Все альфы попадают в рай

В тот раз ему снился Микки — Блейк это почему-то очень хорошо запомнил. У Микки было заплаканное лицо, словно ему снова шестнадцать, и он без конца повторял: «Почему папа не сказал нам, что болен? Почему он не сказал?» Но потом он говорил уже тише, все менее разборчиво и совсем другое, отчего Блейк хотел проснуться и прекратить, но никак не мог. Пожалуйста, не надо больно. Пожалуйста, не надо больно. Блейк бежал от этих едва различимых слов и звуков, все глубже погружаясь в сон, похожий скорее на лихорадку. И, когда его резко пихнули в бок, даже не разозлился — увидев осунувшееся, но почему-то румяное лицо Бай Чи, он поначалу даже был благодарен ему за резкое пробуждение. — Что? — Блейк сел на кровати и потер глаза. Сонная пелена все еще туманила разум. — Иди, двадцать семь. Твой звездный час. Я оставил тебе кое-какой перекус, сам пожрешь, потом покормишь нашего друга. Месье привезет нам нормальной еды из «Рая», может, даже тепленькой! Бай Чи спихнул его с матраса, под его грузным телом заскрипели пружины. Зевая уже с прикрытыми веками, он добавил: — Гостя не слушай, а то размякнешь и пожалеешь его. Я ему уже кое-какие вещи пояснил. Нам он нужен максимально готовым к беседе. Блейк и так его уже жалел. Он вышел, прикрыв за собой дверь, и заглянул в соседнюю комнату: омега, одетый в какую-то пижаму, лежал на боку, поджав колени к груди, одна рука была вытянута, потому что запястье сковывали наручники, второй браслет которых крепился к металлическому изголовью кровати. В нос ударил неприятный запах — мочи из ведра, смешанной то ли с рвотой, то ли с чем-то терпким. К ночи дневная духота спала и на ее место пришла прохлада, но в дом, где все окна были закрыты, все равно не проникало совсем никакого сквозняка. Он направился к окну, чтобы проветрить, и заметил, что при приближении омега, который казался спящим, вдруг дернулся, стараясь отодвинуться подальше, забиться в самый угол. И еще он мелко дрожал. Из-за маски поначалу невозможно было определить, в сознании он или нет, но его движения сказали Блейку даже больше. И скомканное полотенце, валявшееся в углу возле ведра, подтвердило самые худшие опасения. Блейк чуть ли не бегом вернулся к китайцу. — Что ты с ним сделал, черт возьми?! Тот, проморгавшись, скривился и выругался, грозясь прибить Блейка на месте, если он еще раз позволит себе его потревожить. Но это только еще больше разозлило, особенно когда Блейк услышал ответ. — Я немного развлекся, скука же смертная. — Что?! Ты сказал, что мы не трогаем пленника! Блейк не верил своим ушам. К горлу подступил ком, ярость рвалась наружу. Сколько бы он ни уговаривал себя, теперь он соучастник. Он, проведший большую часть жизни в гетто среди неблагонадежных людей, из которых половина уже закончили жизнь на игле или на зоне, и то не знал подобной грязи. Схватив китайца за грудки, Блейк дернул его на себя. — Мы охранники, а не садисты! И пусть это товар, как ты говоришь, но он человек! Живой. Неужели нельзя относиться к нему нормально? Разве у тебя нет братьев-омег, нет папы, жениха, да даже дружка, которого ты вспоминаешь каждый раз, когда смотришь на того омегу?! — Бро, — Бай Чи, остервенело отпихнув его руки, сплюнул прямо на пол и улегся обратно. Словно ему устроил истерику какой-то подросток в пубертате. Его тон стал усталым и снисходительным. — Ни о ком я не вспоминаю. Мы с тобой — участники пищевой цепи. Господин и его внук наверху, дальше Месье, менеджеры. Мы рядом. А этот… снизу. Так будет написано у него на лодыжке. Такова его судьба. Не завидуй, бро. Ты тоже можешь, если хочешь. Главное не в задницу, это привилегия господина, но ведь у него еще и рот есть и снаружи можно как следует потереться. Попа у него зачетная. И пахнет так нежно, словно Хубэй по весне, еще разок помыть, и будет конфетка. Кажется, у него скоро течка. Если начнется, в шкафу на кухне есть подавители. Хотя они тебе вряд ли пригодятся. — О чем это ты? — Ну, — Бай Чи сощурил на него и без того узкий глаз, — ты ж омегами, похоже, совсем не интересуешься. Не осуждаю, если что, каждому свое. Был у меня один бета… — Заткнись! Прозвучало это грубо по отношению к старшему, но Блейк рассчитывал, что китаец спишет все на стресс или вообще не придаст значения. Но тот все-таки нахмурился и покраснел, собираясь наорать, поэтому Блейк, чтобы не провоцировать его еще сильнее, скрепя сердце попытался забрать свои слова назад. Вышло жалко. Если бы его сейчас видел сержант Колсон, точно бы застебал потом на планерке. — Извини, восемьдесят семь. Он даже голову склонил, как делали только самые бесправные фонари в клане. Бай Чи лениво кивнул, и потому Блейк позволил себе сказать: — Но ты не ответил. Его теперь тоже трясло, как того омегу. Бай Чи вздохнул: — Да что ж ты никак не затыкаешься! Ничего страшного не случится, двадцать семь. Приедет Месье и поговорит с этим омегой, как и с кучей омег и до него, и после. Даже лучше, что я поразвлекся с ним. Хорошее обращение теперь он должен будет заслуживать. Он это поймет. Надеюсь, ты это тоже понимаешь. А теперь отвали, или я успокою тебя свинцом в башку. *** Во всем доме стояло безмолвие, только настенные часы на кухне противно тикали, отмеряя оставшееся время до приезда «Месье», которого ждали к утру. Бай Чи уже дрых, закрытая дверь немного приглушала его храп, а Блейк боролся с соблазном придушить его во сне и забрать оружие, ключи от тачки и наручников. Но уже возле самой двери замер — храп прекратился. Половицы скрипели слишком громко для такого тихого места, где за окном на мили вокруг только сверчки и ночная мошкара. — Свали, двадцать семь! — пробубнил из-за двери китаец, и Блейку ничего не оставалось, кроме как развернуться. Вот же чуткий мудак. На кухне Блейк сжевал холодные сэндвичи почти всухомятку, потом залил в себя порцию горячего крепкого кофе, который на вкус был той еще ссаниной. Но выбирать не из чего — продуктов в этом доме хранилось по минимуму, как и всего остального. Видимо, чтобы никому из случайных бродяг не пришло в голову поселиться тут. Подразумевалось, что Блейк будет выполнять те же функции на обратном пути, а это значило, что либо его ждет бессонный день за рулем, полный горького кофе и изжоги, либо ему все-таки дадут поспать, пока кто-то другой будет работать с омегой. Хотя как Блейк смог бы заснуть в такой момент, он понятия не имел. Омега лежал все в той же позе. Из-за повязки на включенный свет ему было плевать, но при приближении Блейка он поднял голову, словно старался разглядеть его. — Я принес еду, — сказал Блейк тихо и как можно более дружелюбно. — И одеяло. Извини, оно пахнет пылью. Я сейчас тебя накрою. Не бойся. Блейк протянул ему сэндвич с салфеткой и медленно и осторожно вложил в руку. Тот какое-то время подержал предложенное, но вдруг его рот скривился, и еда полетела в стену. Блейк ожидал чего-то подобного: кричать бесполезно, как ему уже объяснил напарник, вырваться и воевать с альфами очевидно сильнее него — тоже, поэтому этот омега выбрал тактику отказа от всего. Забастовка, прямо как у Микки в его переходные годы. — Послушай, — Блейк вздохнул. — Я не знаю, что мой напарник сделал с тобой, но ты должен поесть. Утром сюда приедет старший. Я его еще не видел, но судя по всему, ничего хорошего от него ждать не стоит. Тебе понадобятся силы. Омега слушал Блейка, чуть склонив голову набок, как делают животные. Но его поджатые губы означали, что словам он не верит. — Ты меня понимаешь? Омега неуверенно кивнул, и Блейк повторил свои слова в два раза медленнее и четче. Потом добавил, что он ничего делать не собирается и будет здесь на случай, если омеге понадобится вода или в туалет. — Я не могу освободить тебя, — сказал Блейк тихо, хотя внутри его рвало на куски. — Прямо сейчас не могу. Но ты должен быть сильным. Понимаешь? Ты должен постараться делать все, как они говорят, чтобы выжить. У тебя будет комната, еда, одежда и доктор. Это временно, потому что потом я собираюсь… — он вдруг осекся, даже задержал дыхание. Он же не один тут, черт возьми! И Бай Чи со своим чутким сном буквально в десятке шагов! И у этого омеги может быть серьезно повреждена психика, а он уже практически раскрыл себя… Блейк потер лоб и тяжело выдохнул. Мозги и правда отказывались все это осознавать. — Он говорил, чтобы я целовал его данкон. Он говорил, это проверка. Ты тоже хочешь поцелуй? — Я… я не хочу поцелуй, — ошарашенно пробормотал Блейк. Его пальцы впились в сложенное одеяло, словно то могло убежать от проблем, а сам он не мог — и это одеяло вынуждено точно так же выполнять свою миссию, как и Блейк. Голос у омеги был тихий и будто сломанный, возможно, из-за слабости, но Блейк помнил такой голос у тех, кто плакал много часов подряд или болел. Или кричал. Может, омега пытался кричать, пока ждал их на «перевалочном пункте»? Может, кричал, пока его перевозили? — Как тебя зовут? Как тебя взяли? Тот захныкал и покачал головой: — Н-нет, нельзя! Он говорил, это проверка. — Проверка? — Я хороший или я плохой. — Ясно, — Блейк снова вздохнул. Ситуация осложнялась, но кто сказал, что будет легко? Омега говорил с сильным акцентом и явно плохо понимал некоторые слова или плохо соображал. Что, в общем-то, совсем не удивительно. Блейк решил дать ему время привыкнуть к себе — возможно, тогда получилось бы вытянуть хотя бы крупицы информации для опергруппы. Он накрыл омегу и сам сел недалеко кровати на потертый деревянный стул. Не знал, с чего начать и что вообще стоит рассказывать незнакомцу, но слова начались как-то сами собой. Блейк старался говорить мягко, медленно и простыми фразами и наблюдал за пленником, который понемногу переставал трястись и даже заерзал под одеялом, пытаясь принять удобную позу. Блейк лишь жалел, что это то малое, чем он может облегчить страдания бедняги. Он рассказывал о своем детстве и брате, изменив его имя на Рики и сделав кузеном, но о самих приключениях и своей жизни не врал. Сначала истории были легкие и безобидные — в детстве всегда так, плохое запоминается слабо, а моменты счастья, такие, как Рождество и тот день рождения, когда им подарили собаку и никто долго не мог придумать имя, пока папа не назвал его Малыш, запоминаются навсегда. Малыш вымахал размером с лошадь, Блейку приходилось стричь ему когти, чтобы он не царапал полы, потому что по асфальту выгуливали его не так уж часто — попробуй удержи этого лося на поводке! Когда Блейк рассказывал это, на лице омеги заиграла улыбка. Наверняка тоже вспоминал что-то свое. Детские воспоминания бывают очень похожи даже у людей из разных частей света. Потом Блейк рассказал про папу и то, как они слишком поздно узнали, что у него та стадия, которую уже не вылечить. — Он знал, что если мы начнем таскаться по больницам, это высосет все силы и деньги из семьи, и я не смогу дальше оплачивать образование, а Ми… то есть Рики будет переживать и его средний балл сползет настолько, что ни один колледж его не примет. Папа все от нас скрыл. Сидел на обезболивающих, которые тайно покупал у одного барыги без рецепта. Считал, что мы заслуживаем достойную жизнь. Пришлось немного помолчать — о папе до сих пор говорилось с трудом. Показалось, что омега уснул, но вскоре Блейк расслышал очень слабые всхлипы, поначалу приняв их за сбившееся дыхание. — Эй-эй, ты чего? — Я больше их не увижу, — прошептал омега. — Ты можешь сходить к папе на… как это? Его землю, а я не смогу больше видеть своего даже когда он будет под землей. — Так, — Блейк подвинул стул ближе и склонился к нему. — Послушай. Ты справишься. Ты сможешь. Давай, повтори: «Я смогу». — Я не смогу… — Сможешь, — с нажимом сказал Блейк. Это оказалось невероятно трудно — как убеждать Микки идти в школу, из-за которой в тот день он не успел попрощаться. Блейк тогда, как и в несколько предыдущих дней, чуть сам не заработал нервный срыв, убеждая брата, что в будущем папа хотел бы видеть его в колледже, а не за кассой на заправке. И потом, когда все случилось, Микки не успел вернуться вовремя и с порога набросился на Блейка с кулаками, понимал, что это не его вина, никто не виноват в таком или виноваты все — в том, что много лет ничего не замечали. Но также Блейк понимал, что если каждый раз грызть себя изнутри, то однажды можно тоже оказаться в могиле, еще будучи живым. И он сделал то, чего никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был делать ни как коп, ни как человек, у которого нет власти над ситуацией. Он сказал этому омеге, что все будет хорошо и что он его обязательно вытащит. *** К утру заметно похолодало — хорошо, что одеяло все-таки нашлось в этой дыре. Блейк сидел, обхватив себя руками за плечи, и глядел на то, как спал этот омега — беспокойным, дерганым сном собаки, которой снится преследование. Когда начал стонать и хныкать, пришлось тронуть его за плечо. — Я не хочу, — сказал омега сквозь сон, и Блейк уже готов был снова повторить, что ничего делать не собирается, как тот добавил: — Не хочу просыпаться. Сейчас Блейк был все еще похитителем, хотя старался стать другом, уверенности в том, что омега не спровоцирует форс-мажорную ситуацию, у него не было. Как только все кончится, он найдет его в «Раю». Хотя, судя по словам Бай Чи, на две первых недели — или больше, если «товар тяжело поддается дрессировке» — к нему будут приглашать лишь господина и только потом пустят работать в общие залы. Блейк надеялся, что за это время сам он успеет подготовиться, а омега не тронется рассудком. — Послушай, — Блейк сел на кровать, продолжая успокаивающе похлопывать его по плечу. Ритмичные однообразные движения должны ввести человека на грани истерики в подобие транса. Если он сможет концентрироваться на них, то его паника утихнет. — Ты обязан сделать все, чтобы выжить. Не нарывайся, не спорь, не ссорься. Выполняй все, что тебе говорят. Всегда, слышишь? Всегда спрашивай разрешение. Тебе необходимо максимально избегать любого конфликта. Будь полезным, твоя цель — прожить там как можно дольше. Тактика деэскалации конфликта, которую преподавали в полицейской академии, в данном случае должна быть максимально избегающей. — Что меня ждет? — тихо спросил омега и тут же будто затаил дыхание. Блейк не стал мять яйца и в общих чертах рассказал все как есть. Он точно не знал, что происходит за закрытыми дверями кабинок, что «Рай» предлагал на заказ, но видел всякую модную мебель в разных стилях, шесты, явно не пожарные, и другие конструкции, которые перевозил внутренней доставкой. «Рай» закупал их под чужим юридическим лицом и посылал своего человека забрать, чтобы с виду было не прикопаться и чтобы продавцы не знали конечный пункт доставки. Там были и секс-машины, и какие-то деревянные кресты и стулья, металлические клетки, куда Блейк бы с трудом поместился на четвереньках. Это малое, что ему попалось за месяц. Комнаты часто обновляли, чтобы гостям не надоедало одно и то же, хотя некоторые вроде как наоборот хотели приходить в знакомое. Жили омеги в другом месте, но Блейк не смог определить, где точно. По скупым разговорам парней из клана получалось, что условия у них не лучшие, но и не скотские — учитывая, на каких клиентов ориентировался «Рай». — К тебе будут приходить очень богатые люди, которые любят, чтобы их слушали. Понимаешь? — Да, — кивнул омега. — У нас это называют хостес. Ты приходишь в бар, расслабляешься, рядом красивый омега. Я буду слушать. Как тебя сейчас слушаю. — Точно. Блейк усмехнулся, куда ему до богатства, но следующее, что он собирался сказать, смешным не было совсем. По крайней мере, для молодого омеги, которого где-то схватили, привезли в чужую страну и теперь держат в плену. Он лишь надеялся, что омега не глупый и сам все уже понял. Лишь бы ему хватило времени подготовиться морально. — Но не только. Еще, — Блейк сглотнул мерзкий ком в горле, — тебе придется работать для них своим телом. Омега молчал — но не шокированно, а тяжело и безысходно. Блейк оказался прав: их пленник и так понимал, что его ждет, а теперь это подтвердилось. Обнадеживать Блейк больше не имел права, поэтому следующие полчаса делал то, что точно мог — снова давал инструкции по технике безопасности. Рассказывал, что если будет очень плохая ситуация, то ему нужно стать максимально нежеланным для альфы: сопли, слюни, рвота, моча. Можно даже обделаться, так альфа перестанет видеть в нем объект для удовлетворения своих желаний. Если только у альфы не будет именно подобных желаний. Мало ли, что там происходит. Но, судя по тому, как «Рай» себя преподносил, концепция у заведения была в элитарности, удовольствии и отдыхе, а не жесткаче. И все же неспроста в кабинках стояла мощная шумоизоляция, а в заведении — абсолютная секретность. Казалось, омега слушал внимательно, но Блейк смотрел на его поджатые губы — если в начале их знакомства тот не верил Блейку, то теперь очевидно не верил в самого себя. — Ты справишься, только дождись нужного момента, хорошо? — Блейк еще раз похлопал омегу по плечу и поднялся, чтобы почистить помойное ведро и принести свежей воды. До приезда «Месье» оставалась всего пара-тройка часов, а Блейк так ничего и не выяснил, лишь сам едва не подставился. Показывать свое лицо омеге он отказался: повязка у того на голове была зашнурована сзади — долго и муторно гонять туда-сюда в такой ситуации, Бай Чи, само собой, подобного разрешения не давал, и тем более омеге будет безопаснее не знать, как выглядит Блейк. Если он случайно увидит его в баре и поведет себя неадекватно, то их ждут большие проблемы. А вот запомнить лицо самого пленника бы не помешало. Оставалось надеяться, что вскоре операция закончится, и им не придется приспосабливаться слишком долго — Блейк знал дела, когда копы жили под прикрытием годами. А потом даже могли переметнуться на другую сторону. Сам он всегда ощущал себя где-то между условным добром и злом, зная, что мир далеко не такой черно-белый. Но то, что происходило в Тэнгфэй, было однозначным злом даже для него. Когда он вернулся в комнату, чтобы принести ведро назад, омега, кажется, спал. Но уже в дверях Блейк услышал тихий оклик. Сначала показалось, что за каким-то хером это Микки. Потому что омега зачем-то назвал его братом. — Что ты сказал? — шепотом спросил Блейк, сделав шаг обратно к его кровати. — Старший брат. Онии-сан, так у нас зовут близких альф… — Не нужно. Не зови меня никак. — Но, — с каждым словом омега говорил все тише, и Блейку пришлось сделать к нему еще пару шагов, оказываясь почти у кровати. — Я хотел попросить. Останься, пока они не придут? Останься тут, пожалуйста. Останься и обними. Это было невыносимо! Зачем Блейк только подумал о Микки? Зачем этот омега цеплял те струны в душе, которые обычно ищут манипуляторы? На обманщика пленник был похож ровно так же, как и Блейк — на палача и садиста, но что ни сделаешь ради выживания, верно? — У меня нет при себе ключей от браслетов, оружия, телефона и прочей хрени, — сказал Блейк. — У меня вообще пусто в карманах, я в футболке и трениках, так что если ты рассчитывал… — Дамэ! — омега резко приподнялся на локте. — Ты добрый. И тот другой говорил, и ты говоришь, что я буду исполнять чужие желания. — Я понял. Ты хочешь, чтобы я исполнил твое. — Да. Он поднял край одеяла и замер в нерешительности, потому что не видел, где стоит Блейк, ориентируясь лишь на звук его голоса. Часы на кухне тикали, словно насмехаясь: ха-ха-ха, какой ты жалкий, шел в полицию помогать людям, а теперь единственная твоя помощь — это побыть рядом с пленником, пока похитители не придут и окончательно не сломят его волю. С каждым движением стрелки удары пульса в висках отмеряли оставшееся время, после которого жизнь их обоих изменится навсегда. Да черт возьми, она уже поменялась! Еще предыдущим утром Блейк выезжал с восемьдесят седьмым на обычное дело и никак не мог знать, что за «товар» им предстоит забрать. Политика клана — старшие знают меньше менеджеров, шестерки знают меньше старших, а фонари не знают ничего. Если бы Блейк только прислушался к чутью, он бы сейчас уже ставил маячок где-нибудь под подгнившей доской в полу. Но у него с собой не было даже этого. — Двигайся, — буркнул он, заваливаясь на узкую кровать с краю. — И чтобы ни звука и ни шороха. Выкинешь что-то — уйду и больше не вернусь. Вместо ответа омега только облегченно вздохнул. Чужое тепло подействовало на него сразу: буквально вжавшись в Блейка спиной, он спрятал лицо в сгибе пристегнутой к кровати руки, свернулся в комочек и задышал. Блейк чувствовал, прижимаясь к нему боком, как расширялись ребра, когда омега делал очередной вдох. И с каждым разом эти вдохи становились чаще и тяжелее, пока наконец не перешли в новые всхлипы. — Ну тихо ты, что ли. Блейк положил руку на его плечо, собираясь снова успокоить, но рука оказалась в плену — не в том смысле, что в захвате, а в другой руке, вцепившейся тонкими холодными пальцами и потянувшей ее так, что спустя мгновение Блейк уже обнимал ее хозяина. Тот был с холодными руками, но странно горячий. Наверное, от слез, подумал Блейк и попытался потрогать его лоб, но через маску определить температуру не получилось. И тогда он положил пальцы на тонкую шею. Омега замер. От его кожи исходил тонкий, нежный аромат только что распустившегося весеннего цветка. Блейк никак не мог вспомнить название: лепестки такие легкие и розовые, что их можно сравнить разве что с губами очень юного омеги… Такими же горячими, шелковистыми и мягкими, как и вся его кожа, особенно вкусная и ароматная у затылка, где из-под туго затянутой маски пробивался легкий пушок. И в тот момент, когда память наконец выдала название цветов — конечно же, сакуры, смешанной с терпкостью первых зеленых почек, свежестью лимона и нежностью майских трав — Блейк также осознал, что все это он пробует на вкус собственным языком. Но было уже поздно. Он попытался подняться, выдернуть руку, слезть с узкой койки и сбежать, чтобы никогда больше не заходить в эту комнату, но жалобное тихое «нет» и обреченность, с которой омега это прошептал, его остановили. — Пожалуйста, — сказал он, поворачиваясь так, что тонкая шея открылась будто для новых поцелуев. — Что за бред, я не могу так, — Блейк почти взвыл. Бай Чи пенял ему, что он не по омегам — чушь! Конечно он по омегам, но не вот так, не в условиях, когда у него есть власть, преимущества, когда они неравны настолько, что даже думать больно о том, что скоро случится, если Блейк хотя бы секунду еще останется рядом. Но он остался. Он, дурак, снова подумал о брате — не в сексуальном плане, само собой. Это было бы слишком. Но представляя, что окажись Микки в подобной ситуации, он бы хотел, пусть это и не совсем по-братски прозвучит, чтобы его кто-то утешил. Чтобы кто-то оказался рядом и смог притупить страх и одиночество. Снова прижавшись к худому телу, он сам заключил его в объятия, уткнулся носом в то самое место между шеей и плечом, где запах был слаще всего, и закрыл глаза. Он так много хотел сказать, но слова застряли где-то по пути. Боялся обнадеживать еще сильнее, потому что и так уже выдал непомерно большой кредит. Пролежав какое-то время, омега обернулся к Блейку: — Онии-сан. Ты не такой, как тот. И если меня правда ждет то, что ты говоришь… Пожалуйста, будь моим первым. — У тебя что, началось, что ли? Погоди, я схожу за подавителями. — Нет, будь со мной, как альфа, я хочу вспоминать хорошее, когда начнется плохое. Ты можешь сделать это для меня? Чтобы я знал, как бывает, когда не больно? Блейк выматерился. Он не хотел этого слышать, не хотел знать этого омегу, не хотел чувствовать его пальцы, в отчаянии цепляющиеся за его плечо. Этот омега хотел утешения. Еще одного обещания, которое было так сложно дать. Сакура цвела и окутывала тонким ароматом, заполняя все пространство вокруг и отгораживая сознание от плохих мыслей. Блейк снова взял омегу за плечо, погладил поверх ткани его грудную клетку, спустился к животу. — Щекотно, — омега резко втянул его и вдохнул с замиранием так, словно не ждал. Но и не испугался, только замер, позволяя Блейку трогать его дальше. Блейк еще никогда не был с омегой в накануне течки — обычно, если такое случалось, его встречал разгоряченный черт с горящими от возбуждения щеками, мокрой задницей и полным отсутствием тормозов. Здесь же, рядом с ним был другой омега — его аромат усиливался и манил, дурманил, но не сбивал наповал, а тихо нашептывал нужные реакции. Сам омега тоже не вел себя как Блейк привык. Учитывая обстоятельства, причина была ясна как день. Но не только — он был какой-то другой. На каждое движение пальцев отзывался тихим хныканьем, а его тело отдавалось нежным ласкам с трепетом и будто бы смущением. — Ты уверен? — спросил Блейк, когда понял, что еще немного, и проникновения будет уже не избежать. В ответ омега кивнул, приспустил пижамные штаны и выгнулся, подставляя Блейку розовые бедра. Он все так же лежал на боку, спиной к Блейку, с одной рукой наверху, пристегнутой за запястье, а потому все происходило медленно и осторожно. Вечером, когда только приехали на ферму, Блейк еще не знал, что самым трудным его поступком будет не охранять омегу в плену, а этого омегу трахать. Хотя такое слово было не вполне уместно, он все же его трахнул — размеренно, почти что тантрически, как никогда не делал ни с одним из других омег. После случившегося он целую четверть часа скреб себя под холодным душем, хотя и понимал, что глупо пытаться отмыть то, что даже нематериально и поселилось теперь где-то глубоко в его душе. Последним, что Блейк слышал от этого омеги, кроме его тихих стонов, было робкое и смущенное «спасибо», а потом тот уснул и проспал до самого приезда старшего. Блейк встретил их, разбудил Бай Чи, и его ожидаемо отправили подальше — «хочешь дрыхни, хочешь иди погуляй, Месье тут надолго». Блейк не мог их всех больше видеть. Он запомнил этого странного Месье, который оказался высоким и красивым омегой, блондином будто с обложки глянца. С легким, ожидаемо французским акцентом. Постарался выучить каждую его черту и родинку, пока глядел, как тот со своим телохранителем вышагивает из джипа к дому, а потом закрылся в комнате с грязным матрасом и позорно закрыл уши руками, чтобы не слышать. Но он все равно слышал, отголосками, как этот блондин рассказывал пленнику о том, какой он никчемный. — Ты тряпка, слабак, пустое место! Такие, как ты, не будут иметь детей, твое место на улице! Тебя подобрали и дали тебе новую жизнь! Ты должен быть благодарен за это! Ничтожество! Проживая вместе с пленником каждое сказанное слово, Блейк съеживался все сильнее и думал только о том, как напьется, когда вернется в город. О чем мог думать тот омега, Блейк даже не представлял, потому что единственным ничтожеством в этом доме был сейчас именно он.