Triumph der Besessenheit

С того момента, как Россия подтвердил, что слухи о его наследнике верны, Британия только и делал, что при любой возможности старался дать ему свои наставления о правильном воспитании. Не то чтобы царь слушал его всерьёз (ну сами посудите, стали бы вы слушать того, чьи дети устраивали целую революцию ради того, чтобы обрести свободу от горе-родителя?), но всё-таки иногда тот и правда изрекал довольно ценные мысли. — Готовься к тому, что совсем скоро почувствуешь себя по-настоящему старым, — как-то между делом снова дал ему свой «напутственный совет» Британия. — Это ещё почему? — с усмешкой вопрошал русский, забавляясь с чересчур резкой смены лица британца со спокойного на суровое. И всё-таки у Британской Империи есть как родные дети, так и целая гора колоний, о которых он бережно заботился (или пытался это делать), поэтому хоть что-то он точно должен был понимать в воспитании. По крайней мере, больше, чем Российская Империя, у которого из опыта в личном воспитании был только Петербург. И то, даже ему уже больше сотни лет. (И ничего путного из мальчишки так и не вышло. Хоть не устроил революцию, и то радует.) — О, Россия, ты просто не представляешь, как быстро растут все дети! Свои, чужие, людей или стран — неважно! Пройдёт, казалось бы, несколько лет, но ты оглянуться не успеешь, как твой карапуз, некогда дрожавший от одной мысли о чудовищах под его кроватью, уже мастерски плетёт самые изощрённые дворцовые интриги или вовсе готовит для тебя эшафот! Я проходил через это достаточное количество раз, равно как и многие другие, — он машинально оправил полы своей одежды в попытке занять чем-то руки. Даже залёгшие на его лице морщины будто сделались ещё более явными. — Говорю тебе, пройдёт совсем немного, прежде чем твой любимый сынок направит на тебя ружьё, из которого ты же и учил его стрелять. И если уж он не выстрелит, то точно сделает больно иначе, на всю жизнь запомнишь. То, что, по мнению России, начиналось как небольшой житейский разговор о воспитании детей, быстро перетекло во что-то более серьёзное. Британия говорил размеренно, опустив плечи, было заметно, как с каждым словом он будто заново проживал самые болезненные моменты минувших столетий. — Раз уж мы заговорили об этом… В общем-то я как раз этого и жду от наследника. Ко всему прочему, я бы не стал заводить ребёнка, не будь я также готов в скором будущем передать ему страну и власть. Не знаю уж, как ты умудрился прожить столько и до сих пор не застрелиться самолично, но я так, право, не смогу. Пущай меня поскорее отправит на небеса родной сын, нежели кто-то другой, хоть жалко не будет. Британия со всем внимание слушал его, иногда умудрённо качая головой в несогласии. — Это ты сейчас так говоришь. Перед лицом смерти ты вряд ли так просто отбросишь желание жить. Себя не обманешь. — Вот перед лицом смерти и проверю, долго это не займёт. Только не забудь потом, когда я уж буду в земле, спросить у моего сына, каков был результат. Британец неопределённо хмыкнул в ответ, а русский приулыбнулся. Ненадолго воцарилось молчание, правда, как оно водится, долго это не продлилось. — Говоришь, лучше тебя отправит на небеса родной сын? А ты правда считаешь, что попадёшь именно на небеса? — выждав паузу, вдруг спросил англичанин, усмехаясь. — Больно много чести. Но я с радостью буду дожидаться тебя в Аду. Как раз увидимся с Пруссией, Австрией и далее по дли-и-и-инному списку. Британская Империя криво усмехнулся, так и завершая их разговор. Но тут к ним успел подойти и Франция, которого они ещё давно единогласно решили не впутывать в свои дела. Успеется. Французская Республика неторопливо подошёл, даже не здороваясь. В последнее время они втроём видятся столь часто, что надобность в приветствиях отпала. — Я что-то пропустил? Опять строите планы и без меня? — он специально напустил побольше обиды в голос, на что Британия только позакатывал глаза. — Это ты опоздал как всегда. Оставайся уж, раз пришёл. — Quoi de neuf? — в привычной манере промурлыкал Россия, таким образом сменяя тему. Всегда работало. Только заслышав начало вопроса, Франция тут же оживился и засверкал. Наверняка снова будет рассказывать о какой-нибудь невероятной сплетне, подслушанной им при собственном дворе. Глупо, но разбавляет и без того накалившуюся обстановку. Конечно, и француз не был дураком. Если бы он правда хотел допытаться до предмета столь оживлённого разговора между Россией и Британией, то, несомненно, сделал бы это без особых усилий. — Oh, vous n'avez aucune idée de ce que j'ai entendu! — начал он со всем воодушевлением, заставляя русского и британца со смешком переглянуться. Ну, пошло-поехало.

***

Теперь же не проходило ни дня, когда Россия бы не получал письма от Германской Империи. Одни были полны извинений и удручающих мольб о прощении, другие — гнева и угроз, третьи находились где-то меж этих двух огней. Не то чтобы русский читал хотя бы одно из этих посланий. Более того, практически ни одно из них так и не дошло до его стола. Всей важной канцелярией было поручено заниматься Москве, которая с особой тщательностью отбирала почту для императора. Многие письма немца были отсеяны ещё на этом этапе, как не несущие смысла, но редкие из них всё же добирались до русского. — Не думал я, Пруссия, что твой наследник действительно вырастет… таким. Похоже, с ним проблем будет ещё больше, чем с тобой. Ну кто бы мог подумать. Привычка изредка, оставшись полностью наедине, вполголоса разговаривать с почившим товарищем появилась совсем незаметно сама по себе, тем не менее, избавляться от неё Россия не спешил или же просто не мог. Ему нужно было кому-то выговориться. Кому-то, с кем он знаком десятилетиями и в то же время тому, кто уже точно никогда не проболтается никому чужому. Как бы не было больно признавать, даже Москве и Петербургу Российская Империя не мог доверять на все сто в личных делах, касающихся именно его, а не государства. Или дело было не в доверии, а в стыде. Стыдно признаться своим же подчинённым, что он тоже человечен и способен на чувства и переживания. Разве не он сам когда-то вдалбливал Петербургу установку, что эмоции — лишь преграда для них? Что они лишь тянут вниз, словно балласт. Насколько было бы проще, если бы они не могли ни чувствовать, ни мечтать, ни ощущать биения предательски волнующегося сердца — так думал Россия на протяжении многих лет вплоть до этого времени. Но все эти многовековые думы разом развеялись, едва стоило ему пару недель назад впервые увидеть маленький свёрток ткани, мирно сопящий на руках уставшей Шарлотты. Малыш, так похожий на него самого, но такой хрупкий и беззащитный, каким был и русский очень много лет назад. Отличие лишь в том, что судьба этого ребёнка может сложиться куда лучше, чем Российской Империи. В его силах уберечь сына от столь же печальной участи, позволить ему расцвести, не сломав и не сломив, как когда-то сделал с ним его собственный выродок-отец. От одной этой мысли затрепетало многострадальное сердце. Быть может, как раз ради этого оно и нужно было. Быть может, именно ради этого момента и нужны были все эти мучения. И, быть может, Россия всё-таки благодарен всему живому за то, что способен испытывать эмоции, какими бы они не были. Интересно, а чувствовал ли Русское Царство что-то подобное по отношению к нему? Хотя бы на миг признавал ли он Россию своим сыном? Пройдут века, но до конца жизни тень обиды будет преследовать его. Если бы не то, через что он прошёл в детстве, могла ли его жизнь сложиться иначе? Каким бы ни был ответ, он всё равно не изменит прошлого, зато вполне может повлиять на будущее, пусть и уже не на своё. Но вновь проблема — нужно уберечь наследника. В особенности, от Германской Империи, в ком русский теперь видел угрозу как для себя, так и для остальных. Что их личные отношения, что дипломатические — все они оставляли желать лучшего. Стопки писем с немецким гербом, старательно отобранные Москвой, теперь ещё больше мозолили глаза, но в плане документов Россия полностью доверял экс-столице, потому понимал, что эти письма всё-таки могут быть важны. Закатав рукава, он развернул несколько из них и, быстро пробежавшись по содержанию, убедился в своих догадках. В кои-то веки выдержав официально-деловой стиль, Германия вежливо и почти что даже убедительно просил ненадолго «забыть все обиды» и перебросить взор на нынешнее, довольно бедственное положение их стран в плане торговли. Если кратко, то немец предлагал возобновить переговоры по понижению пошлин на товары друг друга. Что же, это и правда бы совсем не помешало, но встречаться с Германией сейчас не было никакого желания, если уж быть до конца честным. — Нет слова «не хочу», есть только «надо», — как всегда вовремя напомнила ему Москва, беспардонно вошедшая в кабинет, будто прочитав мысли русского, который уж очень не хотел идти навстречу немцу. — Этот договор будет очень выгодным для нас, лучше не упускать возможность, а одержимость Германии мы используем во благо, — прожив куда больше Российской Империи, Москва, несомненно, лучше понимала, куда и как следует надавить, что можно простить, а на что закрывать глаза не следует. — Намекаешь, чтобы я выбил нам лучшие условия договора, — русский испустил измученный вздох, признавая правоту города. Этот договор нужен им, и от этого не сбежать. Сейчас их экономическое положение довольно шаткое, чем Германия точно не побрезгует воспользоваться. Значит, в ответ нужно давить на слабые места самого немца. — В точку. Давай, Россия. Час позора в обмен на улучшение экономики, от этого ещё никто не умирал. — Как раз таки от этого я в прошлый раз чуть не отправился к отцу, — он прикоснулся к своей шее, скрытой за высоким воротом мундира. — В этот раз ты твёрдо стоишь на своих двоих, к тому же, не думаю, что Германия станет пытаться снова навредить тебе, это будет чревато. И… Ах да, чуть не забыла — Османская Империя уже как с месяц просит тебя о встрече, а ты так и не ответил. Не стоит оставлять его без внимания, это невежливо. — Скажи ему катиться к чёрту на ближайшую неделю, не до него сейчас. Если это что-то важное, то пусть сам тащит свой зад ко мне. — Вы вдвоём как всегда, — город закатила глаза. Россия и Турция уже столько воевали друг против друга, что со временем невольно сдружились, правда дружба их больше походила на взаимное поливание друг друга дерьмом, и обоих это вполне устраивало. — И что за дрянь у тебя на руке? — вдруг спросила Москва уже куда более оживлённо, указав на правую руку царя с закатанным рукавом, не скрытую перчаткой. — Татуировка, — с гордым лицом заявил Россия. — Господи, — обречённо простонала девушка. — А Петербургу понравилась.

***

В Берлине же Германия совершенно точно не ожидал, что получит ответ от России так скоро, ещё и положительный. Видимо, сам Бог благоволит ему, раз случилось такое чудо! Если честно, то немец и вовсе не рассчитывал на встречи с Российской Империей ближайшие лет десять точно, однако ж судьба и правда милостива к нему, хоть ему не совсем понравился тот тон, с которым писал русский — очень холодный и сухой. «А чего ещё ты ожидал?» — резонно пфыкал Кёнигсберг. Действительно, после содеянного Германия точно не ждал, что Россия всё ещё будет относиться к нему с тем же радушием, что и в отрочестве, но он надеялся увидеть хотя бы намёк на прощение… — Как думаешь, что я делаю не так? Быть может… — Примерно всё, Германия. Абсолютно... С чего вы вообще просите совета у меня? — А у меня есть ещё кто-то? Что же, спрашивать совета в делах любовных у Кёнигсберга с самого начала звучало как самая худшая затея на планете. Да что уж, во вселенной. Немец и сам не знал, что ему стукнуло в голову, когда он решил и правда попытаться это провернуть. То ли от отчаяния, то ли ещё что-то. Хорошо хоть, что сам объект воздыхания он тактично умолчал, но, судя по обречённому лицу города, тот и так о чём-то да догадывался. Примерно такой же степени обречённости лицо состраивал и Российская Империя, когда они случайно пересекались. Ничего, сегодня всё должно измениться. — Я не знаю. Прокофья? На худой конец у вас есть брат и бесчисленное количество других подчинённых, с радостью готовых помочь с обдуриванием какой-нибудь глупой дворовой девки. Уж у них опыта в такого рода сомнительных делах куда больше, смею полагать. Чем больше город говорил, тем дальше заходил, распаляясь и совсем не стесняясь в выражениях. Германия не сразу понял, что тот просто-напросто насмехается над ним, тем не менее, в ответ немец только раздражённо отмахнулся да отослал Кёнигсберга подальше с глаз. Не до него сейчас. Ладно, раз уж толковых помощников у него нет, то остаётся снова взять дело в свои руки. К тому же, Российская Империя должен приехать с минуты на минуту. Но, когда Германия ринулся, сломя голову, встречать дорогого гостя, то понял, что тот приехал не один. Москва с непроницаемым лицом вышла из кареты следом за ним, одарив Германию нечитаемым взглядом и сделав своеобразный жест рукой, мол, не обращайте на меня внимания, я лишь сопровождающий. — Добрый день, Германская Империя, — с железным спокойствием поздоровался Россия, своей незамысловатой фразой полностью выбив весь кислород из лёгких немца. Явственно ощущать такую резкую смену в их отношениях было… больно. Ровно как и замечать, что на поясе царя и Москвы предусмотрительно висело по шашке, наверняка ещё и специально хорошо наточенной перед поездкой. — И вам доброго дня, рад видеть вас в добром здравии, — отодвинув в сторону свои переживания, Германия бегло окинул взглядом самого русского. Тот и правда выглядел совершенно здоровым, уверенно стоя на ногах и готовый дать бой в любой момент. Правда, что-то подсказывало германцу, что синяки на чужой шее до сих пор не прошли, слава Богу, под воротом было не разглядеть, иначе Германская Империя бы снова утонул в бесконечном чувстве вины и нервозе. — Как самочувствие? — Вашими молитвами. Не будем затягивать, как в прошлый раз, хорошо? — Конечно. Обсуждение заняло преступно мало времени, ещё больше удручало, что в основном говорила Москва, а Россия практически ни в какую не шёл на контакт, будто это и вовсе не касалось его. Германская Империя несколько раз пытался задать вопросы, адресованные конкретно ему, но каждый раз добивался лишь презрительного молчания со стороны имперца. — Договор уж слишком выгоден вам, не находите? — почти в самом конце переговоров заявила Москва, чуть ли не тыкая германца носом в уже ставший ненавистным листок бумаги. — Я не намерен смягчать условия. Они вполне равноценны для обеих сторон, — лишь отозвался Германия, разводя руками. Его подпись давно стояла на листе, оставалось дело за Россией. Правда, Москва всё не желала уступать и спорила с немцем до последнего, хоть и не добиваясь особого результата. Оно и понятно, Германия не хотел говорить с городом, он ведь затеял всё ради того, чтобы наедине поговорить с Россией. Извиниться, быть может, наладить их отношения, если такое ещё возможно, вместо этого же он вынужден довольствоваться молчаливым игнорированием с его стороны. — Довольно, Москва. Оставь нас одних на пару минут, — вдруг вклинился в спор Россия, отчего Германская Империя сразу же оживился. Что странно, девушка совсем не удивилась такому развитию событий, только замолчала, кивнула и спешно удалилась за дверь. Конечно, далеко она не уйдёт, но некая приватность у них теперь всё же есть. — Германия, я вижу, что ты хочешь поговорить о чём-то именно со мной, либо же по любой другой причине не желаешь идти на контакт с моим городом. В чём дело? — сложив руки на груди, строго задал вопрос русский, будто отец, ругавший нашкодившего ребёнка. – Меня гложет чувство вины перед вами. Мне правда очень жаль за свою ужасную несдержанность, чуть не стоившую вам жизни, — он неосознанно накрыл руку сидящего напротив России своей ладонью, на что сам русский отреагировал примерно никак, стойко сохраняя каменное лицо, тем самым всё больше распаляя германца. — Я понимаю, вы в полном праве не принимать моих слов извинений, более того, вы в полном праве считать меня жалким и достойным только презрения, но я искренне сожалею и не хочу, чтобы наши отношения оборвались таким образом. Вы значите для меня слишком много, чтобы я мог вас потерять. После смерти отца из близких мне людей остались только вы. Потому прошу… — Хватит, — негромко прервал его Россия, выдёргивая свою руку из его усилившейся хватки. — Подойди сюда, — он указал на место рядом с собой. Германия без единого размышления подошёл, и в этот же момент его заключили в тёплые, родные объятия, дарящие такую же безмятежную безопасность, прямо как тогда, в не таком уж и далёком детстве. Конечно, он сразу же обнял Империю в ответ, вцепившись с такой силой, будто от этого зависели их жизни. Просидев так, казалось, целую вечность, Германская Империя с огромной неохотой приослабил объятия. На душе впервые за долгое время было тихо и спокойно.

***

— Ты правда простил его? — Мне больно видеть, во что он превращается и кем может стать, но и простить его не могу. Несмотря на это, я всё же добился более выгодных положений по договору, как ты и советовала. Если бы все проблемы решались так просто, бед бы не знали. — Смотри, чтобы в будущем тебе это не вышло боком. С такими, как Германия, нужно просчитывать каждый шаг наперёд, чем ты, кажется, пренебрегаешь, почём зря. – Увидим.

***