"Украденное счастье"

      Белый потолок хмуро поприветствовал слабое тело непривычными солнечными бликами, что отражались с открытого окна. Они освещали комнату чересчур ярким свечением, от которого неподготовленным глазам становилось лишь больнее. Задвинуть больничные шторки оказалось довольно сложной задачей. Стоило Харучиё слегка приподняться на локтях, как правую руку сковало немым импульсом, что медленно растекся по размякшему телу. Катетер от капельницы был слишком глубоко вогнан в его тонкую вену, от чего любое неудачное движение, казалось, могло подвинуть иглу таким образом, дабы та проткнула его руку насквозь.       Запах медицинского спирта, что пропитал собою маленькую палату, отталкивал. От него слезились глаза, а грудная клетка стягивалась в прочный узел, который ни как не желал распутываться самостоятельно, и дать кислороду нормально поступать в организм. При каждом неловком повороте головы, лицо обдавало волной несносного жара, что медленно расползался со щек, по всей поверхности. Он был плотно перемотан большим слоем бинта, что удерживал марлевые повязки вокруг открытых ран, не давая тем кровоточить.       Судя по онемевшим конечностям, он пролежал в таком положении не меньше чем пару часов. Легкий отходняк от наркоза все еще истязал молодое тело, отдаваясь странными ощущениями в конечностях, которые пытались сделать какое-либо движение. От большого количества обезболивающего раны почти не приносили дискомфорта, но чем больше действие препаратов сходило на нет, тем яснее юноша стал ощущать весь масштаб проделанной работы.       «Наверняка останутся шрамы».       Мысль всплыла сама собой — сухая, почти равнодушная, будто констатация давно принятого факта. Харучиё было не впервой носить на себе такие отметины. Его тело давно превратилось в карту чужих ошибок, жестокости и случайностей. И всё же где-то глубоко внутри теплилась наивная, почти детская надежда — в этот раз обойдётся. Жаль лишь, что вселенная, как обычно, не сочла нужным учитывать его мнение. Боль была притуплённой, глухой, словно укутанной ватой, но стоило слегка пошевелиться — и она тут же напоминала о себе тянущим жжением. Под марлевыми повязками кожа зудела и ныла, а каждый вдох отдавался неприятным натяжением в челюсти. Запах лекарств, стерильной чистоты и чего-то металлического стоял в палате слишком густо, давя на виски. Внезапно дверь тихо скрипнула, приоткрываясь. Харучиё медленно перевёл взгляд — и сердце неприятно ёкнуло. Из-под дверного проёма неуверенно выглядывала знакомая блондинистая макушка. Майки будто колебался, не решаясь войти, пока сильная рука Шиничиро не ухватила его за ухо и почти насильно не втянула внутрь.       На этот раз Манджиро был другим. Тот пугающий, неуправляемый зверь исчез. Его аура больше не резала пространство, не давила на грудь. Глаза снова стали тёмными — привычными, живыми. И от этого почему-то становилось ещё тяжелее. Майки казался слишком маленьким. Плечи опущены, руки сжаты в кулаки, взгляд ускользает куда-то в пол, будто он боялся встретиться с реальностью лицом к лицу. Если бы Шиничиро не подталкивал его вперёд, Харучиё был уверен — он так и остался бы стоять у порога, не в силах сделать шаг.       — О, ты уже очнулся. Не разбудили? Мы можем прийти позже, — голос старшего Сано звучал ровно, но под этим спокойствием пряталась усталость и тревога. Она тенью легла на его лицо, выдавливая привычную мягкость.       — Нет… всё в порядке, — ответил Харучиё.       Говорить всё ещё было трудно. Голос выходил тихим, надломленным. От малейшего движения мышцы тянуло так, что казалось — повязки вот-вот не выдержат. Он почти физически чувствовал, как подсохшие ранки угрожающе трескаются, готовые снова пустить алую струйку по бледному подбородку.       — Майки хочет тебе кое-что сказать, — мягко добавил Шиничиро. Манджиро неловко присел на маленькую табуретку у кровати. Она была слишком низкой, неустойчивой — как будто подчёркивала его нынешнее состояние.       — Прости… — начал он и на мгновение запнулся. — Мне не следовало заходить так далеко. Я раскаиваюсь в своих действиях. Слова прозвучали ровно. Слишком ровно. Почти идеально.       Харучиё знал — это не его слова.       Майки не извинялся. Никогда. Просто не умел. Не видел смысла. Для него это было равносильно признанию слабости — вещи, которую он презирал всем своим существом. Возможно, где-то глубоко внутри он и чувствовал вину, но не так, не в такой форме. Эти фразы были заучены, вложены в рот силой — подарены Шиничиро, как костыль, чтобы хоть как-то залатать произошедшее. Акаши видел, как сжимаются маленькие кулаки Майки. Как в этом жесте всё ещё тлеет упрямство, обида и уверенность в собственной правоте. Был ли он тогда не в себе или полностью осознавал свои действия — уже не имело значения. Он сделал то, что считал нужным. Наказал виновного. И этим виновным стал Харучиё. Признав вину сестры как свою собственную, он был готов к любому исходу. Он не дрогнул тогда — и не собирался сейчас. Акаши не нуждался в извинениях.       Он попросту не видел в происходящем вины Майки. Возможно, образ самопровозглашённого идола и посеянное в сердце семя страха не позволяли ему даже мысленно назвать случившееся ошибкой. Харучиё был готов простить Майки всё. Абсолютно всё. Ведь именно он стал первым человеком, кто назвал его другом. Если сейчас он покажет своё истинное лицо — расплачется, сорвётся, даст боли вырваться наружу — не отвернётся ли Майки? Если он уйдёт и на этот раз… Харучиё не был уверен, что сможет это пережить. Не имело значения, какую боль причинил ему Сано. Он был готов вынести её всю. Лишь бы Майки не посчитал его слабым.       У Хару больше нет никого столь близкого. Даже собственная семья казалась слишком далекой от таковой. Никто из родных не явился его проведать. Сенджу была еще слишком мала для самостоятельных прогулок, к тому же была все еще напугана недавним инцидентом. А Такеоми … Честно говоря, Харучиё даже не хотел знать, почему старший брат не пришёл. Скорее всего, тот просто решил, что раны младшего недостаточно серьёзны, чтобы нарушать собственный график. Или же нашёл тысячу более «важных» причин, чтобы не появляться здесь. В любом случае, это уже не имело значения.       — Все хорошо, раны почти не болят.       Наглая ложь. Именно в тот момент, когда он попытался выдавить из себя подобие улыбки,то ясно ощутил, как надорвалась защитная корочка, что не так давно обволакивала свежую рану. Ему оставалось только молиться, чтобы Майки ушел до того, как спиртовые марли успеют насквозь пропитаться кровью.       — Правда? Вот и славно! — оживлённо отозвался Майки. — Я знал, что ты не слюнтяй, как прочие детишки. Они способны лишь реветь и молить о пощаде. Это мерзко. Среди моих друзей не может быть слабаков.       Слова ударили сильнее, чем боль. В груди болезненно сжалось, дыхание стало поверхностным. Обезболивающее стремительно теряло силу, и на лбу выступили крупные капли пота, медленно скатывающиеся по бледной коже. Харучиё продолжал улыбаться — слишком широко, слишком натянуто. Он чувствовал, как влага скапливается в уголках рта, постепенно напитывая бинты.       — Майки, можешь оставить нас наедине? — Положив свою массивную руку на блондинистую копну непослушных волос, Шиничиро сделал несколько круговых движений, наблюдая за тем, как младший брат пытается лениво от него отбиться.       — Конечно, я пришел убедиться, что с Чиё все хорошо. Теперь, я спокоен. Удостоверившись, что старший брат больше на него не злиться, мальчик довольно побежал за пределы комнаты, оставляя молодых людей наедине. Услышав, как входная дверь закрылась, его тело заметно вздрогнуло, натянувшись словно гитарная струна.       — Можешь расслабиться, — спокойно сказал Шиничиро.       Эти слова подействовали мгновенно. Напряжение ушло, и Харучиё обессиленно растёкся по больничной койке, словно только сейчас позволил себе перестать держаться.       — Спасибо…       — Не стоит, — покачал головой Шиничиро. — Ты и так слишком многое вынес. Я знаю Майки. Он не умеет по-настоящему признавать вину. Поэтому… — он чуть помедлил, — как старший, я прошу прощения за него.       " Вот как это должно выглядеть…" — Мысль обожгла. — "И всё же брать ответственность за кого-то — чертовски тяжело" .       Харучиё и сам не заметил, как начал шмыгать носом. Слёзы катились по щекам, и он поспешно тёр их больничным покрывалом, отчаянно стараясь не выглядеть ещё более жалким. Но вопреки ожиданиям, Шиничиро не смотрел на него с отвращением. Его тёмные глаза были мягкими, тёплыми — словно большое одеяло, которым укрывают от холода. Он молча развёл руки, предлагая объятие, не навязывая, не торопя. Харучиё дёрнулся вперёд… и остановился. Что-то внутри не позволило ему сделать этот шаг. Как бы сильно ни хотелось утонуть в этом тепле, забыться хотя бы на миг, он не мог. В этом Шиничиро было что-то иное — неуловимое, тревожное. Это был уже не тот человек, которого он знал раньше.       За светлой аурой мужчины угадывался мрак. Глубокий, тяжёлый, ещё неосознанный, но оттого не менее реальный. Не дождавшись ответа, Шиничиро понимающе опустил руки. Он всё так же внимательно смотрел на Харучиё, который к тому моменту уже сумел взять эмоции под контроль.       — Если честно… у меня к тебе есть одна эгоистичная просьба.. — Скосив любопытный взгляд в сторону своего собеседника, он лишь понимающе кивнул, давая мужчине волю продолжить начатое. — Я бы хотел, чтобы ты и дальше оставался другом Майки. Возможно, после случившегося, моя просьба звучит неуместно, но … знаешь ли, я очень боюсь, что те перемены, которые постепенно обволакивают моего брата, в конечном итоге приведут его к одиночеству. Как бы мне не хотелось, но я не могу все время находиться рядом с Майки. Мне нужен кто-то, кто сможет защитить его от тьмы, приняв весь удар на себя, в мое отсутствие.       Каждое слово мужчины было пропитано глубокой болью и сожалением, от которого желудок Харучиё стягивало в тугую петлю. На мгновение, он вновь увидел того Шиничиро, который проводил свои лучшие годы молодости возле инвалидного кресла, с надеждой всматриваясь в потухшие глаза единокровного брата, что терял жизнь с каждым мгновением. Того самого Шиничиро, что не хотел мириться с противной ему реальностью.       Даже будучи в прошлом, старший Сано продолжал отчаянно цепляться за Майки всеми свободными конечностями желая, несмотря ни на что, сделать его счастливым. Он даже отдавал себе отчет в происходящем, что еще больше пугало Харучиё. Шиничиро был готов поставить даже собственную жизнь на кон, не говоря уже об остальных людях. Сано добровольно решил посвятить всего себя служению семье, что с простого благородного порыва стало внезапно превращаться в подобие легкой мании.        Мужчина буквально просил мальчика присягнуть блондину на верность и оставаться с ним до самого конца, несмотря ни на что. Изначально, Хару так и планировал сделать. Майки по-прежнему был единственным важным для него человеком, но то, как Шиничиро преподнес ему новое будущее действительно пугало.       “Возможно, я слишком переживаю по этому поводу” — Списав собственное беспокойство на последствия затуманенного разума, после анестезии, мальчик тяжело вздохнув. Стряхнул головой, он попытался отмахнуться от навязчивых мыслей, что стремительно заполонили его бедовую голову.       — Конечно, я останусь рядом с Майки. Он мой друг, я сделаю все ради него.       — Обещаешь?       — Обещаю.       В знак согласия, мужчина протянул мальчику свою мозолистую руку, смотря на которую у Харучиё начинало сводить зубы, в невольном скрежете. Ему казалось, будто он вот-вот подпишет сделку с дьяволом. Пути назад больше нет. Сделав недюжинное усилие над собою, он все же смог поднять свою ладонь, дабы скрепить их руки в знак доверия. В момент соприкосновения, тело юноши с лазурными глазами прошиб электрический импульс, от которого, несколько коротких волосинок на его голове стали дыбом. Когда он пришел в себя и посмотрел на собеседника, в попытке выяснить, что к чему, то и вовсе замер с разинутым ртом.       Тело Шиничиро обмякло, будто он потерял сознание. Не успел Акаши поднять волну паники, как мужчина уже выпрямился, и как ни в чем небывало, продолжал пожимать его руку. Так продолжалось на протяжении нескольких минут, пока ладонь Хару не вспотела до такой степени, что начала выскальзывать.       — Ш..шин? — Молодой человек, услышав свое имя невольно вздрогнул, после чего перевел свой пустой, ничего не выражающий, взгляд в сторону собеседника.       — А? Оу, привет Харучиё. — Склонив немного голову в право и изучающе окинув хрупкую фигуру на больничной койке оценивающим взглядом, он вдруг добавил. — А почему ты весь в бинтах? И почему мы в больнице?       От испуга, молодой человек отдёрнул свою руку обратно, плотно прижав ее к груди.       “ Кто … кто это?!” — Несмотря на то, что на первый взгляд это был все тот же Шиничиро, Харучиё видел в нем явные отличия.       Первое, что бросалось в глаза это неестественная реакция тела на происходящее в целом. Глаза молодого человека казались кукольными. Они были настолько пустыми, что мальчик мог без проблем увидеть в них собственное отражение. Его движения казались механическими, будто исполняли заранее встроенный набор команд, что заложили производители в изначальную модель человека. Все существование Шиничиро вдруг свелось к какому-то автоматизму. Харучиё даже не успел заметить, как Сано внезапно покинул его палату, оставляя наедине с собственными мыслями.       “Он что … вернулся назад в будущие? “ — Внезапно закравшаяся мысль, казалась одновременно правильной, и в то же время до ужаса абсурдной. Чтобы окончательно не потерять связь с реальностью, юноша сжал собственные кулаки до боли. От отчаяния он уткнулся лицом в подушку. Парень стал что есть мощи срывать собственный голос, не в силах больше сдерживать собственный эмоциональный порыв.       “ Нет. Нет. Нет. Да быть того не может! Будь проклята моя недальновидность. Теперь, я уж точно не узнаю, каким образом оказался в прошлом” — Больше всего молодого человека печалила даже не сама мысль об этом, сколько тот факт, что он действительно остался один на один с реальностью, в которой был даже не уверен. Харучиё пугал завтрашний день.       Знания из будущего еще не гарантировали ни ему, ни Майки, ни еще кому-либо счастливой жизни. Сегодняшнее происшествие дало парню отчетливо понять, насколько он слаб. Речь шла даже не о вселенских масштабах, а буквально о пределах собственного микрорайона. Даже Баджи был сильнее его. Как он сможет исполнить данное Шиничиро обещание, будучи столь недееспособным?       — К черту все!       Подняв лицо над подушкою, он и вовсе не придал значения тому, что белоснежная ранее постель, успела окраситься внушительными алыми пятнами. Вырвав из руки катетер, одним резким движением, он болезненно прошипев. Придя немного в себя, юноша двинулся в сторону открытого окна, которое так беспечно оставили без присмотра дежурные санитары. Запрокинув ногу повыше, он без каких либо проблем забрался на маленький подоконник, с которого открывался отличный вид на происходящее с наружи. Палата Акаши находилась на втором этаже, следовательно, бросаться с окна в его состоянии было срони самоубийству. Боковым зрением, заметив мусорный бак, он быстро набросал план дальнейших действий, прежде, чем сосредоточить всю свою крошечную силу в ногах, перед тем, как оторвать ноги от балкона, тем самым оказавшись в свободном падении.

***

      Что ж, под шумок сбежать с больницы, будучи еще не до конца пришедшим в норму, оказалось чертовки хреновой идеей. Акаши слабо отдавал себе отчет в происходящем. Разум и тело, казалось, действовали отдельно друг от друга, все время сталкиваясь в немой схватке за главенство над истерзанной душой. Все, что было важно для Акаши в тот момент - это стать сильнее. Словно в бреду, он шел пустыми улочками незнакомого района, в очередной попытке сосредоточить собственное зрения хоть на каком нибудь ориентире. Каждое движение отзывалось вспышками боли, но эта боль была честной. Понятной. В отличие от той, что разъедала его изнутри.       " Как я должен его защитить? — пронеслось в голове. — " Кого? Себя? Майки? Или то будущее, которое я даже не помню до конца?"       Перед глазами снова всплыл Шиничиро. Его взгляд. Его просьба. Не приказ — хуже. Надежда. Та самая, от которой невозможно отказаться, не почувствовав себя чудовищем.       — Я не герой… — прошептал Харучиё, и собственный голос показался ему чужим. — Я даже не сильный…       Помутневший разум не мог здраво мыслить. Акаши решил устранить проблему самым понятным для себя способом - кулаками. Стоило на горизонте мелькнуть крашеной макушке как тот нервно усмехнулся. Натыкаясь на сверстников или детей примерно того же возраста, он немедля вступал в драку. Его благо, что на улице стоял 1999 год, и число несознательных детей было намного больше, чем тех, которые предпочитали добраться к дому без особых приключённый на собственную задницу. Стоило Акаши лишь поманить пальцем, как подростки сами набрасывались на него, в надежде самоутвердиться за счет более слабого противника. Искать в этом логики не было смысла. Для большинства парней его возраста, подобные акты хулиганства были сами собою разумеющимися.       Постепенно шестеренки в голове Харучиё стали заползать все дальше за тормоза. Изнеможение от пульсирующей боли, придавало движениям особой резвости. Защитные бинты потерялись еще несколько метров назад, оставляя ничем не прикрытые раны напоказ. От большой нагрузки, зажившая кожа вновь потрескалась, от чего кровавые подтеки стали понемногу скатываться с подбородка на домашнюю одежду, окрашивая светлую футболку несуразными алыми пятнами, что современен приобрели более темный и глубокий оттенок. Харучиё уже было все равно на свой внешний вид. Единственное, что двигало им, это непосильное чувство ответственности, которую он был изначально неготовым принять.       — Почему я. Почему. Почему. Почему.       Не соответствие с более сформированным разумом и тем, которым изначально обладало тело, вызывало дисбаланс. Его внутренне эго было только радо возможности услужить Шиничиро и посвятить всю свою жизнь во благо служению единственному человеку, который когда-либо его признавал. В то же время, вторая его часть кричала навзрыд, от непосильной ноши, от которой хрупкие детские плечи трещали буквально по швам. Ответственность за Сенджу, ответственность за Такеоми, ответственность за Шиничиро, ответственность за Майки - весь этот послушный список вызывал внутренне отвращение. Харучиё не тот человек, которому можно доверить чью либо жизнь. Он не способен позаботиться о себе, не говоря уже об остальных.       Чтобы быть нужным кому-то, придется придерживать тех или иных стандартов. Стандарт Майки - это сила. Если Харучиё перестанет быть сильным, если не сможет сдержать слез, если проиграет - станет ненужным. Акаши не очень хорош в драках. Все время вступая в шуточный бой с Кейске, юноша часто терпел поражение. Сегодняшнее происшествие заставило его хрупкий мир в очередной раз пошатнуться, и осознать, насколько он был самоуверенным. Даже разбитые костяшки, и пятна крови каких-то парней, которых мальчик избил по дороге, еще не были показателями его истинного потенциала.       Даже Мансаку отказался брать его в ученики. Причем Баджи удалось, несмотря на собственную недалекость, выбить себе не последнее место в додзё. Боевые искусства ему не постичь, пускай, в отличие от Кейске у него есть опыт приобретённый в колонии для малолетних преступников. Там, Акаши научился, как можно победить “грязно”, как заставить противника выть от боли, при этом не пролив и капли чужой крови. В отличие от нынешних друзей, юноше ведомо насколько действительно жесток окружающий мир. Прошлая жизнь подарила ему огромное количество опыта, которому и врагу не пожелаешь. Теперь, Акаши сможет обернуть его в собственную пользу.       Чтобы соответствовать стандартам Майки, он станет своего рода карателем, что расчистит для самовоздвигнутого кумира красную ковровую дорожку, на пути к должному величию. Уже сейчас, своими крошечными руками, он способен нарисовать столь невзрачную алую черту, которая со временем станет достаточно широкой для того, чтобы стать достойной Манджиро Сано. Оглядываться назад было страшно. Харучиё не позволял себе сбиваться с заранее настроенного маршрута. Сомнениям не должно быть места в его сердце. Споткнувшись об небольшой камешек на дороге, молодой человек упал на колени, при этом больно ударившись локтями об холодный асфальт.        — Вставай.       Сцепив зубы, что есть мощи, он попытался медленно подняться обратно, да вот только из-за легкого скольжения, за счет окровавленных рук, он вновь упал на асфальт.       — Ну же, двигайся глупый кусок бесполезной плоти. — Раненая кожа отдавалась жаром и острой болью по всему телу, посылая неконтролируемую волну дрожи. — Слабак. Слабаки не нужны Майки. От слабаков отказывается собственная семья. Слабак не способен помочь Шиничиро в его великой миссии. Слабак способен только ныть.       Прижавшись лбом к холодному куску асфальта, Харучиё и не заметил, как с лазурных глаз хлынул поток неконтролируемых слёз, что невольно стали затекать в нос, тем самым затрудняя свободное дыхание. Он уже не мог различить, где заканчивалась чужая кровь и началась его собственная. От больницы, с которой сбежал молодой человек, тянулся тонкий шлейф по одиноких пятен, что стекали с разорванного рта. Если он не поторопиться и не доберется к дому, в скором времени, о его внезапной пропаже доложат опекунам. Меньше всего Акаши хотелось бы сейчас видеть скучающее лицо старшего брата, которое скукожиться подобно лимонной дольке, каждый раз, стоит Харучиё появиться в поле зрения.       Долгое время, он пытался подняться на ноги, но все безуспешно. Собственные коленки дрожали не в силах сделать и шагу. От неконтролируемого потока мыслей ужасно болела голова, от чего виски пульсировали чересчур агрессивно. Он потерял слишком много крови, от чего вновь начал терять связь с реальностью. Веки в раз налились тяжёлым свинцом, принуждая глаза закрыться от кружащего мира, несмотря на отчаянные попытки Хару удержать их в одном положении. Будучи на последнем издыхании, Акаши заметил, как небольшая фигура из соседнего переулка двинулась в его сторону.       — Хах, еще один самоубийца.       Исказив свое лицо в подобии окровавленного оскала, он с большим усилием поднялся на ноги. От каждого колебания воздуха тело все время наклонялось в разные стороны от чего удержаться в одном положении оказалось чертовки сложно. Из-за плотной пелены, что накрыла собою лазурные глаза, Акаши не смог нормально разглядеть своего противника. Ему и не нужно было. Не имеет значение с кем сражаться, главное лишь дать этому телу достаточно боевого опыта, чтобы сопоставить теорию с практикой.       Сжав свои избитые костяшки в плотные кулаки, молодой человек сделав несколько шагов в сторону противника, но уже на 5 шагу потерял равновесия, и полетел в низ.       “Ненавижу быть ребенком” — Ожидая встречи с уже практически родным куском асфальта, он окунулся в собственный мир, с надеждой, что предполагаемый противник не станет добивать его окончательно.       “Мертвый не может никого защитить, но по крайней мере, он не усложняет жизнь окружающим собственным существованием”.