Коронованные тенью

Пламя факела пляшет на стенах, то освещая, то погружая во тьму. Каблуки ботинок шумно ударяют о каменные ступени, ведущие вниз, сережки и множество бус негромко стукают друг о друга, разбивая тишину. Стражники почтительно склоняют головы, не смея поднимать взгляд. Смех да и только, это напускное уважение перекрывает дыхание, застревая поперек горла. Всем ясно, что за спиной, эти якобы верные подданные, вновь будут распускать слухи, пятная образ несуществующими проступками. Минхо вздыхает, вставляя факел в один из держателей на стене и петляет меж темных коридоров, ловя на себе потухшие взгляды осунувшихся лиц, слыша усталые, измученные голоса пленных. Вскоре поодаль показываются несколько человек, окружившие маленькую камеру с толстой металлической решеткой. — Наследный принц Ли. — кивает один из мужчин, идеально выпрямив спину. — Ким Намджун. — приветствует в ответ, окинув безразличным взглядом. Однако внимание привлекает другое. За решеткой, прикованный кандалами к стене, сидит мужчина, с окровавленной тряпкой во рту. Один глаз заплыл, тело покрыто синяками, на руках густая кровь, некоторых пальцев не хватает, ногти и волосы вырваны. Минхо чувствует, как желудок внутри скручивает и слегка отворачивается. — Один из помещиков на западе от Хондана, его письмо, адресованное нашему союзнику из Едунсана имело довольно интересный характер. — Ким на несколько секунд замолкает, оценивающе глядя на принца, а тот чуть приподнимает брови. — Однако, к счастью, оно было проверено на таможне. Нелегальная торговля имуществом страны, нелестные упоминания нынешнего правящего короля, господина Ли, высказывания желаний о переезде, осуждение законов и другое, включая защиту оскверненных. — Намджун перешел на шепот, с отвращением глядя на подобие человека за решеткой. — Признает? — Минхо хмурится, скрестив руки на груди. — Нет. Мы пробовали иголки, выламывали зубы, сломали пальцы и ноги. Однако он продолжает все отрицать. Ли прикрывает глаза, вздыхая, и трет двумя пальцами переносицу. Мужчина за решеткой скулит, ерзая на холодном камне. — Молчит после стольких пыток. Печать на письме проверили? — Минхо отворачивается от пленника, глядя теперь лишь на Кима. — Да. — тот забирает из рук слуги рядом кусок пергамента, запятнанный уже сухой кровью. Чернильные символы едва видны. — И в поместье оказалось немало компромата. Ли в ответ мычит, чуть кивая и забирает письмо из чужих рук, рассматривая. — Приговорен? — Смертная казнь путем обезглавливания. Последнее время дожди мешают жечь костры, но он вряд ли маг, так что проблем быть не должно. — А я тут к чему? — Минхо возвращает бумагу в чужие руки. — Ваш отец сказал посоветоваться с вами, поскольку он пока находится на пути в Хондан, и прибудет лишь к следующему утру. Тело пробирает неприятной дрожью. Конечно, отец хотел, чтобы он видел. — Отправьте информацию в Ельсан, пускай господин Ван разберется с изменщиком со своей стороны, и просто делайте свою работу. — Ли холодно окидывает присутствующих взглядом и разворачивается, без слов направляясь к выходу из подземелья. *** Полупустой городок встречает угрюмо, мокрыми от дождя фасадами тихих зданий, почти что у самого моря. Грубые, холодные волны хлещут по каменному берегу, чернотой сливаясь с пасмурным небом. Джисон кашляет, спиной прижимаясь к холодной стене и соскальзывая по ней вниз, ощущая каждый острый камушек рельефной поверхности. Вокруг высокие, двух, а то и трехэтажные белокаменные дома, что сковывают в душную клетку, несмотря на морозный воздух. Джисону дышать совсем нечем, а все тело точно из мокрой глины— вялое, словно без костей. Хочется блевать, но не пищей или желчью, а скорее собственным существом, разрываясь изнутри. Желудок связывается в узел, а в горле неприятно саднит, вынуждая сжать челюсть до боли. Сил совсем не осталось. Чуть меньше суток Хан провел на ногах, двигаясь неизвестно куда, под затянутым густыми тучами небом. Легче не становилось. Отвратительное чувство вины разрасталось внутри, ломая ребра и дырявя органы. Все тело ломит, а сознание все стремится отключиться после тяжелой ночи. Джисон склоняет голову, прикрыв дрожащие веки. О ногу что-то ударяется, вынуждая вновь проснуться. В луже около босых ступней лежит испачканный в грязи кусок белого хлеба, а кинувшего его ребенка, мать грубо тянет за руку, сильнее натягивая на маленькую голову капюшон черной накидки. Хан устало смеряет кусок взглядом, а желудок болезненно сводит, то ли тошнотой, то ли голодом. Он приподнимается, медленно протягивая руку к постепенно размокающему в грязи хлебу. В конце концов не ясно, когда в следующий раз будет возможность отведать хоть что-то съедобное. Черный кожаный ботинок наступает прямо на хлеб, давя его в луже, а Джисон разочарованно глядит на небольшие грязные куски, отвалившиеся в стороны. Взгляд постепенно скользит вверх. Высокий молодой парень в начищенных сапогах стоит прямо напротив, смеряя строгим взглядом сквозь темный капюшон, скрывающий от моросящего дождя. В тонкой бледной руке висят поводья угольно-черной лошади, стоящей чуть сзади. Худое лицо украшают тонкие очки в золотой оправе. — С такой милой мордашкой-то объедки из грязи выедать? Даже грустно. — человек усмехается, глядя на Джисона, а тот настороженно хмурится. Незнакомец подходит чуть ближе и нагибается, приподнимая чужое лицо за подбородок.— Ну-ну, чего насупился? Я тебе зла не желаю, дорогой. Идем со мной, отогрею. — парень выпрямляется и протягивает Хану руку, однако тот ее брать не торопится, плотнее прижавшись спиной к стене, недоверчиво напрягаясь. Незнакомец усмехается, закатывая глаза. — Боишься? Брось, родный, какой мне азарт с твоих страданий? — А какой вам азарт помогать незнакомцу? — с нотками агрессии рявкает Хан, чем выводит незнакомца на смех. — Хороший вопрос, хороший. Давай скажем так: ты мне понравился. В Хондане я проездом, у меня поместье на Востоке от столицы. Пойдешь со мной — отмою, накормлю и заберу с собой, дам работу. — И часто наша знать занимается подобной благотворительностью? — Осторожный какой. — выдыхает парень, качнув головой, а Джисон все так же глядит на него, не дрогнув и мускулом, выискивая потаенные мотивы чужого поведения. — Это хорошее качество, молодец. Что же о твоем вопросе... Насчет остальных не знаю, но я периодически беру под свое крыло тех, в ком вижу потенциал. Порядка дюжины таких как ты теперь работают на меня, при встрече можешь расспросить каждого лично. Хан опускает взгляд, подтянув к себе ноги и поджимает губы, раздумывая над чужими словами. Соглашаться страшно. Страшно попасть не туда, страшно допустить еще больше ошибок, страшно быть раскрытым, гонимым и убитым. На глазах Джисона погибло множество таких, как он сам. Люди их ненавидят, желают им смерти. Но с другой стороны, он бы этого заслужил за свою бесполезность, трусость. Хан медленно выдыхает, прикрыв глаза, цепляется за чужую руку и встает на ноги. — Правильное решение, мой неразговорчивый друг. — помещик усмехается и отпускает Джисонову ладонь, затем расстегивает серебряную пуговицу у горла и стягивает тяжелую шерстяную накидку, открывая вид на дорогую белую рубашку, увешанную рюшами, темно-зеленый жилет и строгие брюки. — Накинь на себя, застудишься. Джисон осторожно забирает тяжелую ткань из рук и набрасывает на плечи. — На будущее тебе... — помещик самостоятельно натягивает на чужую голову капюшон, затем застегивает пуговицу. — чтобы исчезнуть в чужом городе ты должен выглядеть как местный. А раз лишней одеждой мы не располагаем, хотя бы скрой свою. — Откуда вы знаете, что я не местный? — Хондан — портовый город с суровым климатом, где то и дело льют дожди и дуют северные ветра. Здесь живут убитые трудом рыбаки, да мореходы. — парень понижает голос, говоря совсем тихо и начинает медленно шагать по почти пустой улице, на Джисона совсем не глядя. — Ни один местный в здравом уме не станет разгуливать по улицам в легкой льняной рубахе. В таких одеждах только в полях и ходить, в южных деревнях, близь Парама. — помещик бросает аккуратный взгляд себе за спину, а видя полупрозрачное смятение на чужом лице, вздыхает. — Близь нашей столицы. — Ох. Да. — спешно кивает Джисон. — Да. — спокойно повторяет мужчина. Некоторое время они движутся в абсолютной тишине, улицы плавно становятся многолюдней, чаще ходят угрюмые жители, точно стекаясь все в одну точку. Все прохожие, хмурые, сгорбленные, пустыми глазами глядят на новые лица. От взглядов стеклянных глаз по спине бегут мурашки, напоминая о ночных кошмарах. Разглядывая местных, Джисон не заметил, как отстал от своего проводника. — Куда мы идем? — вполголоса спрашивает он, слегка нагнав. — В гостиницу, где я остановился. На первом этаже есть небольшая таверна, там тебя накормим. Уедем завтра с рассветом, чтобы к следующему утру прибыть в Парам. — А ваше поместье? Парень молчит несколько секунд и вновь откидывает Джисона строгим взглядом. — Туда чуть позже. — Ладно... — Джисон кивает, ногтями царапая ладонь с тыльной стороны, негромко мычит, рассматривая чужой затылок. — Как я могу к вам обращаться? — Об этом поговорим уже в гостинице, хорошо? — точно с ребенком, приторно сладко говорит парень, и Хан вновь кивает. — Видишь, людей все больше становится? Мы подходим к главной площади, надо будет обойти их развлекательное мероприятие. Сложно нам будет через толпу втроем с лошадью... — он на секунду замолкает, остановившись, а затем поворачивается к Джисону. — Забирайся на коня, я проведу. Хан послушно, пускай и с трудом, забирается в седло, осторожно держась за шею лошади и слегка испуганно глядит вниз, будто ожидая, что животное вот-вот сбросит с себя. Однако ничего не происходит, и со временем становится спокойнее. — А что за мероприятие? — Джисон гладит лошадь по гриве, слегка улыбаясь. — Увидишь сейчас, такое себе зрелище. Сомнительное, я бы сказал. Очередной поворот, и вот взгляду предстает крупное столпотворение, шумный людской муравейник вокруг круглой деревянной сцены. Джисон хмурится, резко втянув полную грудь воздуха, а затем дыхание спирает. — Стойте, подождите, что здесь происходит? Правда, что здесь будет? — сердце начинает колотиться быстрее, внутри звенит паника и Хан слегка сжимает гриву в пальцах, напрягаясь всем телом. — Пожалуйста, давайте не пойдем, давайте отойдем, мне не нравится это место, пожалуйста... — Брось, такое на каждом шагу, обычное дело. Чего ты панику-то разводишь? Парень закатывает глаза и начинает идти через толпу. А на сцену, тем временем, под локти вытягивают низкого, судя по обвисшей коже, похудевшего мужчину, чье тело все покрыто кровью, исколечено, изрезано. — Это помещик с запада отсюда. По слухам, замышлял государственный заговор и положительно высказывался в сторону оскверненных — магов. С головы мужчины стаскивают мешок, открывая вид на отекшее, окровавленное, измученное лицо, и под прохладный голос, душа леденела все сильнее. Джисон болезненно кусает губу и отворачивается, затем шокированно округляет глаза, негромко мямля что-то в панике, а в голове короткими кадрами мелькают собственные воспоминания, собственная боль. У самой сцены, близь лестницы, стоит скрестив руки мужчина, спиной ко всему зрелищу. И это знакомое лицо совсем отключает сознание, оставляя место лишь слепой панике, запирая точно в клетку. Темные волосы, бледное, точеное лицо с острыми скулами, ледяные глаза. Джисон прекрасно помнит это лицо, лицо, что каждую ночь он видит в кошмарах. Лицо человека, что его пытал. Голова болит, точно раскалывается, как тогда в лесу. Внутри все сковывает льдом, в точности воссоздавая в сознании события смерти самого Хана. Тело начинает крупно трясти, и он весь сжимается, цепляясь за лошадиную гриву и утыкаясь в нее же лицом, стараясь привести хотя бы дыхание в норму. Джисон слышал, как резко громче стала толпа. Он вжал голову в плечи, понимая, что пленного-таки лишили жизни. Когда толпа отдаляется, становится тише, Хан неумело спрыгивает с лошади, сдирая в кровь колени и ладони о булыжную кладку дороги, пачкает грязью подол шерстяного плаща. Помещик останавливается, что-то говорит, спрашивает, подходит ближе и пытается коснуться, но Джисон его не слышит, отталкивает чужую руку и панически быстро отползает к обочине дороги, выворачивая желудок наизнанку. Легкие спазмируют кашлем, тело дрожит, а по щекам стекают слезы. Руки сзади цепляют за шею и плечо, разворачивают Джисона всем корпусом к парню, сидящему перед ним на корточках. Лицо больше не выражает прежнего спокойствия. — Ты узнал его? — низко спрашивает он и цепляет Джисоново лицо за щеки. Тот старается сбросить чужие руки, царапается, вертит головой, и пытается отползти. Помещик сжимает челюсть, раздраженно глядя на парня, и по щеке приходится хлесткая пощечина, разжигающая острую боль. Он вновь хватает Хана, но уже за волосы, и возвращает лицо к себе. — Я спросил — ты узнал его? Не ной и сосредоточься. — Я... — мямлет Джисон, бегая глазами по лицу, заикаясь и прерывисто дыша, стараясь собрать мысли воедино, однако ничего не работает. — Черт бы тебя побрал. — закатывает глаза парень и поднимается, грубо потянув Хана за собой за запястье. — Лошадь заберите, мне не до того. Парень взмахивает ладонью куда-то в пустоту, и быстрым шагом петляет меж темных, безлюдных переулков, больно сдавливая чужую руку. Вскоре, он заводит Джисона в странноватого вида старое здание с хлипкими деревянными дверьми, проводит через небольшой бар, затаскивает на второй этаж и силой заталкивает в последнюю комнату, так, что тот падает на пол. — О боже... — слышится чей-то голос из глубины комнаты. Хан вяло поднимается, и лишь после окидывает помещение взглядом. Небольшая сырая комната с плесенью по углам и протекающим потолком, старый письменный стол, шкаф и кровать. А на самой кровати сидят три человека. Чанбин, уткнувшись локтями в колени и сцепив пальцы в замок, строго разглядывает Джисона, поджав губы. На другом конце кровати, ближе к шкафу, Феликс, укутанный в серый плед, а сзади него осторожно расчесывает распущенные золотые волосы, доходящие до самой поясницы, мужчина с глазами разного цвета — один черный, точно уголь, другой синий, как морская гладь. Джисон ошарашенно округляет глаза и резко оборачивается в сторону двери, однако ее, в свою очередь, подпирает спиной помещик, скрестив руки на груди. — Ким Сынмин, твою ж чертову мать, что ты устраиваешь? — вздыхает Чанбин, потирая переносицу. — Какой и был расчет — он его узнал. — вновь говорит мужчина у двери, названный Сынмином, и запирает ту на ключ, после чего спокойно садится на деревянный стул около письменного стола и поправляет золотые очки. — Хан Джисон, тот, кого ты так испугался — человек из твоих видений? Джисон отходит назад, загнанно прижимаясь спиной к двери, и осторожно кивает. — Что и требовалось доказать. — вздыхает Ким. — Этот человек — Ли Минхо, кронпринц и единственный сын нынешнего правящего короля, Ли Минхека. Все твои страдания, твоя смерть, смерти сотен магов — на их совести. Мы же — те, кто с ними борется, спасает жизни. Наша главная цель — истребить всю королевскую семью. Как я уже сказал прежде, я беру под свое крыло тех, в ком вижу потенциал. И в тебе его столько, что ты даже представить не можешь. — Ким встает со своего места, поправляет жилет и становится в середину комнаты, мягко улыбнувшись. — Я, кажется, так и не представился. Ким Сынмин, правая рука господина Ли Минхека. А с моими ребятами, предполагаю, ты уже знаком. Даже с теми, о ком не подозреваешь. Джисон соскальзывает спиной по двери, прижимаясь плотнее, и бегает глазами от одного человека к другому. Сынмин, в свою очередь, открывает ставни небольшого окна, в которое почти сразу залетает белый голубь, с изумрудными сережками в лапах. Мужчина с цветными глазами цепляет лежащую рядом с собой накидку, и когда птица опускается на пол, кидает на нее сверху. Минута хруста и шелеста, и из-под накидки поднимается парень, кутаясь в ткань и прикрывая нагое тело. — Прошу прощения. — тихо выдыхает парень и подходит к Чанбину. — Надень мне серьги, пожалуйста. Мне слегка неудобно пока. Парень передает изумрудные сережки в чужую руку, после короткого кивка, и слегка нагибается. Джисон раскрывает рот, будто желая что-то сказать, однако не издает и звука. Лицо парня ему тоже хорошо знакомо, они ведь уже виделись, тогда, в лесу у костра. Именно этот парень вонзил в него нож. В голове все спутывается в один большой клубок. Столько раздельных событий были изначально связаны между собой? Абсолютно все, от самого пробуждения Джисона, и до настоящего момента — спектакль? — Так смотришь, что, узнал? — садится на кровать блондин, закинув ногу на ногу, и слегка улыбается, глядя на Джисона. Тот в ответ кивает. — Хенджин, приятно. Надеюсь поладим с тобой. И прости за... Ножичек. Я использовал силу, так что зажить должно было быстро и без проблем, но уверен, было не особо приятно. — Не заставляейте мальчика паниковать, ребят. — вздыхает разноглазый мужчина, начиная заплетать Феликсу косу. — Не уверен, помнишь ли ты меня, но Бан Чан, будем знакомы. — Вы все... Как... — хмурится Джисон, окидывая взглядом всех людей. — Парни, выйдите на полчасика? — мягко улыбается Сынмин. — Родной, я тут голышом в шерстяной тряпке сижу и только-только примчался, пристроив твою лошадку, ты серьезно? — язвит Хенджин, наклонив голову набок. — Хван, — Чанбин кладет руку на чужое плечо. — лучше не пререкайся, идем. У нас еще комнаты есть. Хван вздыхает и движется к двери вместе с остальными, Чан за руку ведет Феликса, а Чанбин, забрав у Сынмина ключи, выводит всех наружу. — Я ничего не понимаю. — Джисон садится на кровать, прижавшись спиной к шкафу и обнимает себя вокруг талии. — Вы все... Устраивали вокруг меня шоу? Сынмин протяжно мычит. — Дай-ка подумать. В определенном смысле — это так. Однако мы лишь показали, что происходит в стране. Деревня, в которой ты был — действительно была найдена парой охотников из Парама, о ней доложили, и король устроил свою очередную охоту. То, что ты видел — происходит постоянно, по всему королевству. За головы таких как ты, я и парни, назначены крупные награды. Нас считают оскверненными исчадиями ада, что своим существованием оскорбляют создателя. Нас боятся, и потому ненавидят. Все, что сделали мы — привели тебя на то место, где ты сможешь увидеть этот ужас своими глазами. Джисон закрыл лицо руками, глубоко дыша, и порядка минуты они провели в тишине. — Почему вы позволили стольким людям умереть? Ты сказал, что вы спасаете жизни, защищаете магов, так почему? — Это так. Но мы хотели, чтобы ты видел. Поэтому позволили случиться тому, что случается без нас. — Они умерли из-за меня? — шепотом переспросил Хан, подняв испуганный взгляд. — Но у тебя есть возможность спасти куда больше. Вновь повисает тишина, нарушаемая лишь каплями, срывающимися с потолка. — Почему я жив? Чанбин сказал, что из-за вас. — Что ж. В целом, он не соврал. — Сынмин поднялся с места, начиная кругами ходить по комнате. — Со времен твоей казни магов стали жечь на кострах, последним магом, казненным обезглавливанием был ты. Но почему же ты выжил, м? — он ярко улыбается, повернувшись к Джонсону. — Мы знаем, что ты не урожденный маг, пускай подробности и не известны. Тем, у кого силы приобретенные обычно нужны десятилетия или вся жизнь, чтобы научиться контролировать свои способности. Но сила твоего страха, может, гнева или чего еще, заставила магию внутри тебя прийти в действие! — он всплеснул руками, блеснув маниакальным оскалом. — Из всех нас есть еще один человек, что пользуется этой техникой — Чан. Однако она крайне энергозатратна, и если в этом состоянии провести больше суток, то сознание и тело вернуть будет невозможно. Феликса ты знаешь, Чанбин и Чан — пауки, Хенджин – голубь, а Чонин — лисица. Я же отношусь к крысам. Благодаря своим силам, я могу предвидеть смерти других магов, и мы можем им помогать. И тех, кого казнят мы обычно не трогаем. Но с тобой я сразу почувствовал что-то неладное. Перед страхом смерти твое тело расщепило себя на тысячи крохотных паучков в желании скрыться, однако закончить процесс ты не успел, ведь изначальное тело-таки умерло. Мы рисковали, но после казни Бин забрал нескольких оставшихся пауков, и они с Чаном годами напитывали тебя собственной энергией, благодаря чему ты смог восстановиться. Однако, воспоминания остались лишь той части сознания, которой принадлежали те твои пауки. — Сынмин подходит ближе к Джисону, и тот вжимается в стену. — Ты понимаешь, насколько это невероятно? Ты невероятный! Ты первый, и, возможно, последний маг, что восстановил свое тело из ничего, смог удержать сознание и не погибнуть, будучи отделенным от изначального не сутки, а на протяжении аж пяти лет! Ты — наш золотой билет, который может все изменить. Поэтому ты нам и нужен. А мы нужны тебе. С нами ты сможешь отомстить Минхо, его отцу, отомстить тем, кто убил тебя, причинил столько страданий. Заставь их отплатить за каждую секунду своих мучений. *** За окном абсолютная чернота, по крыше стучит дождь. Сынмин отпустил Джисона порядка нескольких часов назад, вновь поставив перед фактом о выезде с рассветом, не особо интересуясь Джисоновым мнением. Но у того сердце не на месте. Люди деревни, те добрые, душевные люди, что с открытой душой приняли его к себе и заботились как о родном, могли бы жить, если бы не он. Скрутившийся калачиком Феликс на соседней подушке не лишился бы семьи, его глаза бы не потухли, ему бы не пришлось собственными руками рвать чужие тела. Феликс на протяжении всего дня не проронил и слова, ничего не ел, даже не двигался особо, только и делал, что кутался в пледы на кровати, пока Бан за ним ухаживал. Джисон прекрасно видел, как поменялось его поведение, а в золотых волосах появились совсем серебрянные пряди. Все здесь — только его вина. От него сплошные проблемы. Пускай Сынмин и говорит, что видит в Джисоне потенциал, будто бы он может что-то изменить, для него самого все это — абсолютный бред. Джисон самый обычный, он ничего не умеет, разве что сбегать и все портить. Несмотря на старания дедушки Ынквана, он совсем ничего не может, ни с чем не справляется, то и дело падает в обмороки с носовым кровотечением, или путается в голюцинациях и не может прийти в себя без чужой помощи. Только и умеет, что мешать всем вокруг. Какой толк от такого воина? Совсем скоро Сынмин с командой тоже разочаруются в нем, так же, как наверняка уже разочаровался Феликс, видя, какая Хан бесхребетная тряпка. Бесполезный кусок плоти, восстановленный из умирающей ткани. Можно ли его вообще считать личностью? Считать прежним собой? Является ли он «Джисоном»? Наверное, было бы куда лучше, если бы его не спасали. Было бы лучше, если бы на той казни все и закончилось. Было бы лучше, если бы он был мертв. Хан осторожно выбирается из-под пледа и тихо выходит из комнаты, стараясь не разбудить мирно спящего рядом Феликса, затем выходит из опустевшей в ночи гостиницы. Легкая рубаха действительно совсем не спасает от пронзительного, пробирающего до костей ветра и хлещущего по щекам дождя. Петляя меж холодных переулков, босиком по лужам, Хан вышел к порту, где у деревянных причалов корабли качаются на высоких волнах. Он убирает назад мокрую челку, подрагивая от холода, и глядит в раскачиваемую штормом даль, где изредка сверкают яркие вспышки молний. Стоит ли ему исполнять задуманное? Действовать страшно, однако оставлять все как есть — еще хуже. Джисон уверен, что без него будет лучше. Собственное существование раздражает, он больно царапает кутикулу вокруг черных ногтей, до самой крови, медленно шагая по пирсу. Без него будет лучше, это точно. Ледяная вода бьет по доскам, грозит утащить в открытое море могучими волнами, и Хан поджимает губы, хмурясь, и слегка вжав голову в плечи, однако продолжает идти вперед. Пирс подходит к концу, вот зовет внизу глубокая пучина, вспенивая воду. Джисон становится на самом краю, глядя вниз. Наверное, будет неприятно, больно, может, он передумает, когда волны будут бить тело о дно, не давая шанса вдохнуть такой желанный кислород. Но будет проще, всем будет. Хан выставляет одну ногу перед собой и закрывает глаза. Досчитать до десяти и прыгнуть. Одна короткая секунда, когда нужно отключить сознание от страхов. Одна короткая секунда, когда он сделает шаг вперед, и больше переживать будет не нужно, больше сомнения не будут важны, никакого пути назад. Раз, два, три. Раскаты грома содрогают небо, вспышки молний видны даже сквозь закрытые веки. Четыре, пять, шесть. Холодный ветер с дождем бьют по лицу, по телу, сквозь тонкую ткань. Семь, восемь, девять. Сердце от страха стучит все сильнее, легкие спазмируют резкими вдохами. Джисон плавно наклоняется вперед, сильнее жмуря глаза и ожидая почувствовать холод морской воды. Вдруг резким движением кто-то тянет за волосы, Хан болезненно вскрикнул и упал на спину, ударившись затылком о деревянный пирс. Боль пронзает голову, и он раскрывает рот в немом стоне, слегка согнувшись. Сверху кто-то садится на живот и по лицу приходится удар. — Придурок! — высоко вскрикивает знакомый, дрожащий голос, и с другой стороны приходится еще один удар. — Ты что творишь!? Джисон цепляет чужие руки, толкает, меняя себя и человека местами, и ударяет в ответ, лишь после узнав лицо. Заплаканный, мокрый до нитки, Феликс старается вырваться из хватки, брыкаясь, пачкая волосы и распутывая бинты на руках и груди. — А что я должен делать?! — кричит Хан в ответ, и встрясывает Феликса за плечи. — Все умерли, столько людей погибло, а я остался жив! Это несправедливо! Приношу одни только беды, я не хочу жить так! Лучше бы меня не вернули, лучше бы я к вам не попал! Я — разочарование для всех! Феликс низко, гортанно рычит и вновь меняет их местами, кулаком ударяя Джисону в нос. Тот чувствует, как по губе стекает теплая струя крови, оседая железным привкусом на губах. — Тупоголовый баран! — с болезненным надрывом в голосе кричит Феликс. — Если ты считаешь себя виноватым, разочарованием, то сделай с этим что-нибудь! Докажи, что не такой! Докажи, что можешь иначе! Неужели ты позволишь жизням, оборванным ради того, чтобы мы с тобой могли жить, пропасть даром?! — еще один удар приходится в челюсть, но Джисон перестает сопротивляться, отбросив руки на мокрый пирс и лишь принимая удары одни за одним. — Они умерли, чтобы ты двигался дальше! Не хочешь жить? Ненавидишь себя? Тогда пускай это будет их жизнь, живи, чтобы оправдать их жертву и отомстить всем чертовым ублюдкам за наши страдания! Убей этого дурацкого Минхека, убей своего Минхо, пускай их смерти упокоят всех тех, кого они подвергли мучениям! Феликс продолжает избивать тело под собой, а Хан чувствует, как на лицо падают чужие горячие слезы, а голос дрожит все сильнее. Из носа, разбитой губы и брови сочится кровь, все лицо явно к утру расцветет синяками, однако это не так важно. Он лишь неподвижно лежит, ожидая когда Ли выместит свои эмоции. Как только удары становятся совсем слабыми, Джисон осторожно обнимает Феликса за спину и притягивает к себе, так, чтобы тот лег сверху, уткнувшись лицом в шею. Он мягко поглаживает близь лопаток, и в этот момент Ли перестает сдерживать слезы совсем, сжимает чужие плечи, царапая, плачет, надрывая легкие, а Хан не может ничего, кроме как молча обнимать худое дрожащее тело. Возможно, поставив Джисона перед фактом и не дав выбора, Сынмин был прав. Как сказал Феликс, больше у него нет своей жизни. *** Через несколько часов, когда плавно начало светать, они вернулись в гостиницу, тогда, когда Бан Чан уже начал бить тревогу остальным о пропаже. Лица обоих раскрашены алыми, зелеными и фиолетовыми синяками, а разговора после объятий они не вели, несмотря на то, сколькими вопросами их стали заваливать. Джисон видел, с каким подозрением Чанбин на него поглядывает, как тревожно Бан Чан ходит вокруг Феликса, точно птица над птенцом. Однако Сынмин строго присекал все их расспросы и попытки что-то узнать, смотрел так, будто бы и без слов знает, что происходило. Единственный, кому было позволено к ним приближаться был недовольный Хенджин, ярко возмущяющийся по поводу каждых ссадны и синяка, пока проколов коротким клинком кончик среднего пальца он вырисовывал на Феликсовом и Джисоновом запястье странные символы, которые, как Джисону показалось, он уже видел в книгах дедушки. Когда солнце начало показываться из-за горизонта, они действительно расселись по лошадям. Чан — обнимая со спины Феликса, Сынмин с Хенджином, а сам Хан — с Чанбином. Дорога пролетала почти незаметно, с редкими короткими привалами, по абсолютно одинаковым, пустым полям. Иногда, они казались Джисону знакомыми — то ли неделю назад он блужал в этих местах, то ли в воспоминаниях о прежней жизни того Хан Джисона, изредка вспыхивают искры ясности. Ближе к полудню вновь начался дождь, однако уже не столь сильный, как вчера. Вскоре, вдали показались размытые туманом темные фасады невысоких хижин, у самого леса. Чанбин махнул в воздухе рукой, и Сынмин, кивнув, свернул в их сторону. За ним последовали и все остальные. Однако чем ближе они отказывались к деревеньке, тем сильнее накатывала тошнота. От когда-то жилых зданий мало что осталось: каменные фундаменты и погорелые, шаткие деревянные балки, теперь лишь напоминающие дома. — Что это за место? — негромко спрашивает Хан у сидящего сзади него Чанбина. — Орымтан, — вздыхает тот, — но сейчас люд зовет просто «разрушенной северной деревней.» Порядка двадцати лет назад поселение сожгли по указу Ли Минхека, а всех жителей истребили. Здесь жило много магов бок о бок с людьми. — он косится себе за спину, ухмыльнувшись. — Ну, а может истребили почти всех. Феликс ерзает на лошади, отведя хмурый взгляд и ближе жмется к Чану. — Мы с сестрой родом отсюда. — негромко буркает он. Феликс соскакивает на землю, держа Бана за руку, после чего они вместе движутся к более-менее уцелевшей хижине, желая скрыться от дождя. Остальные плавно следуют за ними, одни лишь Джисон с Сынмином тянутся совсем сзади. — Что выискиваешь? — Ким поправляет очки, наклонив голову набок. — Это место кажется таким... Знакомым. — Хан кладет руку на обугленную деревянную балку, плавно ведя вниз. — Вот уж будет чудо, если вы с Феликсом земляки. Сынмин за Джисоновой спиной ядовито усмехается, однако тому до этого совсем нет дела. Он резко срывается с места, двигаясь в сторону леса, Ким выкрикивает вслед что-то тревожное и устремляется в погоню, однако далеко Хан убежать не пытается. Он останавливается около высокой, умирающей ели, уложив на нее ладонь, и молча глядит куда-то в хмурую чащу. Рядом начинают звучать все больше знакомых голосов, за плечо встрясывают, однако Джисон грубо сбрасывает с плеча чужую руку, закрывая глаза. Из носа вновь тянется струей горячая кровь. Ромашковое поле подходит к концу, передавая власть сосновому лесу и мелким кустарникам. Джисон собирает золотые волосы на затылке, после цепляет кончиками пальцев зажатую в зубах резинку, и заплетает на макушке небольшой хвостик. Цикады громко поют, едва ли не оглушая, а знойная жара мажет по коже, оставляя на щеках и плечах побаливающие красные следы. Хан перепрыгивает небольшой овраг, едва не соскальзывая вниз — рыхлая, сухая земля сыпется от одного только касания, однако его это лишь забавляет. Ветки под подошвой звонко хрустят, вокруг ни души, и одни птицы рассказывают сказки, сидя на высоких ветвях. Джисон поправляет перекинутую через плечо сумку, перескакивая на лежащее через реку бревно и быстро перебирается на другую сторону, едва ли не в припрыжку устремляясь к склону. Подсохшие еловые иглы скользят под ногами, неся вниз, и в эту секунду кажется, что остановиться не выйдет никогда, ноги несут сами по себе, а легкие от смеха и бега горят пламенем. Осталось идти совсем немного. Хан знает дорогу хорошо, к пятнадцатому дню рождения он успел научиться без лишних глаз сбегать из дома, так, что даже бабушка по-прежнему не может найти его лазейку – съемную часть досок под потолком на чердаке. Джисону нравится быть одному — рыбачить у реки в лесу, достраивать домик за камышами, готовить на костре, целыми днями жить в свое сплошное удовольствие. За те три года, что он сбегает к реке, он натаскал в свое подобие жилища кучу безделушек и вещей из дома, начиная от чугунного казанка, и заканчивая мешком с сеном, который теперь служит ему вместо кровати. Начинают виднеться камыши, за которыми прячется Джисоново небольшое убежище, река подходит к своей самой спокойной части. Хан подкатывает штанины, насколько это возможно, и прямо в обуви шагает по воде, перебираясь на другую сторону реки, когда вдруг замечает струящийся тонкой струйкой дым. Хан падает на колени, глубоко дыша и хватается за голову. Та до ужаса кружится. Чанбин и Чан поднимают его под локти, забрасывают руки на собственные плечи, и что-то встревоженно спрашивая, ведут в хижину, где уже сидят Хенджин с Феликсом, разводя в остатках каменной печи костер, что едва выходит сделать, с влажным-то хворостом. Джисона всего трясет, его кутают в сразу два шерстяных плаща, сажают поближе к огню, а Хенджин откуда-то вытаскивает стебелек растения, внешне напоминающего розмарин однако более горький на вкус, и указывает разжевывать, что Хан послушно и делает, не в силах даже спросить, что именно ему дают. Вскоре становится легче, мысли начинают постепенно собираться во что-то четкое, а тело перестает дрожать. — За камышами есть домик. Мой. — негромко выдыхает Джисон и потирает виски, нахмурившись. — Ты что-то видел? — Сынмин округлядет глаза, распустив прежде скрещенные на груди руки и вытянувшись, точно струна. — Видел. — кивает Хан, а все вокруг переглядываются. — Я жил в подобном месте... Там было хорошо. И кажется, кто-то развел в моем убежище костер... Я должен был кого-то встретить, но не смог, воспоминание будто... Выплюнуло меня. На минуту в помещении повисает абсолютная тишина, нарушаемая лишь треском веток в огне. Вдруг Ким начинает медленно хлопать в ладоши, ярко улыбаясь. — Это прекрасно. — он приподнимает брови, глядя Джисону в глаза. — Возможно, посещая места, где ты прежде бывал, мы сможем полностью вернуть твои воспоминания. Осталось только узнать о твоей прежней жизни как можно больше информации, благо, я уверен, что во дворце мы сможем нарыть этой самой информации неимоверное количество. Мы вернем все, что у тебя отняли, Джисон.