Все альфы попадают в рай

Блейк точно запомнил ту ночь, с которой для него началась новая пора. Несмотря на приближающуюся зиму, что была не такой уж холодной в Вайландо, жизнь вокруг словно расцветала. Рут его откровенно баловал вниманием и глупыми подкатами, умудряясь зажимать по укромным уголкам в доме или гараже, дон Хуан почти не цеплялся — или это Блейк уже привык к его ворчанию? В гаражах все члены банды относились с уважением, правда, туда Блейка заносило все реже и реже, зато чаще — в шелтер Чики, этот рай изящества и омежьей энергии. Блейку, конечно, нравилось смотреть на Салли и Деймона, мелких и темноволосых, фантазируя, каким будет его ребенок, когда родится и вырастет. А еще — нравилось кокетство Пепе и легкая токсичность высокомерного Джека, даже флегматичный Кайл и суетливый Чика, каждый раз раскрашенный как персонаж театра Кабуки, больше не напрягали. У Блейка в груди часто происходил гормональный коллапс — сначала от чирикающих над ним омежек, а ночью — от жаркого дыхания Эрнандеса в щекотное место за ухом. Блейк даже порой забывал, что когда-то сам мог точно так же, до дрожащих коленей, нагибать и нежных, и дерзких. Но иногда, навещая этот «шлюшатник», он как раз-таки очень даже хорошо вспоминал себя прежнего. Особенно в день, когда Джек прошел кастинг для рождественского вечера. Если бы Блейк еще был в своем теле с мозгами и половым органом альфы, то в сторону Джека он бы посмотрел всего лишь раз, потому что сразу бы понял — тут не светит, вообще никак и никогда. Даже слюни пускать не стоит начинать. В этот день Джек выглядел так, будто утром вылез из постели миллионера, днем снялся для обложки «Плейбоя», а вечером собирается есть зажаренные сердца своих бывших под винным соусом. Белые брюки настолько низко сидели на бедрах, что видны были косточки и голое тело там, где майка переходила в трусы. Бесстыжее и тонкое, блестящее, в мелкую сетку со стразами нечто он называл «боди», и это разнузданное блядство так шло к подведенным глазам, что лучше было бы только если совсем без него. На майку, пришитую к трусам, Джек надел белый приталенный пиджак, нацепил кольца и браслеты, воспользовался своими талантами в создании макияжа, уложил волосы и ушел штурмовать модельное агентство. Конечно, его не могли не взять, и теперь, захмелевший, он сидел на общей кухне за столом и дирижировал бокалом шампанского: — Такой зал, как в королевском дворце, и коридоры, коридоры, коридоры! Хер что найдешь. Оказывается, там надо было надеть купальник обычный, однотонный, это было прописано в правилах для кастинга, но мы с Кайлом жопой смотрели и… — Это ты жопой смотрел, — ответил тот, откусывая от сэндвича, который принес Чика, что сидел сейчас тут же, завороженно слушая своего протеже. — А я вообще не смотрел. — Ну анкету-то мы вместе заполняли! — возмутился Джек. — Все, захлопнись, ты занудный. В общем, выстроили нас перед отборочной комиссией: какие-то потасканные омеги в возрасте, бывшие модели, все в пудре и брендах, и альфа, важный такой, в солнечных очках. Один из этих, потасканных, тычет в меня пальцем и говорит: «Вы — на выход». Я спрашиваю, мол, в чем проблема, а он мне: «Приходите завтра в то же время, но в купальнике». Другие омеги на меня пялятся, как на дерьмо, я стою в этом зале огромном, свет прямо в глаза, диван кожаный у стены, как в порнухе. Стою и не знаю, что сказать, а престарелый как заорет на меня! Как на официанта или уборщика, представляете? — А ты? — Пепе даже жевать перестал. — А что я, — Джек откинулся на стуле, отбросил волосы за спину. — А я слишком ленивый, чтобы вставать два дня подряд в семь утра и наводить марафет. И не люблю, когда орут, сам орать могу. Я сказал, что боди — почти купальник, и разделся. Этот, потасканный, губы поджал и дальше орет, что это не по правилам, нет купальника — не участвуешь. Тогда я снял и боди. — Ты ж под ним без трусов, — заметил Кайл. — Ага. Омеги из комиссии как давай кудахтать, но альфа такой — ручкой взмахнул, очки снял и заявил, что если мальчик хочет показать себя, то нельзя препятствовать. Я прошелся как надо, покрутился, а потом нас вызвали, двоих из тридцати, и объявили, что готовы предложить нам контракт, дали подписать предварительное согласие, завтра несу документы. Там такие омеги были, ноги от ушей, с портфолио, с опытом в показах, целые папки с фотосессиями, а взяли все равно меня! — Ангел! — Чика, вытирая обильные слезы радости, прижал его к груди, и Джек утонул в пышном жабо праздничной розовой блузы. — Но ты же понимаешь, что придется переспать с этим альфой, если это он тебя продвинул? — Я бы удивился, если бы сказали, что в это дело попадают реально за идеальные параметры и красивые глаза, — ответил тот, выпутываясь. — Ну трахнусь разок, не обломаюсь. Главное, что он вполне себе симпатичный и не старый. — Ты правда это сделаешь? — спросил Блейк, который все это время рассеянно крутил в руках стакан с колой — мысль, что он втянул в эту авантюру других, его сильно беспокоила. — Мне не привыкать, — пожал плечами Джек. — Меня и задаром трахали. А ради сытой жизни — хоть со всем агентством, дырка есть дырка. Шлюхой ты становишься, когда начинаешь кайфовать от того, что тебя все имеют. Спасибо за шмотки, кстати, без них бы не прокатило. — Так ты же без них в итоге и остался, — улыбнулся Блейк. Он думал, что его просто чмокнут в щеку, но перебравший шампанского победитель сегодняшнего дня обнял его рукой за шею и от души засосал в губы. Мокро, пьяно и с языком, под хохот других омег. Блейк даже позволил себе ответить, потому что это же Джек — человек с вечным праздником в голове, для него физические проявления не являются чем-то особенным, всплеск эмоций, не более того. Да и Рут, если бы видел, не стал бы осуждать. Скорее, у него бы даже на это встало. У Блейка точно бы встало, будь он альфой. С Рутом, кстати, все закрутилось так лихо, что и представить было нельзя — секс каждый день и по нескольку раз в день, словно их закинуло в порновселенную. Каждый раз был как первый, но Блейк испытывал новое и странное чувство непреходящего удовольствия — и от своего положения в том числе. Альфа был всегда нежен и аккуратен, а Блейк чувствовал, что тот сдерживается, и втайне от самого себя даже хотел поскорее родить, чтобы попробовать, каково будет трахаться с полной отдачей процессу, на всей той мебели, которую Рут ему пообещал. Учитывая, что до недавних пор с ужасом считал, что его задница вообще не предназначена для засовывания в нее чего-либо. Это же дикость! Но сейчас, после нескольких недель со Дня Мертвых, он понимал, каким идиотом был, когда лишал себя этого кайфа. Ладно, черт с ним, с сексом, но просыпаться посреди ночи в поту и пытаться стряхнуть с себя липкий кошмар, где из горла хлещет кровь, тоже оказалось куда лучше, если рядом был Рут. — Ты уже не спишь, все хорошо, я тут, с тобой, — успокаивал его альфа, чаще всего с поглаживаний спины плавно переходя на стягивание трусов, и уже через несколько минут Блейк стонал не во сне, а наяву, обняв его ногами и хватаясь руками за сильные плечи. Правда, один раз Руту все-таки прилетело кулаком в лицо, потому что Блейк не успел проснуться, зато успел среагировать. Утром альфа демонстративно ощупывал челюсть и заявлял, что спать с Блейком не всегда полезно для здоровья. Блейк был благодарен ему, но вслух не говорил, хотя Рут и так это знал. Ему достаточно было видеть отклик его тела, когда Блейк сначала лежал под ним на влажных от смазки простынях, а потом — рядом с ним, уложив голову на грудь. Блейк почти не потел, а вот Рут был весь мокрый, пах терпко и вкусно, и трогать его разогретые активными упражнениями в кровати мышцы и зарываться пальцами в короткие волоски на груди доставляло особое удовольствие. А еще иногда, засыпая, Блейк чувствовал, как Рут гладит его уже заметно округлившийся живот и о чем-то говорит с тем, кто находится внутри. Это было бы смешно, если бы не было так трогательно. Отец, к которому Блейк недавно заходил, тоже заметил этот нюанс: — Да ты, никак, скоро начнешь пособие получать? Блейк посмотрел на него вопросительно, потом понял, что носить прежние вещи уже точно не стоит: футболки, что сидели на нем как надо, теперь стали слишком обтягивающими, да и джинсы в поясе тесноваты. И вообще, наверное, надо специальные вещи покупать. В тот же день Блейк зашел в магазин для беременных, хоть и мялся на входе столько же, сколько у клиники, как побитая собака глядя на витрину. С порога на него кинулись вешалки с комбинезонами, он опешил, осознал, что один это не вывезет, надо было брать Рута, но все равно подошел к консультанту. — Я в этом ни черта не соображаю, но мне нужно что-то, чтобы ходить дома и на улице. Консультант улыбнулся и потащил его в ряды веселеньких расцветок. Через час или больше Блейк вышел, увешанный бумажными пакетами, где лежали свободные футболки, штаны на резинке, несколько комбинезонов и какая-то мелочевка вроде носков. Деньги у него были, он мог хоть половину магазина скупить, потому что Рут в начале ноября толкнул оставшееся добро и можно было даже шикануть. Однако Блейк почти ничего не покупал, зная, что деньги пригодятся, потратил только на необходимое, выходит, и был прав — для того, чтобы Джеку поддерживать легенду модели, которую они вместе состряпали, нельзя было больше мелькать в дешевом провонявшемся общежитии с нелегалами. Нужна была квартира, желательно в приличном районе, и Блейк снял ее сразу на несколько месяцев. Туда Джек собирался переехать на следующий день вместе с Кайлом, с которым они за последние месяцы очень сдружились — вместе было проще устроиться на работу и оплачивать жилье пополам. — Детка, Чика так гордится тобой! — вытирая глаза салфеткой, Чика подытожил их встречу накануне переезда. — Ты этого заслужил. Вы все этого заслуживаете, крошки, жаль, что мир это понимает слишком поздно… — Он опять за свое, — фыркнул Пепе и наполнил его опустевший бокал до краев. — Все будет зашибись, да ведь? Да? — Да! — хором воскликнули омеги и снова захохотали. Блейк обвел их взглядом, веселых и взбудораженных подвигом Джека, и понял, что у него самого тоже зреет внутри чувство, что все должно быть хорошо. Обязательно будет. *** После общаги он опять заглянул к отцу, занес продукты, проверил автоответчик, однако новых сообщений не обнаружил. Отец спал на диване, укрывшись курткой, Блейк не стал его будить, да и не смог бы, ведь от него снова разило перегаром. Отчасти Блейк даже радовался в глубине души, понимая, что жизнь алкоголика не слишком изобилует яркими красками и они ничего вокруг не замечают в принципе, были бы деньги на новую бутылку. Возможно, именно то, что отец всегда оставался в своем мире, нечетком и сером, спасало его от реальности, ведь кто знает, как бы он перенес отсутствие Микки рядом и смерть старшего сына. — Я пошел, — сказал Блейк, набросив на него плед и на прощание поцеловав в лоб. По пути домой зашел в кондитерскую, набрал целую гору слоеных булочек с кленовым сиропом, потом забежал в магазин у дома, где прихватил консервированные бобы и бананы, к которым внезапно пристрастился дон. Тот, стоило Блейку появиться, сразу сощурился: — Купил? — Купил! — Блейк протянул ему целую связку. — Может, их того… В блендер? — Только фрукт переводить. Тем более, блендер занят. Блейк прислушался — из кухни доносился бодрый латиноамериканский рэпчик, значит, Рут уже дома, готовит ужин под бубнеж радио. Оставив покупки на диване в гостиной, Блейк прошел дальше и остановился в дверном проеме, наклонив голову и изучая спину Рута в обтягивающей футболке. Захотелось подойти, куснуть за шею и нагнуть его над столом по старой альфьей привычке, забираясь рукой под резинку шортов. Но Блейк нашел альтернативу — подошел, сжал правую ягодицу пальцами, притиснулся пахом, хотя ради этого пришлось встать на носки, и выдохнул: — Хочу твой член. Перестав стучать ножом по доске, Рут развернулся и глянул сверху вниз, подняв брови: — Да что ты говоришь! А ужин я кому готовлю? — Почему ты жаришь какую-то индейку, а не меня? Рут засмеялся, вручил ему очищенную морковь и подвинул стул. Блейк сел и сначала смотрел на морковку с сомнением, раздумывая, пошутить ли, но потом принялся ее грызть. Кастрюли на плите парили, нож снова стучал по доске, умопомрачительно пахло тушеным мясом, и в окружении этого всего Рут смотрелся настолько правильно, что Блейк завис, глядя на его руки без перчаток. Теперь он снимал еще и дома, когда готовил. Блейк сотню раз уже порывался спросить, не потеют ли у него ладони, но сейчас понимал, что скорее всего нет — кожа ведь тонкая. — Я думал, ты там с друзьями зависнешь допоздна, — произнес Рут, стряхивая нарезанную зелень в миску. — Макияж, шмотки, альфы. Столько всего надо обсудить. — Если б я еще это все умел обсуждать. Тем более на трезвую голову. Ты же знаешь, мне больше по душе цилиндры и обоймы. Сидел со своей колой, как язвенник. А так пива хочется! С крабом. Как рожу, так сразу нажрусь. — Ты же грудью будешь кормить, какое «нажрусь»? — Чёрт, — Блейк швырнул морковный огрызок в мусорное ведро. — Выходит, вообще ничего теперь нельзя. Рут отправил в рот лист салата, задумчиво прожевал и выдал: — Знаешь, я хочу это видеть. — Что? — Как ты кормишь грудью. Блейк закатил глаза. — Если б я знал, что ты такой извращенец, я бы… — Не стал со мной спать? — …еще раньше бы переспал с тобой. — Про секс ты точно стал говорить чаще, — отозвался альфа, понизив голос, в котором появились очень понятные им обоим интонации. — Примерно раз в десять минут. — У меня гормоны. Радуйся, пока я такой, Эрнандес, — фыркнул на это Блейк. Они оба прекрасно понимали, что будет после ужина, и играли в эту игру с удовольствием, делая вид, что каждому абсолютно все равно, как быстро будет съеден салат и утрамбуется в животе мясо. Рут, как ни в чем ни бывало, занялся нарезанием индейки на порционные куски, а Блейк — посудой. Говорить на тему секса слишком часто и много не получалось, Блейк действительно каждый раз при виде этого альфы непременно сползал глазами по мускулистым бицепсам на косые на спине и ниже, изучая, как двигается задница, когда Рут переминается с ноги на ногу и пружинит коленями под ритмы своей дурацкой рэпчины. Тогда приходилось вспоминать времена, когда Блейк сам был альфой и что сейчас он трахает глазами своего бро, и переключиться на бытовую рутину. Это слегка помогало. Мыть сковородки ему никогда не нравилось, но выбора не было, не Руту же делать это после возни с готовкой. Закончив со сковородками, Блейк, как обычно, расставил на столе тарелки и вышел в гостиную за доном. — Ваш вареный шпинат подан, — взяв за ручки, он развернул кресло старика и покатил его в кухню. — Кормите меня какой-то шелухой, — проворчал тот. — Индейку тоже перетерли. — Хоть какая-то еда. Телевизор за спиной голосом Пауля просил Хорхе Луи не рассказывать, что он изменил Николасу с его домработником. Рут стучал вилкой по полной еды тарелке и кидал на Блейка голодные взгляды. Блейк жевал индейку, которая таяла во рту, и мысленно просил малыша в животе перестать уже взбалтывать его гормоны в этот безумный коктейль — очень хотелось заниматься подготовкой к спасению Микки с холодной головой, а получалось лишь думать совсем не ей и совсем о других, неприлично горячих, местах.