Все альфы попадают в рай

Взаперти он выдержал ровно два дня, включая тот, когда его привели. Омегам, напротив, явно было не привыкать, те легко находили себе занятия: трещали о моде, альфах и планах на будущее, смотрели сериалы, драили кухню и сортир, готовили по очереди. Блейк готовить не умел, и после того, как покромсал овощи в салат так, что можно было и не резать вовсе, его от очереди освободили. Если бы не бинты, то в нагрузку дали бы сортиры. Салли постоянно висел на телефоне с дальней родней, Джек качал задницу и пресс, вызывая немое одобрение Блейка, который от нечего делать наблюдал, а Кайл, как выяснилось, не просто так сидел в соцсетях — раскручивал дрочеров на денежное вознаграждение за интимные фото. Причем не за свои, а Джека. — Он хочет фотку твоей задницы прямо сейчас, — сказал Кайл, и Джек, пыхтя, приподнялся над полом, касаясь лбом согнутых коленей: — Я потный! — Поэтому и хочет. — Гондон! Джек встал, снял шорты вместе с трусами и нагнулся прямо перед лицом Блейка, который пытался сосредоточиться на чтении статьи на тему о переселении душ. Откровенно тупой и халтурной, но сейчас крупица информации на эту тему могла успокоить его, даже такая. Блейк покосился на омежьи ягодицы и тут же снова уткнулся в выданный планшет. — Наша кормилица! — Кайл любовно, с умилением, с каким гладят маленьких котят, шлепнул по заднице Джека, и сделанное на телефон фото вскоре заняло весь экран компьютера. — Сколько? — спросил из кухни Пепе. — Пятнадцать долларов! — ответил Кайл, и Салли фыркнул: — Она меньше стоит в жизни. — Сучка, — бросил Джек, продолжая пыхтеть на полу. — Твоя вообще тогда бесплатно должна выставляться. — Моя сойдет, если вы решите их шантажировать за любовь к малолеткам. Или новенького возьмите. В школьную рубашку его одеть, ценник взлетит в два раза. Парик вот только надо. Салли то и дело придирчиво осматривал голову Блейка, в отличие от Пепе, не на предмет скорости заживления раны, которая теперь каждый день заклеивалась новым пластырем одновременно со сменой бинтов, а просто, на предмет схожести с яйцом. Блейк уже опасался, что ему дадут кликуху — в новых обществах такие вещи быстро приживаются, зато потом не отмоешься. — У меня были вши, — сказал он флегматично, и Салли отстал. Вообще даже рядом не садился, а Блейк только хмыкал, особенно когда Пепе находил в постели соринку, похожую на маленького жука. Визжали все, кроме Кайла — тот требовал от Джека гладкости в нужных местах (у Блейка, само собой, все это мгновенно вставало перед глазами) и остальным советовал. Эта возня немного отвлекала от всего, что Блейк испытывал внутри. Конечно, Кайл не ограничивался одним дрочером за вечер, поэтому какой-никакой, а заработок у него имелся. Эти деньги тратились на продукты вместе со сбережениями всех омег, к тому же вечером Чика приносил из бара остатки закусок. На третий день пребывания Блейка в его штаб-квартире Чика заявился с колечками кальмара в кляре, подсохшей картошкой-фри и пивом. Перечмокав всех омег, он утащил Блейка в комнату, пока на кухне оживленно суетились с пакетами, и навис над ним в привычной манере: — Ты выглядишь мрачным, крошка, Чика беспокоится. — Как я еще могу выглядеть, нахер? У меня голова раскалывается, и хочется сдохнуть от того, как чешутся швы. Тон вышел не слишком вежливым, но Чика вместо того, чтобы оставить Блейка в покое, вдруг сграбастал его и прижал к себе. Блейк пробовал сопротивляться, утопая лицом в рюшах на широкой груди, из-за чего его притиснули только крепче. — Рыбонька, когда омега проявляет характер, про него говорят: «плохой омега». Когда альфа проявляет характер — «хороший альфа». И только тупой альфа будет проявлять характер, и тупой омега — не проявлять, когда ему указывают, каким он должен быть! — Чего? — Блейк забарахтался, рука Чики легла ему на затылок, полностью накрывая его, и погладила: — У тебя есть характер, крошка. У Чики его не было, ему пришлось долго быть бесхребетным. А ты — другой. Не позволяй альфам указывать тебе! — Да я… — Стисни кулаки и повторяй, что ты сильный и все переживешь! Ты должен жить ради себя и быть счастливым только ради себя! Блейк вынужденно сдался, понимая, что все эти позитивные аффирмации больше нужны самому Чике, чем ему. Альфа гладил его по голове так старательно, что Блейк боялся, будто та оторвется, и отпустил только когда Пепе пришел возмущаться — пора было обедать, пока Джек все не сожрал. Чика сидел недолго — свалил открывать бар, где он торчал круглые сутки, отсыпаясь днем в комнате для работников. И когда ушел, Блейк спросил у Пепе: — Я могу выйти? — Сейчас? — омега глянул на часы и покачал головой. — Через пару часов. В коридоре перестанут шататься. Только напялить надо что-то закрытое. Эй, Джек! — Чего опять! — проорали из душа, и что-то свалилось с полки. У Джека пришлось взять бомбер с капюшоном, в котором Блейк утонул, но стал похож на любого, начиная от подростков и заканчивая торчками, кто бродит ночами в этом районе. Когда Блейк натягивал штаны, Пепе шепнул что-то Джеку, и тот громко ответил: — Вижу. Это как у того, который тоже китаец. — Японец, — автоматом поправил Блейк. Он почему-то был уверен, что «наследство» досталось ему от японца. Жаль, не спорткар. Выпрямился, подпрыгнул, подтягивая штаны, и уставился на омегу не мигая, как любил смотреть на Микки, если находился повод для важного вопроса. А находился он частенько. Пепе смутился еще сильнее, но пояснил: — Татуха. Мы такую уже видели. Тоже на ноге. — У кого? — Блейк напрягся, почти принял охотничью стойку, готовый унюхать след, но Пепе покачал головой. — Мы не знаем. Он у нас был несколько дней, все время то блевал, то ревел, потом его забрали. Чика сказал, что ему долго здесь находиться нельзя, для всех опасно. Только он тебе расскажет. Задавшись целью попозже расспросить Чику об узкоглазом омеге и сделать что-то с татухой, Блейк сначала некоторое время прислушивался к тому, не ходит ли кто снаружи по лестнице и коридору, потом вышел. Путь у него был один. Дома свет в окнах не горел, но когда Блейк подошел к приоткрытому окну кухни, то услышал храп — отец был внутри и спал, видимо, прямо у холодильника. А раз он спал там, значит, Микки так и не пришел. Прислонившись спиной к стене, Блейк так и стоял, слушая то усиливающийся, то затихающий храп, и уговаривал себя не рисковать и не лезть в окно. Отец жив, это главное. Гонсалес, к которому Блейк двинулся после, дверь открыл сразу и оттараторил, что со стариком все в норме, холодильник полный, а муж Гонсалеса еще и запеканку специально для старшего Риверы передал вчера. — Микки не видел? — спросил Блейк. — Эль мано менор, — уточнил Гонсалес, и улыбка, растянувшая его губы вместе с полоской редких усиков, была похабной. Как и у большинства альф, которые знали Микки. — Не, не видел. Старик один дома. Только бухает со вчера… как это по-вашему… опустошенно. — Как и всегда. — Не, ты не понял — приходили парни в голубом. Не знаю, пиздишь ты мне или нет, но для всех Блейк сдох. — Ты уверен? — Блейк подался вперед, и Гонсалес отшатнулся, замечая выражение на его лице и поднимая руки перед собой: — Гуэй, я говорю, что знаю! Может легенда такая, копы и не такое придумают! Я сам удивился! Как я понял, зарезали его. Так… живой он, да? — Когда похороны? Старик сказал? — Завтра в четыре, на нашем кладбище. Блейк развернулся, отошел, затем так же резко крутанулся на пятках и ткнул пальцем в грудь Гонсалеса: — Задание такое же. За стариком следи, приходи каждый день, проверяй, если что случится — вези в клинику. Если что с ним случится… Короче, у тебя тоже семья. Муж, дети, все такое. Ты же не хочешь, чтобы у них были проблемы с миграционным контролем, да? Он ожидал беспрекословного согласия, как это всегда бывало, но Гонсалес вдруг фыркнул, запрокинул голову и расхохотался так, что где-то у соседей проснулась собака. — Детка, ты случайно берега не попутал? Да кто ты такой вообще! Блейка нет, его больше нет, понимаешь? Посмотри на себя, да михо менор тебя пополам сломает! — он склонился над Блейком, и в ноздри ударил резкий запах прелого пота и дешевой травы. — Ты, чингадо падре, угрожаешь? Мне?! А у тебя-то самого давно документы проверяли, чин-чин? Нависнув еще сильнее, Гонсалес изменился в лице: теперь к нему вернулось это похабное выражение, которое Блейк применительно к себе от альф не видел ни разу, тем более так близко. Тем более от такого, как Гонсалес. Через мгновение внутри уже забурлило отвращение пополам с гневом и — страхом. Гонсалес не был похож на старикана со свалки, но нечто общее мерзкое в них имелось. Или, возможно, все альфы теперь казались Блейку как минимум уродами. Кроме, пожалуй, Чики, — тот казался уродом только в сочетании с мейком. Руку будто ошпарило, когда Гонсалес дотронулся до предплечья. Блейк резко вывернулся, отскочил. Еще мгновение, и рану под бинтом пришлось бы снова обрабатывать, если не зашивать. Чертов урод! Блейк выдохнул, встал понадежнее, ощутив под кроссовками твердую землю, и резким взмахом ноги дал Гонсалесу сбоку пинка. Но тот лишь пошатнулся, умудрился схватить за щиколотку, дернул на себя, и Блейк тут же грохнулся прямо на затоптанный газон. — Деньги я отработаю. В память о Блейке. Сам следи за старшим Риверой, — прошипел он, глядя на Блейка сверху. — А как закончатся, хочешь, чтобы я и дальше носил ему наггетсы, зови Блейка. Может, угостим его хлебом мертвых, как думаешь, м, детка? — Он не придет, — выдохнул Блейк, вставая. — Тогда цена другая. — Никаких торгов. Либо ты продолжаешь носить туда еду, либо… — Блейк задрал штанину и показал татуху, — Тэнгфэй накроет своей длинной лапой тебя, твоего муженька с запеканкой и всех шестерых отпрысков. Гонсалес закивал, выпучив глаза. Видимо, эффект железного тона, который Блейк умел включать, сработал. Светить цилинем второй раз подряд было опрометчиво, но в карманах оказалось пусто, как и в голове. Блейк даже не подумал взять с собой банальный нож. Отупение от новости накрыло с опозданием, уже когда Блейк валялся на земле, вдруг отчетливо почувствовав, что находится всего лишь в каких-то метрах от того, чтобы валяться под ней. В одной из темных арок, у баскетбольной площадки с разодранной сеткой по периметру, Блейк остановился, привалился к стене плечом, перевел дыхание. В боку кололо, в ушах шумело и пульсировало, щеки жгло. Слабое тело с трудом переносило такие потрясения, и первой потребностью сейчас было опуститься на корточки и расплакаться. Хотя раньше, само собой, Блейк о подобном даже не думал. Это были не его реакции, в его духе молча стоять, скрипя зубами, терпеть, а потом напиваться и вычеркивать из памяти. — Черт, черт, черт! Он саданул по стене кулаком и тут же заскулил от боли, которая докатилась до плеча. Бедный отец — один с такой новостью. О том, что Микки, возможно, тоже нет в живых, Блейк думать не собирался. А вот жалеть себя хотелось до жути, настолько, что на секунду Блейк даже позавидовал тому телу, которое завтра отправится в последний путь. Но затем посмотрел на бинты, вытер мокрые глаза и двинулся обратно, к омегам. Которые «карабкались» как все. *** Полицейским, погибшим при исполнении, как и пожарным, на похоронах полагался оркестр, который обязан был проводить в последний путь. По традиции обязательно с волынкой, потому что предки-основатели города были выходцы из Ирландии. В участках покрупнее имелись свои оркестры, и в каком-нибудь Мэнтью, севернее от Вайландо, Блейка провожала бы волынка, барабаны и даже, возможно, выстрелы из ружей. Но район был не самый лучший, а участок не самый большой: хоронили без помпезности, тихо, почти как бездомного, потому что те несколько человек, что торчали у могилы, не сильно походили на толпу безутешных родных. Конечно, пришел Колсон, стоял с нечитаемым лицом и каменной челюстью, и Блейк знал этот его пустой взгляд, сообщавший лишь то, что чуть позже, вечером, сержант будет пить. Несколько приятелей-бет из отдела, старик-сосед, который часто сидел с маленьким Микки, пока Блейк был в школе, и… И все. Это было паршиво до возмущения — что же у него была за жизнь, раз на похороны и десятка человек не явилось? С родней, само собой, он не общался. После смерти папы все сами отвалились. Завести друзей с работой в полиции не получилось. Тем более отношения. Микки неизвестно где, поэтому прийти не смог. Отец… Отец пришел позже. В костюме, который надевал на выпускной Микки, в кроссовках на босу ногу и со спутанными волосами, которые уже давно пора было стричь. Ему помогли встать прямо, — на ногах почти не держался — и он, пошатываясь, слушал речь священника. — Нет, не вздумай, — тихо сказал Блейк, когда тот попытался дернуться в сторону ямы, возле которой стоял гроб. — Блейки, сынок! — закричал отец, вырвался из рук одного из бет и кинулся обнимать гроб. — Забери меня с собой! Я хочу к Тому, где мой милый Томми! Это было грустно, жалко и душераздирающе — как его, теряющего кроссовки, оттаскивали от гроба и как священник пытался после вернуть себе псалтырь. Отец в книгу впился клещами, утверждая, что сам хочет зачитать последние строки псалма, и обратно к священнику она возвратилась сильно потрепанной. Колсон потом обнимал его за плечи и бормотал что-то, оставшуюся часть с прощальной речью прочих собравшихся сократили и гроб опускали в спешке. Наверное, боялись, что старик бросится туда же. Колсон отца и увел, когда все разошлись, и в целом церемония прошла скомканно, смазанно… и никак. Точно ради жеста. Наблюдавший за всем из-за дерева неподалеку Блейк не скоро, но отважился приблизиться к свежей могиле с низеньким серым надгробием. Инициалы и две даты, больше ничего от него не осталось. Он даже тела своего не увидел, а оно лежало теперь тут, под ногами, и поверить в это казалось таким же трудным, как в открытый контакт с пришельцами. Может, стало бы легче, если бы шел дождь, было бы холодно и промозгло, хотя бы немного траурно. Но скорби во всем не находилось ни на кроху: солнце, зеленая трава, радостные птицы, и даже отец, единственный, кто мог скорбеть сильнее прочих, больше вспоминал папу, чем его. Конечно, он еще не понял, что Блейка нет, а Микки, похоже, и не знает, но Блейку в тот момент так хотелось быть необходимым и незаменимым. Только все это глупость — Колсон выпьет, помянет, забудет, отцу выплатят компенсацию, которую он тоже пропьет и смирится, беты из участка повздыхают, как и чертов сосед, а потом все продолжат жить свои жизни. Ходить на работу, в супермаркеты, забирать детей из школы. И только тело Блейка будет всегда лежать под камнем, и единственные изменения в нем будут касаться степени разложения мягких тканей, пока не останутся одни кости. К тому времени уже и отца не будет, которого, кстати, похоронят в другом секторе, в семейном захоронении. Это Блейку «повезло» торчать среди тех, кто носил значок. До темноты он сидел у могилы — пахло землей и травой, он пялился на цифры, пока те не стали расплываться перед глазами. Потом с трудом поднялся и двинулся к выходу. — Давай быстрее, — произнес Пепе, открывая дверь после стука и быстро запирая ее за Блейком. — Как все прошло? — Жить будет, — произнес Блейк, скидывая бомбер и засовывая ноги в тапки. Ради того, чтобы свалить днем, ему пришлось соврать, что дядя попал в больницу. Хорошо, что никто особо не расспрашивал, что там и как, потому Блейк дотащился до кровати и упал на нее, утыкаясь носом в подушку. Состояние было такое, точно из него высосали все силы. — Ой, ну давайте поплачем еще все вместе, — цокнул Джек, который лежал тут же, и Пепе снова шикнул. — Главное, дядька-то цел? Руки-ноги-жопа есть? — Есть, — пробубнил Блейк. — И все. Остальное можно купить, найти, заслужить. — Насосать, — фыркнул Салли, обмахиваясь только что накрашенными ногтями. — Насосать, — кивнул Джек. — Хотя я не уверен, что меня теперь не затошнит, если кто-то передо мной вывалит немытый хер. — А мытый? — поинтересовался Пепе откуда-то из коридора. — Тогда подумаю. Не, мальчики, вы как хотите, а я на трассу не собираюсь, даже если умирать буду с голоду. Если и продавать себя, то за нормальные деньги, нормальным альфам. В содержанцы пойду. Или в секретари. — Это ж одно и то же, — заметил Кайл, и Джек рассмеялся, громко и с похрюкиванием, что Блейк от него уж точно не ожидал. Потом завозился, сдвигаясь, и на кровать плюхнулся молчаливый и компактный Деймон. Блейк, несмотря на свое отупение, даже смог испытать эмоцию, — и это было удивление, — когда на него сверху уселись. — Не ерзай, — сказал Джек. — У Деймона волшебные руки. Он как кошка — лезет на то, что болит. У Блейка болела душа, но и плечи, на которые опустились руки Деймона, тоже были не против такого внимания. И вскоре он уже не думал ни о чем другом, кроме того, что его бедра зажаты коленями омеги, который прижимается гибким и горячим телом. Блейк усмехнулся про себя — он безнадежен. Только что торчал на собственных похоронах, все еще не знает, где его брат и что с ним, а теперь валяется бревном и опасается, что у него встанет. Это так тупо, что смешно. — Кто будет мороженое? — прозвучало из кухни, и все хором ответили: — Я! Тяжесть сверху пропала, Блейк выдохнул — сдержался. Почему-то ему казалось, что в подобных местах омеги только и занимаются, что грызутся друг с другом, поэтому видеть проявления заботы ему было странно. После того, как видел, какими могут быть омеги в таком же положении — вдвойне странно. Но то ли он изначально был не прав, то ли ему повезло, но сейчас это место оставалось единственным, где он чувствовал себя живым человеком. Потому что там, снаружи, он пока места себе не нашел.