Любовь – необходимость. Агония – неизбежность

Валера не приходил в себя уже второй день. Лёве, честно говоря, было не сильно лучше, он ощущал жуткую слабость, его постоянно мутило и знобило. Но Лёва настырно продолжал буквально «жить» в лазарете, отказываясь отходить от Валеры лишний раз. Всё боялся, что тот в сознание придёт, а его рядом не будет. На собственные ожоги он благополучно забил. К тому же те затянулись почти за одну ночь, и теперь о них напоминали лишь небольшие оставшиеся ранки. Но душевные переживания перекрывали собой слабую физическую боль. Вообще, учитывая, как Валерке досталось, они не могли исключать ещё и варианта, что тот в принципе не очнётся. Вслух эту возможность никто не проговаривал, но каждый о ней думал. Просто не мог не думать. Игорь сказал, что, скорее всего, в Валере сейчас боролись две его части, человеческая и вампирская. Сплетались, расплетались, изводили его изнутри. Валера вёл сейчас незримую борьбу, и нужно было просто набраться терпения… Наверное. Время от времени Лагунов бредил, шепча что-то себе под нос, и местами это даже пугало. Настораживало уж точно. Вдруг, «настоящий», «их» Валерка уже никогда не вернётся?.. Так вдобавок ко всему прочему, Лёву изводили ещё и собственные мысли. Он не помнил почти ничего, что было в эти дни, пока он был пиявцем. То есть… Всё было не как в прошлый раз, тогда в голове остались лишь страшные образы, всплывающие в памяти лишь ночами. А вот сейчас он, вроде как, помнил, как его сознание «выныривало», как он говорил с Валеркой, как дерзил Плоткину… А потом – всё как в тумане. Даже пугающих образов не было. Как будто кто-то взял и вырезал кусок плёнки его памяти. Он не помнил, как они победили. Хлопов несколько раз попытался поднять эту тему их «неравной битвы», но так ничего и не узнал. Рита точно так же ничего не помнила. Игорь – из раза в раз ограничивался коротким ответом, что он просто – с «божьей помощью», естественно! – добил Плоткина, и всё тут. Поэтому, наверное, Лёва с Ритой чего-то и не помнили. Потому что смерть стратилата как бы «обрубала» подвластным ему вампирам некоторые воспоминания… У Лёвы не совсем всё сходилось в голове, но причин сомневаться в версии Игоря у него не было. Рано или поздно память всё равно вернётся… Подождать только надо немножко. К тому же, состояние Валерки волновало Лёву куда больше, чем тот факт, как именно умер Плоткин – он надеялся, что в муках, и это его вполне устраивало. Так вот, Валера… Со стороны казалось, что он просто отсыпался. Но, чёрт, даже для вампира это было странно! Наверное, для вампира это было ещё страннее… Это наталкивало на мысли о том, что регенерация очень плохо со своей задачей справлялась. Даже учитывая, что бóльшая часть ран была нанесена серебром, они даже при таком раскладе затягивались очень плохо. – Отдохни, – посоветовал в какой-то момент внезапно появившийся за спиной Игорь. Выглядел он тоже неважно, как они все, но чуть бодрее, чем тот же Лёва. – Иначе окажешься на соседней койке в таком же состоянии. Довод оказался вполне себе убедительным. Корзухин был прав: изводя себя, Лёва Валере не помог бы ничем. Валера… не хотел бы, чтобы Лёва отказывался от сна, еды, отдыха и в какой-то степени даже солнца, как он делал это сейчас. От мыслей об этом как-то неприятно засосало под ложечкой. – Пожалуйста, Лёв, – вздохнул Игорь. – Хотя бы пару часиков поспи. Хлопов хотел было поспорить, да не смог. Усталость правда готова была «скосить» его в любой момент. Вампирской выносливости у него больше не было – к счастью и к сожалению одновременно. Игорю не пришлось даже пускать в ход следующие аргументы. Лёва сдался и нехотя вышел из больничного крыла. Он всерьёз подумывал о том, чтобы прийти в их с Валерой домик и завалиться спать, как и советовал Игорь, только вот оказавшись внутри… Чисто случайно передумал. Лёве в глаза бросилась одна деталь интерьера, которой он до этого не припоминал. На столе лежала книга со вложенными в неё листами бумаги. Сам он ни к чему подобному не прикасался, значит, «конструкция» принадлежала Лагунову. Лёва мог бы соблюдать нормы приличия и не лезть не в своё дело, но по итогу любопытство взяло верх. Любопытство и интуиция: внутреннее чутьё так и кричало о том, что ему стоило бы увидеть, что кроется на этих страницах. Лёва потянулся к книжке, осторожно откидывая обложку. На стол скатилось несколько листиков, исписанных неровным Валеркиным почерком. Бегло скользнув взглядом по верхнему листу, Лёва отчётливо различил там своё имя – и теперь уже точно не мог остановиться. Взяв бумагу в руки, Хлопов ознакомился с его содержимым. Это… были «письма», которые Лагунов писал в пустоту. Судя по контексту, Лёва не должен был этого увидеть. Но… теперь он уже не мог остановиться. Ему хотелось знать всё то, что было у Валеры на душе в это время. Валера писал о своих переживаниях, о чувстве стыда и осуждения самого себя, о любви… У Лёвы сердце разрывалось от взгляда на эти строки: он чувствовал, что, пока Валера это писал, он уже был уверен в том, что жизнь отдаст, лишь бы спасти Лёву от вампирского бремени, который сам же себя на это подписал… Стало в очередной раз стыдно. Ну вот как можно было повестить на россказни Плоткина? Как можно было подумать, что, став пиявцем, он заживёт, как в сказке? Знал ведь, чем такое существование обернётся… Лёва не позволял себе «послабления» в виде мыслей о том, что сопротивляться у него не было шансов. Ему казалось, он… сдался как-то слишком уж быстро. Нет, он точно «сожрёт» себя этими мыслями… Меж тем пальцы перебирали неотправленные «письма», всё же нашедшие своего адресата. Хлопов пробегался взглядом по каждому из них, жадно считывая заложенную в них информацию. «Добивал» своё и без того разбитое состояние. Но вдруг он застопорился над одним из набросков. Текст был написан особенно криво – Лагунов наверняка писал это в спешке или в сильном волнении. И почему-то Лёве показалось, что это – особенно важная деталь. «Наверное, чтобы полюбить по-настоящему, нужно увидеть человека со всех сторон. Не только с хороших, но куда важнее – с плохих. Ты увидел мою тьму и не убежал. Теперь я вижу твою, снова, и моё сердце наполняет ненависть. Не к тебе, а к тем, кто обманул тебя, сделал тебя таким. А ты… Я смотрю на тебя, и ты напоминаешь обо всём, что я люблю в жизни. Напоминаешь дом, которого я вынужденно лишился. А потом вспоминаю, что заставил тебя думать, будто я сомневаюсь в том, что ты любишь меня, что вообще любил. И я так боюсь, что я потерял свой дом снова…» Мысль казалась незавершённой, но менее больно от написанного не становилось. Что Лёва, что Валера… они оба были «хороши» – оба наломали дров, оба винили себя, оба пытались по-своему спасти ситуацию, искупить «грешки»… И ломали ещё больше, чем строили. После прочитанного сон как рукой сняло. Мысли, «жужжащие» у Хлопова в голове, бодрили похлеще кофе. Он ощущал острую необходимость поговорить с Валерой, пускай даже и без надежды получить ответ. Лёва верил: Валерка оправится, и сейчас, находясь в таком подвешенном состоянии, он всё равно наверняка слышал всё, что творилось вокруг. Где-то Хлопов вычитал, что именно так это и работает… Лёва запихнул «письма» обратно между страниц, закрывая книгу. Как будто и не трогал ничего. Хотя… скрывать от Лагунова, что он прочитал его признания, Лёва и не собирался. После этой смены последнее, чего ему хотелось бы – это держать от парня хоть какие-то секреты. Сейчас же – особенно. Как оказалось, «пара часов», на которые Игорь выпроваживал Хлопова из лазарета, всё же прошла, настолько Лёва увлёкся чтением записей и какими-то своими мыслями. Так что у Игоря даже не было причины развернуть Лёву обратно спать. Да и понимал Корзухин прекрасно, что Лёва места себе найти не может. Как можно спокойно спать, когда тому, кого всем сердцем любишь, так… плохо?.. Не суть важно. Они остались снова наедине, и Хлопов опустился на пол рядом с кроватью Валерки, откидывая голову назад, как бы укладывая её рядом с парнем. Он уставился в потолок, тупо сверля его взглядом, прежде чем нужные слова пришли на ум. – Всё не может так закончиться, правда? – бессмысленно сотрясая воздух, выдохнул Лёва. – Зло повержено, жизнь возвращается на круги своя, и всё как будто хорошо, но какой в этом смысл, если тебя рядом нет? Ты ведь сильный… Так вернись ко мне. Ответом, крайне предсказуемо, послужило молчание. Лёва за последние дни уже успел к этому привыкнуть. Но в тишине этой, казалось, было больше смысла, чем в тысячах слов. – Ты – мой свет, – ещё тише обычного сказал Хлопов. – А я – твой. И я верю, что ты не позволишь капле внутренней тьмы взять верх. Внезапно привычную тишину нарушил хриплый голос. Голос, от которого Лёва за двое суток уже почти успел отвыкнуть: – Ты всегда был неисправимым оптимистом, – произнёс Валера. Тон его голоса напоминал наждачную бумагу, «иссушенный» и уставший. Но… это определённо точно был Валера, а не кто-то, кто «захватил» его тело. – Всегда видишь людей лучше, чем они есть. Лёва чуть было не подпрыгнул на месте. Подумать только, Лагунов наконец пришёл в чувство! Лёва тотчас же перевернулся, всё так же сидя на полу, но теперь оборачиваясь лицом к парню. Валера был бледным и особенно уставшим, но во взгляде его было столько жизни, сколько и всегда. Он… всё же вернулся. Наверное, правду говорят: мы исцеляемся в присутствии тех, кто в нас верит, верит в нашу внутреннюю силу и в наш свет, даже когда мы сами блуждаем и почти теряемся в своей тьме. Лёва осторожно взял парня за руку. Так, словно тот был хрустальный, мог развалиться от одного неверного касания. Хлопов кончиками пальцев провёл по тыльной стороне чужой ладони – там, где израненная в Рейке кожа уже совсем восстановилась. Действие это не несло в себе какого-то особого значения или смысла. Просто… любить – это хотеть касаться. – Как ты себя чувствуешь? Ты потерял много крови, весь ошпарился, бредил… Ты мог не очнуться. И ты не представляешь, как я за тебя испугался! Валера прикрыл глаза. Наверное, фокусироваться на всём и сразу ему всё ещё было сложно. Да и что тут можно было ответить? Как можно себя чувствовать после боя со стратилатом, пускай и на вторые сутки?.. – Пока ты рядом и держишь меня за руку, я чувствую, что со всем справлюсь, – заверил Лагунов.

***

– Ты правда не злишься? – как-то исподлобья глядя на Валерку, уточнил Лёва. Прошло ещё несколько дней, Лагунова выпустили из лазарета, и жизнь медленно, но верно возвращалась в привычное русло. Как раньше, конечно, ничего уже не будет. Но… Может быть, будущее окажется не таким уж и плохим?.. – Ты читал мои письма, адресованные тебе, – невесело усмехнулся Валерка. – Неужели, так и не понял, что я не испытываю к тебе ничего, кроме любви? С подачи Риты эти двое, до этого момента избегавшие вопросов, касающихся их отношений и всех их тонкостей, наконец разговаривали «о главном». Стоило прояснить всё до того, как каждый из них успеет себе чего-нибудь додумать. Валера обошёл Лёву, со спины «налетел» на него с объятиями, прижимаясь к тому и лицом «прячась» в его спину. Это не было целенаправленной попыткой подтвердить свои слова, но проявлением той самой любви, о которой шла речь, определённо было. – Я всё ещё считаю себя монстром, – тихо прошептал Лагунов, – но мне кажется, с тобой у меня есть шанс стать кем-то другим. Это, пожалуй, послужило последним аргументом, который склонил Лёву к тому, чтобы перестать паниковать. Они оба наворотили ошибок за последнюю неделю, но, как оказалось, они готовы были к тому, чтобы над ними работать. Готовы к тому, чтобы выстраивать собственное счастье, кирпичик за кирпичиком. Но… Это – позже. После смены, после «Буревестника». Их ждал, что называется, «дивный новый мир». Новая жизнь, в которой, несмотря на предстоящие сложности, они могут быть счастливы. Валера и Лёва, друг от друга наконец отлипнув, двинулись в сторону центра лагеря. И так уже, кажется, проштрафились по времени, которое Рита благородно «выделила» им друг на друга. И они уже почти дошли до места, где должны были находиться их отряды, как вдруг… Напоролись на Игоря. Корзухин выглядел, вроде, как обычно, только вот взгляд его был каким-то мутным, как будто его сознание блуждало где-то не совсем здесь. Валерка окинул взглядом аллею, на которой они находились. Ничего необычного, всё как всегда. В нескольких метрах только мальчишка из младшего отряда счесал себе коленку, неудачно приземлившись на асфальт. Из ранки текла кровь, и Валера слегка напрягся, но довольно быстро взял себя в руки. А потом снова перевёл взгляд на Игоря, и… в голове что-то сложилось. Не существует в жизни решений правильных и неправильных. Есть только сделанный выбор и его последствия. И после некоторых из них так и хочется сказать: по-другому нельзя было. Валера тяжело вздохнул. У Игоря были красные глаза, полные сдерживаемой внутренней боли. Никто побеждён, и никто победил.