Все альфы попадают в рай

Все-таки надо было Блейку свои шмотки напяливать — затянул бы ремень, не облез, штаны бы висели, как на вешалке, зато каждый второй альфа не пялил на его зад. Пусть и с чисто спортивным интересом. Конечно, процентов на девяносто, Блейк был уверен, что это ему только кажется, но ощущение обтянутых джинсами булок приравнивалось к ощущению голых булок. Ему хотя бы стоило выбрать размер побольше, тот, что Микки носил сейчас, а не тот, в который помещался в старшей школе. Обычные черные джинсы нашлись в ящике в самом низу шкафа. Блейк догадался, что в нем лежали шмотки, которые брат хранил на случай, если вдруг снова похудеет настолько, что будет похож на моделек из Пало-Рико. Микки был красивым и без аристократично торчащих в вырезе майки ключиц, но не было предела совершенству, по его мнению, и поэтому иногда он ел одни овощи и обходил кондитерские за квартал. Перебрав гору полупрозрачных, сверкающих, скользких, как змеиная шкура, вещей, Блейк вынужден был остановить выбор именно на этих джинсах, единственных без драных коленок и блестяшек, однако, узких и обтягивающих. Поначалу, увидев их, он скептично усмехнулся — и куда тут член пристраивать? А потом вспомнил, что теперь его член свободно поместился бы в кулачке любого из омег, которых он когда-то трахал. Это почему-то было настолько обидно, что даже бесило. Кроссовки взял тоже у Микки, они почти подошли по размеру, а вот футболку с длинным рукавом надел свою — у Микки таких и в помине не водилось. Как и бейсболку. — Дверь не открывай никому, — бросил, проходя мимо отца, который лежал на диване и смотрел прямую трансляцию по керлингу. Вряд ли тот разбирался в правилах, его занимала любая спортивная возня на экране. — У Микки ключи есть. Отец не отозвался — то ли уснул, то ли стало лень открывать рот. Дом сержанта Колсона находился в довольно приличном квартале между городской набережной и деловым центром в Сити: из-за того, что по краю облюбованного цивилами района проходила железная дорога, недвижимость здесь стоила раза в полтора дешевле, и ее могли позволить себе даже копы, но только те, у которых нет долгов по кредитам пьющих безработных отцов. Блейк нечасто бывал у сержанта, они не являлись друзьями в привычном понимании, скорее напарниками, хотя в совместные патрули их назначали и того реже. Однако, целых шесть месяцев Блейк, тогда еще просто «салага» без имени, его нужно было еще заслужить, таскал сумку со снаряжением, затаривался горьким кофе в обеденный перерыв и вообще выполнял любые поручения Колсона как своего инструктора. Если Колсон говорил лезть в дорожный люк, Блейк лез, даже понимая, что запачкается и будет топтаться по колено в дерьме. Зато одной заначкой на улицах Вайландо станет чище. Колсон всегда знал, как правильнее. Как было бы круто прийти к нему с повинной и сказать что-то вроде: «Я облажался, сержант Колсон. Только вы можете помочь». Само собой, это бред. Никто Блейку не поверит, даже бывший наставник. Тем более что о его собственном теле до сих пор не сообщили отцу, а значит… Если технически настоящий Блейк Ривера пропал или даже, возможно, продолжает выполнять задание под прикрытием, то его, вот этого вот Блейка в омежьем теле, закроют в дурке. В полицию идти тем более опасно: у Блейка ни документов, ни зацепок, кем мог быть этот омега до того, как попал в клан Тэнгфэй. В лучшем случае, его отправят в центр по работе с мигрантами за новыми документами, в худшем — вышлют из страны. А в самом худшем… У Тэнгфэй могут быть очень длинные руки и чувствительные глаза и уши. И тогда шансы найти Микки и выяснить, что вообще происходит, упадут ниже дна в заливе Барракуды. Поэтому Блейк, надвинув бейсболку на лоб и прикрыв глаза солнцезащитными очками, сел на автобус до набережной, а оттуда «прогулялся» прямо к дому сержанта. План был простым: по возможности, не входя в прямой контакт, понаблюдать за Колсоном. Если повезет, Блейк поймет по его виду, известно тому что-то или нет. Когда полицейский погибает при исполнении, лица даже у тех, кто служит в участковом архиве, будто становятся каменными. А уж если что-то случится с тем салагой, которого ты таскал за собой как щенка все полгода… Блейк очень бы сочувствовал Колсону. Но больше этого его волновало только одно — а что в таком случае почувствует он сам? Сейчас его состояние можно было назвать шоковой заморозкой: креветки из большой морозилки во «Фреско» тоже всегда выглядят живыми, лишь слегка покрытыми прозрачной ледяной глазурью, с навечно застывшими в ней черными точками вместо глаз. У этого тела, кстати, глаза были точно такого же, глубокого, почти черного цвета. И если от угольных волос Блейк избавился, то ни выковырять себе зрачки, ни пришить член побольше он уже не мог. Это не он. Ему нельзя привыкать, нужно постоянно быть настороже и помнить о той жизни, которой лишился. Помимо семьи, сержант был одной из связующих нитей, и за эту нить следовало подергать. — Мы ничего не покупаем, — выкрикнул Шай сквозь щелочку двери, приоткрытой на расстояние цепочки. — А мы ничего не продаем, — фыркнул Блейк. — Мне нужен Саймон. У сержанта Колсона, при всем его охренительном великолепии, был один-единственный темнокожий недостаток по имени Шай. Он шел в комплекте с тем Саймоном «Симбой» Колсоном из времен юности, проведенной в гетто Нью-Хилла. Блейк заметил, что тачка сержанта отсутствовала, но дом выглядел так, будто внутри кто-то находился. Очевидно, там торчал Шай, потому что вторая машина стояла перед дверью гаража. Подходя к дому, Блейк потрогал капот — тот был еще теплый. Судя по забытому парковочному талончику на окне, Шай только что вернулся из торгового центра. Об их жизни дополицейского периода известно было немного, лишь то, что Шай ждал мужа и из армии, и во время службы по контракту, а свою верность стал компенсировать тратами по кредиткам, как только Колсон прошел курсы инструкторов и получил надбавку. — В каком смысле — тебе нужен Саймон? — лицо Шая приобрело то самое выражение, после которого мысленно следовало добавлять в конце каждой его фразы лаконичное «сучка». — Мне нужно задать ему пару вопросов. — А знаешь что, после твоего визита, возможно, и мне стоит задать ему пару вопросов. — Что? — Блейк нахмурился. Шай всегда вел себя так, словно все вокруг виноваты и должны угадать, в чем именно. Конечно, заявиться вот так прямо домой к сержанту было не лучшей идеей, но Блейку требовался всего один взгляд в его глаза, чтобы понять. Всего один. Шай тоже мог быть в курсе, потому что такое происшествие обычно не скроешь от родных, но он был на удивление обычным и даже почему-то злым. — Вы с ним спите, да? Спите?! Блейк удивленно моргнул. На нем все еще были темные очки, и сквозь них Шай казался чернее тучи, которая вот-вот долбанет молнией во все, что ей не понравится. А Блейк очевидно ему не нравился. — Мы коллеги, — постарался сказать он как можно более спокойно. — Коллеги?! В полицию что, стали набирать прямо из квартала красных фонарей? Ты где, дорогой мой, видел полицейских, которым еще диплом на школьном выпускном не выдали? Что, шантажировать пришел? Да я тебе сейчас покажу!.. — дверь захлопнулась, и изнутри дома послышалась возня с цепочкой. — Я таких как ты, мальчик мой, на завтрак жру! Что-то Блейк не ожидал, что Шай так распсихуется. Всего-то хотел узнать, как дела там на службе, не ходит ли Колсон последние дни со скорбным лицом. Хрен там. Блейк едва успел отскочить, когда дверь с грохотом распахнулась, и Шай, грозя выцарапать глаза, одним движением сдернул с его носа очки, а второй рукой едва не сорвал и бейсболку. — Скажи Саймону, чтобы ночевать домой сегодня не приходил! Пропадает вечно на своей работе, теперь-то понятно, что за работа у него такая! — продолжал кричать этот психованный омега Блейку в спину. И на слове «шлюха» Блейк вдруг сам не выдержал, обернулся и тоже крикнул: — Лучше это ты ему скажи, чтобы вернул мне сотню, пока я своим новым друзьям не нажаловался! Кодовая тема с сотней была липой для прикрытия. Колсон поймет, должен понять. Если есть хоть какая-то надежда… он догадается, что у Блейка проблемы, и отправит людей на его поиски. Жаль, что сам Блейк в такой ситуации больше ничем себе помочь не мог. *** Вполне логично, что в конце дня, который не принес никакой пользы, а только запутал его еще больше, Блейк ощутил потребность надраться. Не до отключки, но до состояния, когда думать уже не получается, когда все вокруг перестает мельтешить и плавно перетекает из одной формы в другую. После неудачного визита к дому сержанта он решил снять все деньги со своих счетов и распихать их по тайникам. Неясно было, жив он или мертв, звонить Колсону он тоже опасался, его личный мобильник так и лежал на тумбе разряженный. А больше звонить и некому. Однако напиваться и рисковать своим физическим и эмоциональным состоянием было бы глупо, поэтому в первом попавшемся баре за дешевым мотелем подальше от дома Блейк взял две пинты пива. Одну выпил сразу, залпом, ловя на себе одобрительный взгляд сидящего рядом альфы. Это был типичный посетитель подобных заведений — заросший бородой по глаза работяга в поиске собеседника. Избегая участи стать одним из них, Блейк отодвинулся вместе с бокалом в темный угол за стойкой, куда не доставали лампы. Но и там липкий взгляд бородача его ощупывал. Блейк осмотрелся и понял, что бар «Сливовый пирог», напомнивший душный погреб, забит одними альфами, омегами были только двое официантов, которые разносили выпивку. — Впервые в нашем районе, крошка? — прозвучал над головой низкий бас, и Блейк поднял глаза на возникшую за стойкой напротив фигуру. Подавился смешком и отхлебнул горькую пену: — Я тут родился. Просто в этом клоповнике впервые. — Не самый лестный отзыв о нашей деточке. Пухлые губы хозяина бара (как только что выяснилось) обиженно сложились в бантик. Это могло бы смотреться угрожающе в комплекте с квадратным подбородком и мощной шеей, если бы не макияж и не зеленый шелковый платок в вырезе блестящей ковбойской рубахи. Высокий альфа с разворотом плеч шире, чем было у прежнего Блейка, все равно выглядел больше омегой, чем Блейк нынешний. — Без обид, тут правда стремновато, но пиво вкусное, — произнес он, прикладываясь к бокалу, который опустел наполовину, и не сразу замечая, что в задравшемся длинном рукаве футболки мелькает бинт. Зато разрисованный и завитой как барашек хозяин заметил. Забрал у него бокал, долил пива и вручил вместе с миской кукурузных чипсов. — У нас, может, и стремно, но полиция сюда не заглядывает, можно расслабиться по-настоящему. Нет-нет-нет, Чика не предлагает наркотиков, боже упаси, святой Лука видит его грешную душу! Он хочет сказать, что всегда выслушает любого, кто желает облегчить совесть за кружкой крепкого. Чика сам пережил многое и его ничем не удивить. На запястье Блейка легла огромная лапища альфы, который почему-то говорил о себе в третьем лице, вся в кольцах и с накрашенными красным лаком ногтями. Блейк испытал порыв отдернуть руку, потому что раньше такие персонажи вызывали в нем брезгливость и раздражение, но сейчас все рефлексы были смазаны и получилось лишь неловко дернуться. К тому же, альфа в шейном платочке, хлопая ресницами, смотрел так понимающе, что вырываться внезапно перехотелось. Блейк пробубнил: — Не надо мне никаких разговоров по душам. — Только по желанию, только по желанию! — Чика немного отступил и плавно взмахнул руками. Если постараться, можно было уловить запах сдобы с корицей, явно не природный, но чересчур уютный для его образа. — Чика никогда ничего не требует, только подставляет плечо и, если нужно, крепкую упругую попку. Блейк скривился, бородач, греющий уши в шаге от него, осклабился. Чика снова поджал губы и погрозил пальцем: — Эшли, тебе о ней только мечтать, ты уже слишком стар, чтобы тебе давать по собственному желанию, но пока не дошел до состояния, чтобы это делали из жалости. Еще пива, крошка? Невольно усмехнувшись, Блейк кивнул, признавая, что у хозяина «Пирога» был талант забалтывать так, что мысли о проблемах действительно переставали грызть. Так, слегка покусывали, но больше для профилактики, и потому можно было отвлечься хоть ненадолго, слушая болтовню Чики о его последнем ухажере. На час с лишним он забыл о том, что не может найти брата, о своем новом, неудобном, слабом, омежьем теле, о боли от ран, которая вынуждала его глотать обезбол, о том, что он сам, возможно, на самом деле умер или это какой-то сон на грани с реальностью. Вдруг именно это и происходит после смерти? Блейк не был тупицей, но и степень в богословии не получал, чтобы объяснить себе произошедшее. Он раньше вообще верой в бога или переселение душ не отличался, чтобы уметь себя успокоить. Где-то глубоко сидел страх от понимания, что с ним стряслось нечто необъяснимо-дикое и никто не может с этим помочь, но он заталкивал его еще глубже. Паника ему вот уж точно ничем не поможет. В баре не хотелось торчать слишком долго, но и уходить тоже не хотелось. Блейк просидел еще около часа, наблюдая, как работники во главе с хозяином обслуживают клиентов, потягивал оставшееся пиво и вежливо отказывался от повторов. Уже на выходе из бара куривший прямо у входа Чика притормозил его за плечо, сделал затяжку и, выдыхая облачко вишневого сигаретного дыма, сказал: — Ты всегда можешь прийти сюда, Чика поймет и не осудит, Чика сам на многое шел, чтобы выжить и иметь свой кусок сэндвича с арахисовым маслом! И таким же, кто хочет свой кусок и крышу над головой, помогает с большим удовольствием и в молитвах святому Луке. Блейк, не привыкший к сюсюканьям, а еще больше к тому, что над ним нависает кто-то большой и пахнущий весенним утром в кондитерской, поспешно свалил, зная, что последний человек, к кому он обратится за помощью — это тот, с кем он только что познакомился и кого совершенно не знает. К тому же… с особенностями ориентации. Или гендера. Или того и другого, хрен его разбери. И все же после бара стало ненамного… не легче, но как-то похер. Пришло то самое, долгожданное временное безразличие ко всему, если так все идет — пусть идет, главное — разобраться с Микки, с собой он разберется позже. *** Блейк не знал, было ли у всех, кто служил в полиции, чутье, скорее всего было, потому что как иначе дожить до того, чтобы уйти со службы не по состоянию здоровья, а на пенсию? Конечно, если только ты не сидишь в департаменте и не перекладываешь бумажки с места на место. У Блейка имелось что-то вроде внутреннего чувства на дерьмовые вещи. Когда он шел за Микки в прошлый раз, оно тоже было, правда, он не подозревал, насколько плохо все завершится. И вот оно вернулось, стоило приблизиться к дому. У двери горел фонарь, а Блейк не помнил, чтобы включал его. Отец даже не знал, что такой есть, значит, домой вернулся Микки или… Конечно, Блейк понадеялся на первый вариант, но все равно вошел через заднюю дверь, прокрадываясь в гостиную. Лежащий на диване отец, к которому он подошел и тронул за плечо, глаза не открыл, но как обычно заворчал, чтоб его оставили в покое: — Пошли вон, я сказал! Я сейчас встану… — Это я, — сказал Блейк, и отец хоть и продолжил гневно сопеть, но попытку встать и навалять неизвестным прекратил. — Кто был здесь? — Дружки Микки… Или Блейка… Достали, никакого покоя старику, дайте мне уже сдохнуть, тогда я встречусь с Томом, с моим Томом… — Как они выглядели? Те, кто приходил? — давать отцу говорить о папе было опасно, ведь он мог начать плакать и тогда делался еще больше бесполезным. — Дьявол их знает! Я не видел, шатались тут по всему дому! Томми, мой Томми, как ты там без меня? После слов отца дом перестал быть безопасным местом, и кто бы ни наведался сюда в отсутствие Блейка, был опасным чужаком. Отцу ничего не грозило, а вот Блейку и Микки появляться тут было нельзя. Микки и не появлялся. Заперев дверь и затолкав в рюкзак найденные у брата приличные шмотки вместе с немногочисленными личными вещами вроде зубной щетки и пачкой налички, Блейк спустился вниз, по привычке накрыл отца пледом и замер, рассматривая его постаревшее за последние годы лицо. В основном всему был виной алкоголь, но таким способом отец лишь пытался спрятать тоску по папе, потому Блейк с братом ни в чем его не винили. Отец стал слабым человеком, но не переставал быть их семьей. Выбравшись из дома, Блейк дошел до квартала мигрантов грязными дворами и переулками. Постучал в тонкую, едва ли не картонную дверь одной из квартир в длинном коридоре, где не горело ни одной лампы, дождался, когда на стук выползет ее хозяин, и заявил, не давая тому задать вопрос «а какого, собственно, хера»: — Я от Блейка. Тут зелень — половину возьмешь себе, половину будешь тратить на жратву. Продукты приносишь в дом Ривера каждую субботу, завтра тоже принеси. Если старик не откроет — под разбитым цветочным горшком у порога ключ. Закинешь все в холодильник и свалишь. На месяц хватит, потом еще принесу. Если не сделаешь — Блейк вспомнит про лицензию и твою конуру с тако закроют. Ясно? — Да понял я, сделаю, амиго, — фыркнул Гонсалес, один из тех самых знакомых, за которыми перед Блейком числился должок — в свое время Блейк закрыл глаза на то, что в гадюшнике этого латиноса продавали алкоголь без разрешения, и теперь было самое время про это напомнить. Тогда он пожалел семью Гонсалеса, где было шестеро малолетних детей и всем им грозила депортация. На выходе из общего двора, завешенного бельевыми веревками, Блейк сперва подумал про Кардиолога, но сразу мысль отмел — тот в проблемы впутываться не станет, даже за деньги, которых теперь почти не останется, если на дополнительные расходы тот увеличит сумму долга вдвое. Большую часть имевшейся налички Блейк отдал только что, а таскать с собой все, что снял с карт, не рисковал — точно не в этом районе. Дома в тайнике пока целее будут. О прежних приятелях из гетто и думать не стоило: половина сидела, вторая половина торчала. А вот бар «Сливовый пирог» работал до пяти утра — и это очень кстати, потому что времени, чтобы нарушить свои принципы, у Блейка было много.