Все альфы попадают в рай

В следующий раз Блейк очнулся, чувствуя чужие пальцы на своей заднице. Точнее, палец был всего один, неестественно мокрый, будто нос дворняги. Это первое, что пришло на ум, пока Блейк не осознал, что какого-то хера лежит без штанов на грязном полу. Голова раскалывалась, казалось, что в висок вогнали раскаленный железный костыль, которым обычно скрепляют рельсы. Мелким Блейк похожими в товарняки кидался: железная дорога проходила за пустырем, соединявшим Вестсайд и Нью-Хилл, старшаки часто там тусовались, но только альфы. Затащить на пустырь омегу означало предложить его друзьям. Блейк такое никогда не поддерживал и ненавидел тех, кто все-таки приводил в пацанскую тусовку лишний повод для бессмысленной драки. Почему-то сейчас он вспомнил именно эти подростковые времена, когда гормоны нещадно бурлили. — Ох, да… — раздалось над головой. Толстый палец заелозил прямо там, куда Блейк и свой-то собственный никогда не засовывал. Вот еще, он же не гомик какой-то. Думал повернуть голову, но наконец прочухал, что именно происходило: тот самый, облезлый и вонючий, старикан теперь сидел на нем верхом и пытался протолкнуть свой хрен прямо внутрь задницы Блейка! Его, черт возьми, задницы! Едва не взревел, пока еще не от боли, а отвращения и ярости. Урод даже не догадался облегчить себе процесс чем-то скользким, и у Блейка, так вовремя вернувшегося из отключки, было несколько секунд форы. Но — всего лишь один шанс. Он вспомнил, чему учили в академии. Вспомнил детство на улицах. Вспомнил как, по ощущениям, буквально пару часов назад его пырнули в шею. Ярость копилась быстро и болезненно, сдавливала горло, едва позволяя дышать незаметно. Если представить помещение со стороны, ощутить упирающуюся в спину чужую левую руку, почувствовать, что правая оттягивает булку, пытаясь помочь члену, что колени расставлены по бокам от бедер, но прижимаются недостаточно сильно, то можно попробовать. Блейк постарался сосредоточиться. Левый глаз заливала дорожка крови, открыть его было невозможно. Другим глазом он смотрел в пол, ресницами собирая все возможные микробы. Все помещение казалось залитым красным светом ненавистных ему китайских фонариков. Но в этой развалюхе такого декора и быть не могло. Блейк списал это на кровь в глазу и путаницу сознания. Медленно досчитал от трех до одного и, когда чужая левая рука наконец ослабла, потому что — Блейк не хотел этого знать, обо всем, что ниже поясницы, он запретил себе думать сейчас — старикан отвлекся на первый глубокий вздох, который теперь имел все шансы стать последним. Для одного из них. — Тварь ты ебаная! — взвыл он, получив затылком в нос, а затем пяткой — прямо в свой беззащитный отросток. — Убью гада! Порежу на кусочки, ты!.. Блейк не тратил силы на слова, а вкладывал их в удары. Ноги этого тела оказались помощнее кулаков, а еще идеально слушались и растягивались в почти шпагат. Голова гудела, Блейк видел происходящее лишь одним глазом, а потому ориентировался на звуки и ощущения, будто дикий зверь. Вдох, выдох — удар, короткий вдох, выдох — и одновременно опять удар. Третий, из недолгих тренировок по кикбоксингу с альфами на том самом пустыре, прилетел с вертушки старикану прямо в подбородок. Блейк услышал даже, как хрустнули кости. Старик упал. Кажется, Блейк тоже — но, в отличие от того, на скрипучий топчан, успев сгруппироваться. Тут же подскочил снова, попытался встать. Как ему показалось, целую вечность, хотя по факту счет шел на секунды. В углу красное было ярче всего. Блейк чуть нагнулся, пытаясь рассмотреть это: белая библиотечная лампа с треснувшим абажуром и алыми пятнами на пластике, которые делали свет из нее похожим на дешевый ужастик. Он взял лампу, поудобнее перехватил обеими руками за ножку. Теперь пора было сделать ответный удар, отыскать штаны, потом раздобыть тачку и совершить хоум-ран. *** У задрипанной двери заднего хода ветклиники «Красная панда» висел колокольчик на веревочке и стояла большая корзина — сюда можно было принести сбитое на дороге домашнее животное. Чаще всего так и случалось, потому что рядом проходила трасса, и тогда дежурный врач либо оказывал срочную помощь, либо отправлял в печь для кремации животное, которому помочь не удалось. Однако все в Вестсайде знали, что колокольчик у задней двери — не только для этого. Совсем не для этого, если уж уточнять, потому что чаще, чем животных, к двери притаскивали полудохлых участников разборок между мелкими группировками: Вестсайд был местом, где каждому отбросу находился приют. Полиция даже в лице Блейка именно сюда заходила редко и в основном во время плановых патрулей. Блейк припарковался у заднего входа не так незаметно, как планировал — от потери крови сознание мелькало урывками и на миг исчезало, а вот нога с педали газа — нет, и он чуть было не затормозил о кирпичную стену. Сшиб мусорные баки, но успел вывернуть руль. Потом заглушил мотор, толкнул дверь и поднялся, но на первом же шаге ноги снова стали ватными, и он упал на колени. Сжал зубы, оперся на локти и поднялся, сразу ступая к стене и придерживаясь ее. У двери его уже ждали. Высокий крепкий бета в несвежем белом халате с закатанными рукавами взял Блейка за шиворот и затащил внутрь. — Мое главное условие — меньше шума, я не создаю проблем тем, кто не создает их мне, — произнес фразу, которую Блейк слышал от него неоднократно. — От кого ты? — Блейк. Ривера. В ответ бета не показал удивления, только моргнул чуть медленнее, чем обычно, но даже не пошевелился, и Блейк из последних сил постарался сдержаться, чтобы не вдарить ему, и напрячь память, выудив оттуда унизительное: — Доктор Дулиттл, это же я, ваша утка Даб-Даб! Ничего тупее для пароля добрый доктор придумать, очевидно, не смог, но похоже, остался доволен своим идиотским чувством юмора. Усмехнулся одним уголком губ, кивнул и подтолкнул тело, которое теперь почему-то было Блейком, к кушетке. Блейк хорошо знал эту комнату — рабочий кабинет, он же операционная, он же место, где проводились различные манипуляции не только с животными. Именно поэтому все ящики стеллажа были забиты перевязочным материалом и инструментами, с помощью которых извлекались пули, штопались ножевые раны и ампутировались конечности. Бета по кличке Кардиолог, который сейчас натягивал перчатки, дело свое знал хорошо и занимался им в разы дольше, чем Блейк служил в полиции. — Обезбол жрать будешь? — спросил он флегматично, глядя на Блейка блеклыми светлыми глазами. Как и все его лицо — увидишь и не запомнишь. — Нормальный закончился, нечем тебя ширнуть. Блейк то ли покачал головой, то ли согласно кивнул и вырубился, сползая на стуле. Вновь очнулся, когда Кардиолог накладывал швы на левую руку. Закончив с обеими, бета принялся их перевязывать. — Пальцы попробуй согнуть, — приказал он, и Блейк повиновался, морщась. — Вторую. Онемение в кончиках есть? — Вроде нет. — Значит, сухожилия не перерезал, хотя приложил все усилия, как я вижу. В следующий раз выбери более действенный способ. Блейку передай, чтоб больше ко мне таких… больных на голову не присылал. Ее я, кстати, тоже заштопал. С неделю поштормит, отлежись где-нибудь не у меня, потом придешь еще раз. Ясное дело, он намекал на оплату своих драгоценных услуг. Видимо, слух о том, что случилось с настоящим телом Блейка Риверы, еще не разошелся. Это сейчас даже радовало. Блейк часто глотал набегающую слюну и не отвечал, боясь, что заблюет и без того не самый чистый халат Кардиолога. Тот, закончив с бинтами, еще раз оценивающе осмотрел его, затем исчез на несколько минут, что Блейк провел с закрытыми глазами, а вернулся со словами: — Не поедешь же ты так обратно. Сил, чтобы открыть глаза, не нашлось, и Блейк лишь ощупал то, что ему бросили на колени. Судя по всему, это были шмотки, которые предлагалось надеть. Но они выпали из рук, когда он встал, а затем пропало все, кроме чего-то твердого и плоского, к чему он прислонился щекой. Спустя время он пришел в себя на кушетке с иглой в вене и пакетом желтого раствора, болтающегося над башкой. Голым Блейк быть перестал, поскольку теперь на нем обнаружились штаны и просторная футболка. В плохо проветриваемом полуподвальном помещении пахло спиртом, медикаментами и, внезапно, жратвой. — Еще час — и проваливай, — сказал Кардиолог и грохнул на стол рядом поднос. Блейк скосил глаза и сглотнул слюну уже по другой причине: при виде сэндвичей и кружки с чаем он понял, насколько сильно хотел есть. Бета на то, как он заталкивает в рот огромные куски, смотрел с настороженностью, точно ждал, что придется оказывать первую помощь еще и подавившемуся. — У меня не для всех такой сервис, — сообщил он. — Я знаю, — неразборчиво отозвался Блейк. — Только для друзей. И друзей друзей. Это означало, что стандартный ценник вырос раза в полтора. — Ага. — Обуви твоего размера нет. — Обойдусь. — Через неделю придешь снимать швы. — Сам сниму. — Придешь, — припечатал тот интонацией без права оспаривания. — Семь дней, или твоя морда будет во всех мобильниках знакомых мне людей. И не только морда, — многозначительно добавил он, хотя Блейк и не совсем понял, о чем это. Лишь устало кивнул. Не стоило забывать, где он находится и с кем. Приходилось говорить коротко, ведь на длинные фразы энергии пока не хватало, а также затем, чтобы не сболтнуть лишнего. Кардиолог уперся ладонями в расставленные колени, глянул более внимательно и будто теперь заинтересованно, но промолчал. Он редко задавал вопросы, вернее, почти никогда, потому что гораздо проще хранить чужие тайны, если не знаешь их вовсе. И с теми самыми знакомыми проще иметь дело, не владея лишней инфой, которая может стоить жизни. По той же причине он не стал удерживать Блейка, когда тот дожевал сэндвичи и избавился от капельницы, слез с кушетки и зашагал к выходу, придерживая сваливающиеся штаны. *** До дома было около двадцати минут езды по прямой, Блейк преодолел их гораздо легче, чем по пути в клинику, хотя был не уверен, что не отключится за рулем, как это случалось в «Красной панде». Однако добрался: бросил машину в соседнем квартале, шел, так же держась ограждений, от столба до столба, отдыхая через каждые три шага, а после взобрался по ступенькам и толкнул дверь. Открыто — значит, отец дома и опять пьян настолько, что спит на полу у дивана. Блейк добрел до кухни, надеясь, что найдет там Микки, который в это время обычно готовил ужин, но там никого не было, а учитывая, что в раковине лежала гора немытой посуды, — давно. Переступив через разлитое пиво, открыл холодильник и увидел кастрюлю без крышки. Супа оставалось на донышке, стенки покрылись плесенью. То же самое случилось и с овощами в нижнем ящике, из открытого пакета с молоком несло кислятиной. — Где Микки? — поинтересовался Блейк, слегка пнув храпящего родителя в бок. Тот, обнаруженный у лестницы, всхрапнул и крякнул, выхаркивая из горла: — Чего надо? — Где Микки? — А? — отец перевалился на спину и заморгал. — Ты кто? Блейка нет, но у меня тоже есть леденец в штанах! От отца такое слышать было едва ли не омерзительнее, чем вспоминать, как другой старикан-альфа, такой же почти бомж, каким сейчас выглядел родной отец, пытался трахнуть Блейка в отключке, и это ему почти удалось. Теперь больше никого не трахнет. Блейк сделал глубокий медленный вдох и еще более медленный выдох: отец, хоть и пальцем не тронет омегу, коим сам Блейк сейчас почему-то являлся, все равно дико выбешивал. — Мне нужен Микки. Когда ты его видел в последний раз? — Микки… Скажи Микки, чтоб вынес мусор. И пожрать сделал. А я спать хочу, отвалите от меня все! Вытащить из отца что-то, когда он был в таком состоянии, было невозможно, потому Блейк перешагнул через него и поднялся наверх, сначала в комнату брата, которая тоже пустовала, затем в свою, где дошел до кровати и застыл — прямо на него смотрел чужак: среднего роста омега в шмотках не по размеру, с перебинтованными до локтей руками, босой, худой, с грязными темными волосами, которые были подбриты со стороны раны, и круглым лицом с азиатскими чертами. Блейк медленно поднял руку — чужак сделал тоже самое. Потому что Блейк стоял напротив зеркальной дверцы шкафа. Если очень долго просыпаться в незнакомых местах — можно однажды проснуться незнакомым человеком. Вот, что прямо сейчас с ним происходило. Как именно — не ясно, да и вряд ли кто-то мог объяснить, но Блейк должен был смириться с тем, что вот этот мелкий азиат, которого он прежний бы воспринял как нечто не способное причинить кому-то вред, теперь он сам. И самое главное — омега. Блейк подозревал, что осознание придет гораздо позже, когда закончится отупение и он перестанет видеть происходящее как мутный кошмар. Или, наоборот, так и продолжит воспринимать как должное: маленький прямой нос, тонкую шею с натертой под кадыком кожей, очень маленькие по сравнению с прежними руки. Маленький член. Голый. По всему телу ни намека на растительность. Сняв футболку и штаны, Блейк рассматривал себя, больше в поисках зацепок, которые могли бы подсказать, кем было это тело раньше, чем зачем-либо еще. Нашелся только след на шее, похоже, от ошейника, и татуировка на щиколотке. И вот она говорила многое — принадлежность к клану Тэнгфэя. Не случайно лицо омеги, то есть теперь его собственное, показалось смутно знакомым. И если это дежа вю можно было списать на помутнение сознания, но вот татуху Блейк узнал очень точно. Непонятное науке рогатое существо с башкой дракона и телом лошади называлось Цилинем, священным китайским единорогом, и чем выше располагалось изображение на теле обладателя, тем более высокое положение тот занимал внутри клана. Сам Тэнгфэй, старик, которого Блейк конечно же ни разу не видел, носил его на шее, приближенные — на предплечье, ну и, соответственно, щиколотка была предпоследним местом, куда его наносили сугубо представителям секс-индустрии. Ниже — только на пятку, проданным за семейные долги. Выходило, что новое тело Блейка было не самым удачным, хоть и ухоженным и смазливым на морду, честно сказать — его типаж, но во всех его отверстиях побывали члены. Не по разу за день. Не по одному за раз. Как будто ему вместо новенького спорткара выдали ключи от столетней семейной тачки, на которой ездить можно только на ферму. Про то, как ему теперь жить и где его собственное, родное, сильное, выносливое, крепкое тело, думать не получалось, в голове болталось нечто хуже, чем каша. Кстати, о голове. — Привет, — сказал Блейк отражению, усмехнулся тембру своего голоса, непривычно чужому. Потом дернул на себя нижний ящик тумбы и достал машинку для стрижки, которой пользовался постоянно. Даже если бы добрый доктор не выбрил ему место вокруг раны, чтобы обработать и нанести швы, вряд ли бы он их оставил — слишком непривычно. Волосы падали под ноги большими клоками, покрывая ступни, Блейк сжимал пальцы крепче, но рука все равно дрожала и боль сковывала локоть и плечо, потому процесс занял много времени. Однако стоил того. Проведя по почти гладкой голове ладонью, он испытал облегчение. Так было привычней, хоть какие-то знакомые ощущения. Теперь из зеркала на него пялился омега, которого можно было спутать с субтильным бетой, если не принюхиваться — запах был слабый, ненавязчивый, цветочный, почти никакой. Но, может быть, таким он был для самого Блейка. Или уже не Блейка. Кто он теперь? Микки носил паленые кроссовки, косившие под модные бренды, их шили в двух кварталах от дома мигранты из Вьетнама, но знал об этом только он сам и Блейк. Об один из таких Блейк споткнулся перед тем, как рухнуть на кровать. Обычно он спал в своей комнате, но сейчас боялся пропустить появление того, по чьей вине с ним творилось… Не ясно даже что. Блейк закрыл глаза, пристроил левую, более пострадавшую в сравнении с правой, руку на животе и мгновенно отключился. Сон был глубоким настолько, что прямо в нем, в вязком и липком, как засасывающая смола, он испугался, что останется здесь навсегда. В темноте, где только голоса, топот за спиной, как будто кто-то убегает или, наоборот, догоняет, и резкая боль — неожиданная и острая, парализующая остальные чувства. Боль никогда не бывает разной, она всегда одна и та же, это он хорошо выучил на личном примере: не было такого, что сломанное ребро болело в первые секунды больше, чем сломанный нос. Оно просто болело. Только в этот раз все было иначе: вместе с пульсом крови на руках, зажимавших горло, в нем пульсировало еще что-то очень важное, что он никак не мог удержать, сохранить, уберечь. И чем быстрее билось его сердце, тем быстрее его это важное покидало. — Дерьмо. Блейк, проснувшись посреди кошмара, в отупении глядел на дрожащие руки. Крови на них не оказалось, хотя по ощущениям она была повсюду. Часы показывали два ночи. Он прислушался — в доме было так же тихо, не считая храпящего у лестницы отца. Спустившись вниз, Блейк накрыл его пледом и сунул под голову подушку. Кроме все тех же сгнивших овощей и засохшего сэндвича с арахисовой пастой, в холодильнике ничего иного не появилось, поэтому заталкивать в себя пришлось размороженные в микроволновке наггетсы, добытые из морозильных запасов. На вкус они отдавали горьким маслом, но Блейк съел все — странно, конечно, раньше он таким аппетитом не отличался. Теперь тело было меньше, а вот жрать хотелось куда больше. Причем все подряд. Должно быть, аппетиты у вернувшихся из мертвых отменные. Запив поздний ужин чаем, он вернулся к себе и уже на своей кровати наконец забылся нормальным, хоть и беспокойным сном. И если была малая надежда на то, что утром он проснется в своем теле где-нибудь в больнице и все случившееся окажется фантазией под наркозом, то она развеялась вместе с предрассветными сумерками. Блейк продолжал быть альфой в теле омеги. Брат не вернулся. Отец сидел на диване перед включенным теликом и присасывался к горлышку запотевшей бутылки с пивом. Звуки футбольной игры заглушали шаги, а Блейк не хотел делать резких движений и потому медленно двинулся за едой. На незнакомого омегу, который прошел мимо на кухню, отец глянул заторможенно и с тупым удивлением. — Ты с Блейком приперся? — спросил он, когда Блейк плюхнулся в кресло рядом, держа пакет со льдом у заштопанного виска. — Он в отъезде. Я теперь тут живу. — Его парень? — фыркнул отец, пялясь на тонкие щиколотки в закатанных штанинах. Омега бы подобрал ноги под себя или закинул бы одну на другую, но Блейк только расставил их шире, по привычке, и буркнул: — Ага. Парень. — Давно знакомы? — Два дня. — Блейк мне иногда напоминает моего собственного папку, — отец отхлебнул пиво и философски качнул бутылкой у плеча. — Приличный был омега, законопослушный, никто не ожидал, что он в сорок лет сбежит с барыгой крэком, прикинь, тому лет было на пятак меньше, чем мне! Другое дело Микки, послушный мальчик, бережет себя. Его одноклассники уже все на шоссе за «Уиллом» торгуют собой. Не осуждаю, но клиентов сюда не води. Не хочу заразиться гонореей через унитаз. Мой сын, вообще-то, коп! Последнее он произнес воинственно и даже с какой-то гордостью, на что Блейк невольно улыбнулся. — Я в курсе, поэтому можешь расслабиться. Где Микки? — повторил он свой вопрос уже мягче, и отец нахмурился, демонстрируя интеллектуальное усилие: — Вчера… Хм. Нет, не вчера. Дня два назад, может, приходил. Или нет? — Он звонил? Сообщение на автоответчике оставлял? Отец пожал плечами слишком неуверенно, потому Блейк дотянулся до телефона на столе и нажал на кнопку. Сообщений не было ни от кого. Микки никогда не задерживался у друзей надолго, зная, что Блейк туда вломится, если он не предупредит о ночевке, и его отсутствие теперь, когда случилось совсем уж дикое и необъяснимое, пугало еще больше. Блейк ведь даже не помнил, чем завершилась та драка, когда перед глазами все потемнело. Да и не мог — как и знать, что произошло дальше с Микки, которого он пытался защитить. Нужно было обойти всех знакомых, если брат и мог прятаться, то только у своих друзей. Блейк был более чем уверен, что так оно и случилось — Микки не глупый малый, мог позаботиться о себе, когда необходимо. И еще требовалось узнать, что произошло с Блейком Риверой. Если настоящий Блейк Ривера теперь торчал здесь в виде бесполезного куска азиата. — Тебя как звать? — поинтересовался отец, почесывая шею со звуком, какой издают несмазанные механизмы. Блейк на автомате повторил жест, но вместо колючей щетины пальцы тронули нежную кожу под подбородком. — Джон. Джек. Боб, — он вздохнул. — Любое выбирай. С отцом в этом плане было просто — он абсолютно безразлично относился ко всему, если это было не пиво и не халявный шот для завсегдатаев в пятницу вечером в баре «Старый Уилл». — Тогда буду звать тебя Малыш, — хохотнул отец. — Нашу собаку так звали. Блейк дернул уголком рта и переложил пакет в другую руку. — Это папа… то есть… ваш Том собаку так назвал, — еле слышно сказал он. Отец вдруг удивленно поднял брови и даже как будто протрезвел. Блейк опередил его вопрос, добавив: — Блейк мне рассказывал. Отец ворчливо пообещал надрать задницу и Микки, и Блейку, а потом снова умолк и уставился на матч.