больше такого не повторится, вот увидишь. Я не хотела причинять ей вред. Просто маленькая полукровка не должна была меня заметить. Я защищала тайну… Тайну Салазара… Нашу тайну, Том. Шелест ее голоса обволакивал, убаюкивал мою тревогу, смазывал реальность, заволакивая ее туманом. — Или было нужно спокойно уползать, пока девчонка в панике бы орала на весь замок, а потом все бы только и делали, что шептались о том, что ночами по замку ползает гигантская змея? Милорд, будь благоразумен. И вообще что тебе за дело до девчонки? Я встряхнул головой, собираясь настаивать: — Девлин не при чем. Просто ты обещала мне, что никто не узнает. А теперь Дамблдор и компания перевернут весь Хогвартс, пока не докопаются до истины. И… это ты попалась ночью на глаза Девлин. Да, она нарушала школьные правила, но правила и создавали, чтоб их нарушать! Как ты могла не услышать ее, я не понимаю! Нет. Молчи. Я даже слышать не хочу ни объяснений, ни возражений. Это не должно повторится, никогда, ни разу. Василиска не спорила. Сразу же согласилась. Она смотрела как я сквозь зубы цежу слова, наверняка понимая, чего мне стоит не сорваться на крик. Положив голову на кончик хвоста, она опустила ресницы. Если бы она была человеком, то, скорее всего, аналогично положила бы голову на скрещенные руки, лениво наблюдая за моим тихим бешенством. Хотя это она и так с успехом делала. И ждала… Ждала, когда я выдохнусь. Она терпеливо согласилась со всем, что я говорил. Я так и не наорал на нее. С тех пор я не приходил к Василиске целых пять дней, чего до этого никогда не бывало. Через неделю я почти успокоился. Алису обещали оживить еще через двенадцать дней, а сильно и долго злиться на Василиску я просто не мог, да и ни к чему это было. Девлин должны были скоро выписать — в общем, все потихоньку налаживалось. В библиотеке я нашел большую магическую адресную книгу и в ней информацию о местоположении поместья Мраксов. Место было красивое, но заросшее и глухое, хотя колдографию делали достаточно давно. Оставалось ждать летних каникул. Я жил и ждал встречи с отцом и дядей, она была мне жизненно необходима. Встреча, способная все изменить. Я был уверен: способная изменить нечто такое, от чего щемящее чувство из груди уйдет. Мне было очень нужно почувствовать себя целым, а никак не получалось. Все время было пусто. Даже когда я был с ребятами, даже когда проводил игру, когда я выполнял огромные домашние задания, когда мы выигрывали в квиддич, когда Слизнорт сказал, что награда за прекрасную учебу, скорее всего, снова будет моей и… даже во сне. Я все время мерз. Руки теперь были постоянно холодными, голову стало часто и без видимой причины сдавливать, словно невидимым железным обручем. Я ждал. Для меня было почти не важно «здесь и сейчас», оно проходило мимо совсем незаметно. Мне казалось, что я живу теперь на полуавтомате, в полусне. Алиса действительно поправилась: в назначенный срок ее выписали. Она выглядела хорошо, улыбалась часто, а о той ночи почти ничего не помнила. Через день после того, как Алиса вернулась к учебе, нашли окаменевшего Честера Голанда. Честер был пуффендуец, маленький и незаметный. У него был очень курносый нос и множество веснушек. К ощущению неважности всего, что происходит в настоящий момент, и к желанию приблизить, как можно скорее лето, прибавилось осознание неправильности происходящего. Два раза — это еще не закономерность, но и случайностью больше не назовешь. Я чувствовал, что в случившемся есть и моя вина. Дамблдор тоже, как всегда, определил для себя виноватого. Пусть он не высказывал этого вслух, но явно давал мне понять. Весь день я ловил его настороженные и угнетенные взгляды и… понимал, что заслуживаю их. Ночью я пошел к Василиске. Не знаю зачем. Я был уверен, что разговаривать с ней о произошедшем бесполезно, что ничего нового я все равно не услышу. А услышать хотелось. Чувство вины мешалось с гневом на безмолвные упреки Дамблдора и со странным отзвуком беспомощности. Мне хотелось, чтобы Дамблдор высказал свои подозрения, или… да не важно, только бы перестал так смотреть! Тихо устало, отчаянно, зло… и при этом как будто сквозь меня. Все это стремилось вылиться куда-то. Но я сдерживался, уверенный, гнев мне еще пригодится, когда стану искать выход. С Василиской я разговаривал в этот раз действительно спокойно и холодно. Обиды не было, кричать не хотелось. К тому же это все равно было бы бесполезно. Также бессмысленно было ругаться на Василиску, или говорить, что она не держит слова, игнорирует то, о чем я прошу. Я слушал ее объяснение, почти точь-в-точь повторяющее предыдущее и понимал, что должен остановить ее. Нет, не ее речь, а ее. Остановить так, как однажды это сделал Слизерин. Правда, тогда она, вроде, никого не превратила в статую, хотя… кто знает — в старых документах все было очень запутанно. Но само все это уже не прекратилось бы. Как-то остановить… Хотя бы понять, что я могу сделать, как можно снова запечатать открытую комнату? Василиске я ничего такого не сказал. Лишь снова взял с нее обещание быть осторожней и внимательнее, прежде чем ушел. Честера быстро вернули к обычной жизни, видимо, осталось зелье. Вечерами в Хогвартских коридорах теперь клубился страх. Преподаватели стали нервными и раздражительными. Дамблдор был хмур и мрачен, как туча, готовая вот-вот выплеснуть на мир холодные и беспощадные потоки воды. По Слизерину разливались саркастически-истерические настроения: все зло шутили по всякому поводу, а иногда и без оного и подолгу смеялись над шутками. Наши подметили, что пострадавшие — полукровки, и радовались за собственную чистоту крови. А мне было не смешно. Совсем невесело. Я включился в игру, подхватывая общий настрой, стараясь поддержать, а главное не испугать Нэйта и Берта, не насторожить Рэя. Стоило вызвать у них хоть маленькое подозрение, и они уже не отцепились бы, а у меня не было сил скрывать. Единственное, что я сделал за последнее время правильно — это то, что промолчал, не рассказал ребятам о Василиске — вот, что я понял. Мне удалось не впутать их. Видимо, Мерлин как всегда, оберегал Нэйтана. Ну и Бертольда за компанию, ведь Нэйт такую потерю Мерлину не простил бы. Ходить по Хогвартсу ночью стало некомфортно даже мне. Огромный школьный замок потемнел, приобретая готические очертания, и наполнился холодом. Еще через шесть дней обнаружили обращенного в камень Дилана Пака. Ждать больше было невозможно. Каждый следующий обращенный в камень — казался расплатой за мое ожидание. Все ходили сжавшиеся. Я сам стал словно до придела натянутая струна, но у меня не было права бояться — только искать выход. Искать, скрывая от Василиски мои сомнения и недовольства. И я искал… Пока безуспешно. Значит, плохо искал. Ночь этого дня стала для меня пыткой. Я знал, что должен молчать. Что не добьюсь ничего, возражая Василиске в открытую, она лишь насторожится, а должна доверять мне. Доверять и думать, что я все понимаю, что я готов отдать все, что угодно, за сохранение тайны. Лежать в оцепенелом ожидании новой беды было невозможно. В какой-то момент ноги сами понесли меня к тайной комнате. Я не помнил, как дошел… Растерянно оглядываясь и понимая, что стою уже в дверях туалета, я тупо таращился в стену напротив. Все вокруг странно плыло и качалось, я схватился за косяк. Ледяной камень пола холодил ступни, медленно поднимаясь вверх, холод остановился на дне желудка, растекаясь от туда в пальцы, в плечи, сковывая горло, так, что оно выстрелило болью, лишая меня голоса. Я поднял чужую, непослушную руку и дотронулся до своего лба — горячо. Все тело, как ни странно, горело, словно его что-то выжигало изнутри, и при этом мне было безумно холодно. Кружилась голова и хочетелось пить. Я не болел уже очень давно, даже тогда, после разговора с Дамблдором и ночной отработки, обессиливший организм справился. В детстве я переболел всем, чем только возможно, а лет с восьми просто перестал заболевать. Только позже, когда я вернулся из Хогвартса после первого курса, бывало такое, что кружилась голова и периодически, казалось, будто что-то сдавливает виски снаружи, или наоборот черепную коробку будто распирает изнутри… Но об этом никто не знал. Теперь же у меня было такое состояние, как при сильной ангине. Я чувствовал неожиданную слабость во всем теле, она текла по венам, заменяя кровь, и понимал, что удерживаться в вертикальном положении долго не смогу. Нужно было что-то делать… Я кое-как прошел пару шагов до умывальника, оперся на раковину… Ноги подгибались, и я опустился на пол, обхватывая холодный мраморный умывальник руками и утыкаясь в него горящим лбом. На ощупь нашел кран и открыл воду. Дрожь и жар… Казалось, что от лица идет горячий пар, глаза слезились — я засунул голову под холодные струи. Стало легче, но холод усилился. Я вытащил голову и сел, упираясь руками в пол, стиснув зубы, чтоб не стучали. Я уже понимал, что не пойду вперед в таком состоянии, что змее вовсе не нужно видеть меня таким. Но плохо себе представлял, и как пойду теперь обратно в подземелья. Дойти-то я, конечно, дошел бы, но все мои навыки незаметного передвижения сейчас применить не смог бы. Сидеть так было глупо. Никаких лечебных заклинаний, которые можно использовать в подобных случаях, я не знал. Вода с волос стекала по шее, заливаясь за ворот рубашки — противно и мерзко. Я стащил рубашку и начал вытирать ей волосы. Оказалось, что применять заклинания, когда так кружится голова, очень сложно, почти невозможно, а еще опасно, но я не мог вспомнить об этом. Со второй попытки мне удалось высушить рубашку, но в тот момент, когда палочка выпустила струю белого горячего сухого воздуха, в моем мозгу произошел огромный взрыв. Перед глазами то и дело мелькали яркие, беспорядочные вспышки. Кровь в висках пульсировала и гудела. Я сдавил виски ладонями, утыкаясь носом в колени, и просидел так минут десять не меньше, все сильнее сжимая голову. Хотелось с кем-нибудь поговорить, хоть с кем-нибудь. Почувствовать, что я не один. Мне было… очень-очень тяжело. Я знал, что, наверное, должен все рассказать и попросить помощи, но понимал, что никто помогать мне не обязан. Я это начал — я выпустил ее, мне и останавливать. А я не знал как… Страшно. Страшно представить, как бы смотрела на меня Лиз, узнай она, что я выпустил гулять по школе. Совсем что ли не думал тогда? Найти запечатывающее заклинание… какое-нибудь редкое. Из того же разряда, что использовал Слизерин, чтоб запечатывающим звеном было что-то такое… Слизерин завязал печать на собственный дух, наверняка, через кровь запечатывал. Нужно было найти что-то подобное, чтобы открыть потом смог только я или мой кровный родственник. Искать… Я встал и начал умываться, привалившись к стене. Вода окрасилась алым, а я почти не заметил. В зеркале я встретился с собой: бледный, с огромными почти черными кругами под глазами, и красно-розовыми разводами, ярко выделяющимися на белом лице — это кровь шла носом. Не останавливаясь… долго. Как-то у меня получается ее притормозить, только рубашка теперь была вся пятнах. Мокрая и окровавленная она никуда не годилась, но я все равно натянул липкую ткань на плечи, почти разрывая. И надо было идти… Как только я доплелся до своей комнаты, засунул рубашку в камин — сил колдовать не было. Я лег на кровать, запрокинув голову: не уснул, но и бодрствованием это странное состояние не называлось. Утром я применил косметические чары и пошел на занятия. Думалось с трудом. Все мысли сбивались в кучу и стремились к решению одной единственной задачи — быстрее найти способ закрыть комнату. После обеда шла Трансфигурация, а после Трансфигурации стало настолько хреново, что теперь нужно было думать еще и о том, чтоб меня никто не увидел в таком состоянии, а то непременно отправили бы в больничное крыло, и поиски запечатывающего заклинания сильно застопорились бы. Я знал, что справлюсь — нельзя «не».