Все альфы попадают в рай

Заплаканный, с потеками туши и оттого черными кругами под глазами Чика — зрелище не для людей со слабой психикой. Чика с щетиной на лице при этом — тем более, но его можно понять, ведь он даже и не подумал о том, чтобы позаботиться о себе, пока ждал новостей о Габриэле. Увидев это зрелище, Блейк отупело порадовался, что ему самому больше не нужно брить хотя бы лицо, чего не скажешь теперь о волосах на ногах и прочих частях тела. Какой-то закон сохранения волос в природе, в самом деле. — Святой Господь! — только и воскликнул Чика, открывая дверь и впуская его. — Что?.. — Мы нашли его, — сказал Блейк. — Перед тем, как попали в переделку. Но он жив и в надежном месте, где его не найдут. Потом расскажу. А сейчас — спать. Происходило то же, что и обычно после таких ситуаций: организм слал всех на хер, отключаясь на ходу, и если сюда Блейк как-то еще добрался на морально-волевых, то как только за ним закрылась дверь, исчезли последние силы. Он дошел до кровати, прямо в грязных кроссовках, и завалился на нее, не обращая внимания на вопль Пепе. И, перед тем, как уснуть, успел понять, что обувь с него стаскивают, называя свиньей. Людям, которые спят очень долго, обычно не снится ничего, либо они просто ничего не помнят, проснувшись. Блейк помнил свой кошмар, он это, похоже, не забудет до конца жизни — сморщенные костлявые руки на своих лодыжках, онемение конечностей, тошноту и запах крови, мочи и разлагающегося мусора. Озноб, животный страх и желание жить, как никогда прежде, а еще раньше — обжигающий удар в шею и крик Микки. Брат тоже раньше так не кричал, ни разу. Даже когда горевали по папе. И Блейк булькал, захлебываясь, сердце стучало как бешеное, не зная, что делает только хуже, с еще большей скоростью выгоняя кровь из тела. Это был ад, в который он снова и снова падал, в черноту, где не было ничего, кроме боли и ужаса. — Все, все, — сказал кто-то, и под щекой стало тепло и мягко. — Все хорошо. Не плачь, тут только мы. Блейк что-то пробормотал, прополз дальше, к теплу, уткнулся носом в голую кожу, которая едва заметно пахла ванилью. Стандартный омежий запах, но теперь он не чувствовал других омег. Это был Пепе, который, скорее всего, до этого опять замешивал тесто на кексы. С закрытыми глазами, лежа головой на его коленях, Блейк не специально подслушивал, что о нем говорят. Он действительно никак не мог заставить себя полностью очнуться, болтаясь между дремотой и бодрствованием. — Это какая-то машина, а не омега, — сказал Кайл, сопровождая свои слова щелканьем клавиатуры. — Вы где-нибудь видели таких? Тем более тех, что были шлюхами? — Может, он не шлюха, — возразил Салли, понизив голос до шепота. — Мы же не знаем всей правды. Что если он работал на китайцев, а те его кинули? Он теперь им мстит. А сам — киллер с посттравматическим синдромом. — Кто-то насмотрелся триллеров про мафию, — заметил Джек. — Не обязательно быть киллером, чтобы иметь железные яйца. Просто у него они есть. — Тогда как он оказался в шлюхах у узкоглазых? Туда не попадают случайно, — сказал Пепе, и его ладонь замерла на плече Блейка. — Не знаю, что там у него случилось, но он явно не такой, как мы все. С ним что-то сделали. Он даже не знает, как считать дни овуляции, представляете? Это странно. Мальчики, которым нельзя залетать от клиентов, в этом профи. Помните, Чике рассказывали, что там цена выше, если без резинки и внутрь? Джек издал звук, как будто его тошнит: — Не напоминай! Ненавижу таких ублюдков. Блейк пошевелился, голоса стихли. Полежав еще несколько минут, он перевернулся на спину и открыл глаза. Пепе откинулся назад на подушки: — Смотрите, солнышко проснулось! Ты знаешь, сколько сейчас? — Часа три? — Пять вечера. Знатно же тебя умотали, раз ты так задрых. — Знатно, — согласился Блейк, садясь и морщась от того, что болело все тело. Голова, желудок и ободранные ладони особенно. — Есть чего пожрать? Пепе фыркнул, слез с кровати и сообщил, что тушеные овощи с мясом, рис с грибами и тонна салата из кукурузы и фасоли к его услугам. Блейк вытащил из холодильника все озвученное и набросился на еду, глотая, толком не прожевав. Столпившиеся у дверей омеги смотрели, как он заглатывает всю пачку нарезки с салями, следом запихивает в себя половину кекса, запивает молоком, колой, а после принимается за рис, поливая его кетчупом. Первым не выдержал Джек, зажав рот и сказав, что это слишком жестко, потом разошлись другие, и Блейк остался наедине с Пепе. Омега смотрел на него, подняв брови: — Не подавись, никуда жратва не денется. — Чика ушел? — спросил Блейк не слишком внятно. — А, ну да, уже вечер. — Так у вас получилось спасти того парня? Габриэля? Чика слопал все наши успокоительные, пока тебя не было. Заедая тушеное мясо очередным кексом и уже не удивляясь, куда в этом организме уходят калории, Блейк в общих чертах обрисовал вчерашний день, и Пепе тоже успокоился. Не рассказал лишь про кладбище и Рута — это стало чем-то вроде его личного маленького секрета, который знали только он и Эрнандес. Отчасти было немного стремно, как будто это недопустимая связь, ведь Эрнандес теперь ему как бро, а с бро не целуются. Трепет в животе Блейк списал на голодный желудок, затуманенность в мозгах — на усталость, и относиться к этому стало проще. В конце концов, не трахались же они. Блейк быстро принял душ, переоделся и предупредил, что идет навестить того самого спасенного омегу. — Чика опять будет истерить, — вздохнул Пепе, провожая его к двери. Блейк накинул капюшон и юркнул в коридор, сутулясь и огибая двух курящих латиносов в грязных растянутых майках. Он не мог не заметить и не порадоваться, что с каждым разом ему все больше удается, если нужно, быть незаметным. Все же в прежнем теле это не всегда получалось удачно. Жаль только, что в этом, новом, не было сюрпризов в виде знания азиатских боевых искусств. В Церкви Святого Луки шла вечерняя служба. Блейк не мог попасть к Габриэлю, минуя святого отца, поэтому вынужден был зайти и занять место на последнем ряду. Несколько первых заполнили прихожане, в основном омеги в возрасте и с детьми. Отец Бернард проводил его взглядом, явно узнав, и продолжил проповедь: — Бог дал человеку все условия, чтобы человек смог исполнять Закон Божий. Однако грешный человек часто нарушает заповеди из-за своего нежелания их выполнять. Грехи в своей жизни допускает любой из нас. Каждый человек в чем-либо грешен. Нет праведного ни одного, как говорится в послании. Но грех, который человек совершил неосознанно, нечаянно, не желая его, можно искупить и замолить. И прегрешения человека могут быть прощены Богом. Для этого достаточно искренне покаяться в содеянном и никогда не совершать подобного поступка. Блейк хмыкнул — уж он-то всегда грешил осознанно. Видимо, пошел в отца. Как он там сейчас, кстати? Нужно будет найти возможность узнать или проведать его, но сразу после того, как решится вопрос с Габриэлем. После проповеди отец Бернард еще долго разговаривал с омегами, пока их дети не начали лезть в вазы с цветами. Церковь медленно опустела, и тогда Блейк снял капюшон и подошел к священнику. — Врач был недавно, — сказал бета, поправляя зажженную лампадку. — Рекомендован полный покой, мне кажется, будет лучше, если ваш друг останется у нас на некоторое время. Я так понимаю, что у вас все равно нет иного выбора. — Я рад вашему предложению, святой отец, и с удовольствием им воспользуюсь. Но мне нужно с ним поговорить. — Вы осознаете, что сейчас любое неосторожное слово может навредить ему? — А если от его слова, от того, что он может знать, зависит жизнь другого человека? Что тогда? Отец Бернард провел по ножке подсвечника длинными бледными пальцами, сурово глянул, наверное, надеясь, что Блейк стушуется. Но этого не произошло, и бета вынужденно кивнул, соглашаясь: — Хорошо. Но не больше пятнадцати минут. Я оставлю вас наедине. Габриэля разместили в кабинете со всем удобством: он сидел, опираясь на подушки, укрытый пледом, вымытый и причесанный, как отреставрированная дорогая игрушка. Милый, как статуэтка щенка из фарфора, такой же бледный, и, судя по глазам и опухшему носу, проревевший несколько часов подряд. Как только Блейк вошел, он радостно улыбнулся, хоть и через усилие, и снова затарахтел на своем. — Подожди, я ничего не понимаю, — сказал Блейк, садясь рядом на стул. — Я… в общем, у меня была травма головы. И теперь я ничего не помню о том, что со мной было и кто я. Он хорошо научился следовать придуманной легенде, а сейчас ему даже не нужно было напрягаться, потому что технически он говорил правду. Может, он действительно был еле живой и так сильно приложился о ту лампу, которой его долбанул старик на свалке, что теперь возомнил себя каким-то Блейком? — Боже! — Габриэль прижал руки к груди. — Даже родной язык? Как это возможно? Бедный Изуми, как же тебе досталось! — Поэтому я и хочу узнать у тебя все, что ты помнишь обо мне. Абсолютно все. Кто я и что со мной случилось. — Это все так странно, — Габриэль охнул, двинувшись. — Я бы не поверил, если бы не встретил тебя сейчас. Ты сильно изменился. Ты… как будто другой человек. Голос, движения, взгляд. Когда мы познакомились… Совсем-совсем ничего не помнишь? — Блейк помотал головой, и тот продолжил: — Я знаю не так много, нам запрещалось общаться между собой. Только что тебя зовут Изуми, тебе девятнадцать лет, ты из Окабэ и тебе так же, как и всем нам, предложили хорошо заработать за границей в модельном агентстве, но привезли сюда и забрали паспорт. Я успел… поработать. Больше года, наверное. А ты совсем немного. Даже на первую течку не попал, тебе повезло вдвойне. — Течку? Блейк напрягся. Он вообще и думать забыл, что у него, технически, теперь должны быть течки. Пепе что-то спрашивал однажды, но в тот раз Блейк отделался отговоркой и отложил эту мысль в отдел «важное, но не срочное» в своей голове. — Это же одна из основных услуг, — Габриэль хлопал густыми темными ресницами невинно, точно рассказывал о распродаже пляжной обуви. — Мы не принимали подавители, потому что… — он шмыгнул красным носом, — сам знаешь, как это, когда она приходит. Я так и залетел первый раз, когда меня только привезли. Пришлось выпить таблетку, когда нас потом проверяли. Я... сопротивлялся, но пришлось. Хотя кто отец, я не узнал бы все равно. Их четверо было. А потом… Изуми? — Все окей, продолжай, — Блейк с трудом выпрямил пальцы, сжавшиеся в кулаки. — А потом я познакомился с Раулем. И залетел второй раз. Ты же помнишь… Ах, да, — Габриэль вздохнул. — Он тоже влюбился в меня и каждый вечер приходил, оплачивал всю ночь, чтобы меня не снимали другие. Рауль хорошо зарабатывает, у него свой бизнес. Вот тогда у нас появился шанс бежать. Рауль не мог сам, это было опасно, но он подкупил одного из работников службы, которая приезжала каждые три дня и забирала грязное белье в химчистку. У нас все было готово. Но в последний момент работник сказал, что вывезет в контейнере с вещами только одного. Я плакал, говорил, что никуда не пойду один, времени решать было мало, мы заперлись в подсобке, тот человек злился, сказал — выбирайте, либо идет один, либо никто. А потом кто-то начал ломиться в дверь. Тогда-то ты меня убедил, что должен уйти я, что ты отвлечешь китайцев, что у тебя есть запасной план. Блейк знал этот план — вскрыть вены, чем не выход? Только в другую сторону. Но вслух сказал: — И как видишь, он сработал. Я же тут. — Изуми! — Габриэль потянулся к нему, и пришлось сесть еще ближе, чтобы позволить ему обнять себя. — Я так переживал! Я хотел искать тебя, но Рауль… Это ужас какой-то, как я только это пережил… Я хотел найти работу там, в Канракугаи… красном квартале с барами. Мы больше не можем видеться с Раулем. На него надавили, я для него тоже теперь опасен. Если у него… — Он тебя кинул. Габриэль округлил глаза и почти выкрикнул, словно услышал что-то жуткое: — Нет, ему угрожали! Сам бы он никогда!.. — Хорошо. Я понял. Блейк прижал его к себе, слабого и дрожащего, и некоторое время омега молчал, глотая слезы, потом собрался с силами и отстранился, вытирая щеки: — В общем, Рауль больше ничем не может помочь. Жаль, что у меня ничего не осталось от него не память, потому что ребенка тоже теперь не будет. Врач сказал, что шансов не было. После вчера. — Чёрт, — Блейку захотелось заорать. Взять за грудки первого попавшегося человека и просто орать на него, пока не полегчает. — Мне так жаль. Габриэль, мне правда жаль, если бы мы знали, что все так произойдет… — Ничего. Ты теперь даже настоящего имени моего не помнишь, — он слабо улыбнулся, но в глазах Блейк увидел то самое, невыраженное. — Мне тоже жаль. Но значит, нашему ребенку не суждено было родиться. Возможно, так лучше. Главное, что твой альфа с тобой и ваш ребенок появится на свет. Ты, пожалуйста, береги себя. — О чем ты? — Блейк подумал, что у него галлюцинации, какой еще, к дьяволу, ребенок? — Ты же не сделал аборт? О, Изуми, неужели ты… Габриэль смотрел своими заплаканными глазами, слипшиеся ресницы забавно дрожали, как у олененка из мультиков, а Блейк чувствовал, как в животе скручивается комок страха — как когда делаешь нечто, чего нельзя исправить. — От кого? — только спросил он. — Я не знаю, я не видел его. Ты говорил, что у вас было всего один раз, в тот самый, когда тебя перевозили. Кто-то из тех, кто перевозил. Ты говорил, что он единственный альфа, который к тебе отнесся как человеку, и ты решил сохранить хоть одно хорошее воспоминание перед тем, как тебя бы отправили на работу. Ты надеялся найти его и сбежать. Я думал, это тот смуглый, с кем ты был вчера, разве нет? Габриэль щебетал и щебетал без умолку, как птичка, но его слова пролетали мимо ушей, Блейк не был способен их удержать в мозгу. Как нельзя кстати отец Бернард напомнил своим появлением, что время ограничено, Блейк попрощался, сказал, что придет в другой день, и вышел. *** В ближайшей аптеке он, запинаясь и краснея, попросил тест на беременность, а когда вытряхивал деньги из кармана, омега в белом халате поинтересовался, давать ли еще баночку для анализов. — А надо? — спросил Блейк, продолжая краснеть, как малолетка, покупающая презервативы, хотя беременность — не единственная новость, которой он страшился. Догадка уже просыпалась в голове, подтачивая самообладание. Это никогда не снилось ему в кошмарах, а сидело тихо, ждало своего часа. Он запихивал это воспоминание как можно дальше, чтобы даже не касаться его в мыслях, он отгораживался как мог, занимался самообманом, когда ловил где-нибудь свое новое отражение. Но так и не смог убежать от самого себя. — Вы можете использовать свою посуду, как вам удобнее, — пожал плечами омега. — Давайте банку. Завалившись в туалет на заправке, Блейк зубами открывал упаковку теста, пока расстегивал штаны. Зачем нужна банка, он прочел на инструкции к нему. Половину необходимой жидкости он растратил, потому что рука дрогнула и он пролил содержимое на кафель. Сунул тест, вытер пролитое бумагой, а после сел на корточки, прижавшись спиной к стене. Считал секунды с ударами пульса. Положенное время давно кончилось, а он все никак не мог решиться узнать результаты. Убеждал себя, что Габриэль ошибся. Напутал. Да и сам Изуми-Джеремель мог соврать, или ошибиться, или… Или все-таки две полоски. Блейк медленно закрыл глаза и вернул тест обратно в банку. Слезы покатились сами собой, руки затряслись сильнее, под веками замельтешило. Это не может быть простым совпадением — если и есть какой-то великий замысел, то вывод один: Блейк не случайно оказался в теле именно этого омеги. — Эй, скоро там? — стукнули в дверь, он вскинул голову и рявкнул: — Вали нахуй отсюда! Занято! — Хамло, — цокнули с той стороны, и стало тихо. Блейк обхватил голову руками, сильно стиснул ее, потому что вдруг захотелось услышать, как она трещит. А потом вжался лицом в колени и зарычал — от злости и бессилия перед тем, кто решил однажды, что у него слишком размеренная и скучная жизнь.