"Украденное счастье"

      « Это будет сложнее чем я предполагал » — Сдерживая внутренний порыв, Ханагаки устало запрокинул волосы назад, наблюдая как от каждого его движения Масатака трясётся, словно осиновый лист.       Как ни в чем не бывало блондин стоял посреди арены, окружённый не одним десятком амбалов, что продолжали задорно скандировать имя Киёмасы. Молодой же человек напротив, вместо воодушевления чувствовал животный страх. Его ноги намертво приклеились к земле не решаясь сделать и шагу. В мгновения ока, из смотрителя зоопарка он превратился в раненое животное, чья клетка понемногу стягивала конечности.       « Перестарался » — Лаконично подумал Такемичи.       Это могло вызвать проблемы. Он не думал, что столкнувшись с буллингом напрямую, даже у самых отъявленных негодяев может проснуться страх. В Поднебесье тоже была своего рода практика в виде одиночных боев, от чего юноше было не в новинку оказаться в схожей атмосфере вновь. Как ни странно, подобное стечение обстоятельств казалось забавным. Голубоглазый отчего-то чувствовал странное чувство дежавю. Подобная ситуация вполне могла с ним случиться, единственным отличием было то, что в это раз участь добычи, для стаи стервятников, досталась не ему. Он знал что неподалеку за ситуацией наблюдает Мучё и Масару. Первый служил своего рода спасательным кругом, пока второй подначивал толпу, тем самым разнося слухи по всей округе. Ясухиро дал нужную наводку, от чего оставалось только ждать, что на их представление придет кто-то стоящий. К счастью или сожалению больших шишек не наблюдалось, от чему ему оставалось придерживаться заранее заготовленного плана. Ханагаки должен был привлечь как можно больше внимания, чтобы выманить свою жертву, используя организатора боев.       — Король против плебея, готовьте ваши ставки господа! — Воодушевившись, Масару уже во всю собирал денежные ставки, призывая окружающих присоединиться к азартной игре.       Будучи шестёркой Киёмасы и его дружков юноша растратил почти все имущество, отчего считал справедливым возыметь свою долю за счет вымогателей, на что Такемичи мог лишь благосклонно закрыть глаза. Пока он исполнял свою роль голубоглазый готов был молчать.       Проблема была в другом. Киёмаса отказывался драться. Сломленный зверь. Его губы дрожали, не в силах остановить это. Он — тот, кто всегда считал себя самым сильным. Гопник. Хищник. Всё его детство, всю жизнь, окружающие внушали ему одно: если ты хочешь выжить, если ты хочешь править, ты должен быть сильнее других. Масатака жил по этому принципу. Он всегда был тем, кого боялись. Даже в Тосве у него были амбиции. Он видел себя выше остальных, выше всех этих тупых отморозков. Его уважали. Его боялись. Но теперь… Теперь боится он. Организатор боев не мог сдвинуться с места. Голова гудела, в висках чувствовалась болезненная пульсация, пока холодный пот продолжал покрывать разгорячённую кожу.       Такемичи стоял перед ним словно статуя, чьи эмоции были скрыты за стальной стеной, что норовила придавить его естество в любой момент. Он просто смотрит. Но одного этого взгляда хватает, чтобы Киёмаса чувствовал себя мишенью. Голос внутри разрывался на куски. Как бы ни старался, но юноша не мог этого понять. Этот парень… Этот дохляк! Как?Как Ханагаки мог сломать его так легко? Как мог разбить его тело, его гордость, его имя? Как мог уничтожить его так, что от былой уверенности не осталось и следа? Как смел использовать в собственных целях?       Такемичи не просто избил его. Он растоптал его морально. Не дал ни шанса, ни надежды, ни права даже думать о мести. А теперь… Теперь он стоит перед ним. Может в глазах окружающих Масатака и выглядел, как обычно, но тревога сковывала его тело по рукам и ногам словно цепкие лианы, что тянули на дно отчаяния. Толпа начинала подозревать неладное. Даже Мучё что до этого тихо стоял в стороне вышел на свет, готовясь вмешаться, вот только ненавязчиво поднятая в верх рука Ханагаки не позволила ему действовать опрометчиво. Это было его представление. Начало мести. Он не мог позволить себе посторонне вмешательство.       — Киёсама. — Противник услыхав собственное имя вздрогнул. — Я бросаю тебе вызов, вместо своего кузена. Ты ответишь за свои деяния. — Он говорил нарочно громко, чтобы каждый смог услышать вымышленный мотив.       Слова голубоглазого подействовали мгновенно заводя толпу в нужный настрой. Голос был ровный, но в нём не было жалости. Это была не та злость, что Киёмаса знал, не тот гнев, с которым он сам привык править, не тот звериный оскал, не дикий азарт бойца, рвущегося в драку. Холод. Вот что отличало Такемичи от него. Вот что его ломало. Киёмаса всю свою жизнь верил в силу кулаков. Если ты сильнее — ты прав. Если ты можешь ударить больнее — ты победил. Если тебя боятся — значит, уважают. Но он ошибался. В отличие от него Такемичи понял суть власти. Сила не только в кулаках. Сила — в страхе. Власть — это не просто сокрушить врага. Это заставить его сломаться самому. Это не ударить первым — но смотреть, как противник не смеет поднять на тебя руку. Как его тело трясётся, прежде чем ты даже двинешься. Как его кулаки бессильно сжимаются, но он боится их поднять. Как в его взгляде живёт только одна мысль: "Я не могу. Я не смогу." Вот она, вершина правления. Киёмаса не мог поднять голову. Он знал, что если встретится с ним взглядом — всё кончено. Пока Масару принимал новые ставки крашеный блондин незаметно подошел к противнику и схватил второго за шиворот рубашки.       — Соберись, дерьма кусок. — Прошипев ругательства на ухо своей жертвы тот брезгливо отодвинул его в сторону.       Такемичи смотрел на него как на вещь. Не как на человека. Не как на противника. Просто как на инструмент.       — Не забывай, что мой товарищ все еще держит твоих дружков на мушке. Честно говоря, мне плевать на твою судьбу. Если сыграешь свою роль, то я не стану докладывать в полицию о ваших делишках. В лучшем случае тебя просто изгонят из Тосвы, в худшем, тебе и твоей шайке присвоят строк в местах не столь отдаленных, уяснил?       Киёмаса знал, что должен сделать. Он должен драться. Но его тело не подчинялось. Он смотрел в эти спокойные, мертвые глаза и понимал — если он нападёт, всё повторится. Он не хотел снова это пережить. Снова лежать в крови. Снова слышать этот леденящий голос, говорящий, что он ничтожество, однако выбор был невелик. Словно ужаленный, мужчина бегло закивал, при этом схватившись за больной бок. Его форма все еще скрывала большое количество увечий, что делало его неповоротливым и вялым.       — Что, страшно? Такемичи почти ласково склонил голову набок, выжидая. Киёмаса не мог ответить. Он просто молча стоял и трясся, на что Такемичи лишь глубоко вдохнул. — Тогда нападай так, словно от этого зависит твоя жизнь.        Голос был тихий, но властный. Организатор боев понимал. Это не просьба. Это приказ. Прозвучал удар гонга. Громкий гул толпы неприятно закладывал барабанные перепонки и щекотал нервы. Холодный пот продолжал стекать по массивным ладонях, окуная в омут. Стоило Масатаке двинуться с места, как Такемичи незаметно прикрыл оба глаза. Движения были настолько вялыми, что вызывали смех. Уклониться не составило большого труда. Он должен был потянуть немного времени, пока не появиться более крупная добыча. Слизав одинокую каплю пота что стекла с его лба, тот на пробу выставил блок на который пришелся мощный удар, что откинул его на несколько метров. Толпа была в восторге.       — Я … я размажу тебя по стенке, дерьма кусок!       Спотыкаясь об гласные Масатака на хлипких ногах принялся колотить своего противника. Ликуя толпа начала скандировать имя организатора боев, тем самым неосознанно подбадривая мужчину. Он воодушевился. Стоило ему войти во вкус и начать наслаждаться избиение своего обидчика, как волна холодного пота обволокла его спину с ног до головы. Словно острое лезвие, леденящий душу взгляд рассёк все его самовольств на корне. Ханагаки не давал достойный отпор лишь потому что так было задумано. Стоит занавесу прикрыться как Киёмаса познает всю тяжесть собственного греха. Осознание этого факта отрезвило.       Постепенно лицо и тело Ханагаки стало усеиваться слабыми отметинами. Такемичи настоль часто избывали в Поднебесье, что подобные раны казались не значительней царапин. Подумав что этого недостаточно тот нарочно подставил лицо под летящий кулак. Лишь когда острая боль мелькнула между глаз, а теплый ручеек стал несмело стекать с его носа на подбородок тот довольно оскалился. Толпа восторженно затрепетала.       « То что нужно » — Стоило Ханагаки подумать, что все идет как нужно, как раздался слабый свист. Мучё подал сигнал. Кто-то из Токийской Свастики прибыл на место.       Заранее отрепетированная речь слетела с его губ плавно, словно давно разученный монолог опытного актёра. Голубоглазый говорил с дрожью в голосе, с надрывом, с тем самым искусственным волнением, что порой способно всколыхнуть людские сердца. Несколько скупых слёз, аккуратно скатились по его щекам. Толпа зашепталась. Шум из перешёптываний и приглушённых возгласов разнёсся по собравшимся. Кто-то недоверчиво хмыкнул, кто-то фыркнул с насмешкой, но для большинства он выглядел так, как и хотел - героем.Тем, кто, несмотря на собственную слабость, борется за справедливость. Тем, кто, едва держась на ногах, готов бросить вызов врагу, превосходящему его в силе. Но это была иллюзия. Для пущей убедительности ему следовало нанести удар. В тот же миг он рванулся вперёд, обхватив Масатаку за талию, и, используя инерцию, с лёгкостью опрокинул массивного противника через себя.       Толпа ахнула. Громкий удар о землю, вскрик, а затем — тишина, пронзённая напряжением. Масатака, ударившись головой, пошатнулся, но не собирался так просто сдаваться. Едва поднявшись на ноги, юноша кинулся вперёд, намереваясь схватить соперника, навалиться на него всей своей тяжестью и сокрушить своей массой. Но что-то пошло не так. Он хотел ударить его в живот. Хотел. Но вместо этого его вырвало. Внутри словно что-то разорвалось, желудок сжался в мучительном спазме, выталкивая содержимое прямо на землю. Зрелище было омерзительным. Однако Масатака закрывал обзор своим массивным телом, и в первое мгновение никто не мог понять, кто именно подвергся столь унизительному позору. Шёпот в толпе стал громче. Одни смеялись, другие смотрели в замешательстве, кто-то с нескрываемым отвращением отворачивался. Но голубоглазый, стоя напротив, едва заметно усмехнулся. Потому что всё шло по его сценарию.       — Вы только посмотрите на это, наша жертва уже не в силах удерживать своим внутренности! Ай да наш Киёмаса, никого не щадит. — Почувствовав, что запахло жареным, Масару принялся отвлекать внимание окружающих. Следуя его примеру толпа так же сопоставив внешний вид и уведенное, сделало подобное заключение, тем самым повысив ставки в двое.       Масатака едва держался на ногах. К его счастью, толпа замолчала тем самым знаменуя приближения третьего лица, что решило вмешаться в их бой.       « Вот оно » — Даже стоя спиной, Ханагаки ощущал как его внутренности сжимаются в плотный клубок. Неосознанно он закусил нижнюю губу, пока не почуствовал что та несмело лопнула под натиском ненависти, что слабо скрывалась в юном теле. Голос заместителя главы был резким, командным, пронзающим воздух словно острое лезвие.       — Прекратить бой!       За одно мгновение дюжины мальчишек будто застыли, подчиняясь этому глухому раскату приказа. Шум, крики и всполохи драки угасли так же быстро, как и начались. И пока долговязый мужчина продолжал громыхать на собравшихся, в тщетных попытках разобраться в беспорядке, его друг, будто король всего этого безумия, направился прямиком в эпицентр событий. Сказать по правде, Ханагаки даже не надеялся сорвать джекпот с первого раза, однако ошибки быть не могло. Только глава Токийской Свастики мог позволить себе подобное. Идти он мог бы спокойно, но нет… Каждый шаг отдавался чрезмерной лёгкостью, самоуверенной беззаботностью, почти танцующей походкой. Как будто всё это было развлечением. Такемичи почувствовал, как сжимаются кулаки. Один лишь взгляд на это самодовольное лицо вызывал в нём всепоглощающую ненависть. Вены на его висках надулись, пульс неумолимо стучал в ушах.       « Не забывай о своей роли »       Юноша с силой стиснул зубы и опустил голову, утопив в желудочном соке осколки своей гордости. Ненависть жгла его изнутри. Он ненавидел каждое движение, каждый вздох, каждое слово, которые приходилось подбирать с тщательной осторожностью. Он ненавидел то, что приходилось играть. Но он знал, что делает.       Как бы парадоксально это не было, но язвимым местом Сано была “слабость”. Голубоглазый отлично изучил его историю, предпочтения, мысли и увлечения. И самое отвратительное — он не просто знал, он понимал его. Но даже это не смогло утихомирить его пыл. Майки был одержим своим старшим братом, отчего всё, что напоминало ему о Сано Шиничиро, превращалось в объект восхищения. Такемичи даже не нужно было прилагать усилий. Он уже подходил под этот образ. Это бесило его до рвотных спазмов. Он ненавидел себя за то, что имел что-то общее с родственником своего врага. Но раз уж судьба так жестоко подшутила… Он обратит это в оружие. Такемичи моргнул, заставляя взгляд наполниться мокрой, дрожащей пеленой. Глаза заблестели. Мириады солёных кристаллов осели в сине-зелёной глубине. И этого хватило. Всего пара секунд — и он увидел, как Майки замер. Как в его пустых глазах промелькнуло восхищение. Как его пальцы дрогнули, будто инстинктивно стремясь к нему. Развернувшаяся картина выбила Сано из колеи.       — Как … твое имя? Голос был тихий. Почти благоговейный. Такемичи не успел даже моргнуть, как Майки уже был рядом. Слишком близко. Слишком быстро. Его пространство нарушили, а тело вынудили упасть.       — Ах ..!       Он не успел среагировать, когда пальцы вплелись в его осветленные волосы. Это было мерзко. Но он не должен был показать это. Словно в трансе Сано потянулся своей рукой тем самым зарывшись в мягкие волосы. Ни вид крови ни грязи не мог омрачить их цвет, что так напоминал юноше свежие поля едва поспевшей пшеницы. Не ожидав подобной наглости Ханагаки сильнее нахмурился.       — Хана. Мое имя Хана. — Голос дрожал. Он заставил его дрожать.       Склонив голову на бок, тот напрягая каждую мышцу в своем теле пытался выглядеть как можно более беззащитным и уязвимым, что явно возымело успех. Такемичи видел, как восторженно пляшет тьма на дне пустых глаз Сано. И это возымело успех. Такемичи видел как в глазах Майки тёмная пустота расцвела восторгом, как в его движениях появилось нежное, болезненное почтение, как его пальцы, испачканные в грязи, всё равно ласково сжимают его волосы, словно касаются чего-то священного.       — Хана…       Словно пробуя на вкус чужеродное слово, он медленно, лениво перекатывал его на кончике языка. Сухие губы чуть дрогнули, расползаясь в пьяную, растянутую линию, отдалённо напоминающую улыбку, что на самом деле не было выражением тепла, скорее… изучение. Будто он смаковал этот звук, примеряя его, словно новую маску, решая, подходит ли она под его образ. Будто хотел понять, насколько этот человек перед ним — настоящий, или же он всего лишь ещё один обман.       — С этого дня, Хана, ты мой друг. Резко. Неожиданно. Словно финальный аккорд в симфонии, которую Такемичи выстраивал с самого начала. Даже он не ожидал, что всё пройдёт настолько гладко. Настолько легко. Майки оказался более уязвим, чем голубоглазый мог предположить. Это было… даже разочаровывающе. Кажется теперь Ханагаки начал понимать слова Мучё. Сано Манджиро умел цеплять людей. Не будь Ханагаки в здравом уме, то наверняка поддался бы моменту. Но только не сейчас.       — Х… хорошо.       Дыхание утяжелилось, из-за чего голос казался смущённым, почти детским, словно он не верил в своё счастье, как будто искренне был рад помощи. Как будто. Такемичи ласково улыбнулся, глаза дрогнули влажным отблеском благодарности. Но внутри… Он смеялся. Смеялся над беспечностью своего врага. Смеялся, зная, что эта игра — уже выиграна. « Потерпи ещё немного, Хару. Клянусь, что вырву тебя из лап Токийской Свастики »

***

      — Должен признать, что недооценил тебя. — Охрипший голос был размеренным, даже ленивым, но в его глубине звучало искреннее удивление.       Такемичи не ответил сразу. Юноше казалось, что он уже привык к словесной неугомонностисвоего собеседника, но каждый раз, слушая его, словно не мог поверить собственным ушам. Перед ним точно тот самый Мучё? Даже в Поднебесье Ханагаки редко видел дабы тот, разговаривал хоть с кем-то помимо Изаны. И почему, чёрт возьми, это раздражало его больше, чем хотелось бы? Не ожидав какого либо вмешательства в свою рутину Ханагаки слишком сильно стянул бинт от чего поморщился от неприятных ощущений.       Шел третий день. А это значило, что кто-то из "Поднебесья" должен был его навестить — согласно правилам, установленным Изаной. По расписанию сегодня должна была быть очередь Хайтани, но обстоятельства вынудили их уступить место Ясухиро. Что, если честно, было Такемичи только на руку. В последнее время братья стали уделять ему слишком много не нужного внимания, что порой становилось проблемой.       — Боюсь тебя огорчать…— наконец заговорил он, не поднимая глаз от повязки, —это была лишь малая часть моих способностей.       Закончив с обработкой ран хозяин дома довольно кивнул. Раньше каждая царапина могла вывести его из строя, теперь же — всё иначе. Опыт все больше приносил свою пользу, позволяя телу как можно более эффективно переносить какие-либо незначительные увечья.       — И всё же… — голос Ясухиро звучал задумчиво, словно он обдумывал нечто важное, взвешивая слова перед тем, как выпустить их в воздух.       Он лениво откинулся на диван, наблюдая, как хозяин дома неспешно, с почти показной любезностью ставит перед ним холодный напиток.       — Я никогда не видел, чтобы Майки так сильно заинтересовался кем-то с первого взгляда. — Он покачал стакан, наблюдая за тем, как на стекле медленно стекают капли конденсата. — Не говоря уже о том, чтобы пригласить кого-то на собрание. Это… странно.       Такемичи не стал отвечать сразу. Он знал, что его изучают, оценивают. Он сделал вид, что не придаёт словам значения, лишь чуть склонил голову, будто обдумывая ответ. Даже наблюдая за этим из первых рядов, Мучё всё ещё не мог поверить своим глазам. Слова голубоглазого казались ему блефом. Банальной ложью. Но теперь, когда всё происходило прямо перед ним, он был вынужден прикусить язык. Неужели… Неужели все они на самом деле настолько слабы? Падкость на что-то инородное, новое… милое, манящее? Это не казалось невозможным. Но сам факт того, насколько легко этот мальчишка вписался в их ряды, был обескураживающим. Сначала Поднебесье. Теперь Токийская Свастика. Масштабы начали принимать иной оборот. Ясухиро пристально всмотрелся в лицо Такемичи, его пальцы неторопливо постукивали по стеклянному краю стакана ожидая новых подробностей.       — Скажи… — его голос был тягуч, словно он хотел убедиться, что каждое слово несёт скрытый смысл. — Ты всё это продумал заранее, верно?       Такемичи поднял на него безмятежный взгляд. Холодная усмешка едва тронула губы юноши.       — А как иначе?       Ясухиро прищурился.       — Ты говоришь так, будто уже знаешь, чем всё это кончится.       Ясухиро задержал взгляд на нём. И вдруг… Он понял. Имей Ханагаки больше власти… Больше амбиций, жадности, жестокости… Он мог бы возвыситься над всеми ими. Править. Сила, связи, деньги — вот три кита, на которых держалась власть якудза. Многие главы годами, десятилетиями выстраивали свой авторитет, завоёвывали уважение или сеяли страх, выжигая в своих подчинённых индивидуальность, превращая их в пустые оболочки, ведомые одной лишь преданностью. Но Такемичи… Ему не требовалось ничего из этого. Голубоглазому не нужно было запугивать. Не нужно было сражаться за статус. Он сам был оружием. И всё, что ему было нужно — это он сам. Эта мысль пронзила Мучё острой вспышкой восторга. Заметив реакцию собеседника Такемичи на мгновение замер, прежде чем бесстрастно усмехнуться.       — Дело в изощренности. — Закончив с приготовлениями, молодой человек сел напротив собеседника, желая установить зрительный контакт. — Все зависит от наклонностей человека, в его предпочтениях. Если знать об этом, то не так уж и сложно подобрать нужную модель поведения и составить оптимальный вариант действий. Сложнее всего сдерживать свои истинные чувства.       Стоило это сказать как стеклянный стакан в его руке опасливо заскрипел. Во время одумавшись крашеный блондин предусмотрительно отставил свой напиток в сторону. Ему следовало успокоиться. — Думаю, мне понадобится чуть больше недели, чтобы присоединиться к банде, и ещё пару-тройку дней, чтобы расположить к себе несколько человек.       Такемичи говорил уверенно, будто заранее просчитал каждый шаг своего восхождения. Ясухиро, развалившись на диване, нетерпеливо перевернул стакан в руке, наблюдая за тем, как внутри медленно плещется вода.       — Ты в этом так уверен?       — Разумеется. — Юноша не дрогнул, его голос оставался ровным, спокойным, но в нём сквозила железная убеждённость. — Прежде чем это случится,— продолжил он, пристально всматриваясь в лицо, — расскажи мне подробнее обо всех капитанах Токийской Свастики. — Увидев немой вопрос в глазах собеседника тот прежде временно ответил.— Одного Сано Манджиро недостаточно.       Слова были чёткими, острыми, точно как лезвие.       — Если мои действия не найдут поддержки у остальных, не оберёшься хлопот.       Ясухиро чуть усмехнулся, сильнее откидываясь на спинку дивана.       — Ты хочешь сказать, что даже покровительсто Майки не даст тебе полной защиты?       — Он может быть без ума от меня. — Такемичи говорил сдержанно, словно сам этот факт вызывал у него глубокое отвращение. — Но в глазах остальных я все еще буду выглядеть надменным выскочкой. Особенно на фоне тех, кто был в банде ещё со времён основания. Этого не избежать. Ты ведь у нас отвечаешь за порядок и иерархию в банде, не так ли? — Ответом послужил сдержанный кивок. — Раз так должен понимать что к чему.       Ясухиро задумчиво провел пальцами по подбородку.       — И что же ты собираешься делать?       Такемичи слегка наклонился вперёд, позволяя тени от лампы лечь на его лицо.       — Свести урон к минимуму.       — Как?       — Стоит им увидеть эффект от моего влияния — как станет слишком поздно.       Тишина. Ясухиро, не отрываясь, смотрел в его глаза. И в какой-то момент поймал себя на мысли, что в этих мокрых, чуть дрожащих зрачках скрывается нечто большее, чем просто стремление угодить Майки. Такемичи строил свою паутину. Он не просто хотел покорить Сано Манджиро. Он собирался покорить их всех. Ему не терпится увидеть, как Токийская Свастика окажется в хаосе. Как его "товарищи" превратятся в марионеток Ханагаки. И это его восхищало. Ясухиро едва сдержал ухмылку, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Какая роскошная игра его ожидала.       — Ты определённо не так прост, как кажешься, Хана. — Словно издеваясь, тот нарочно сделал ударение на ложном псевдониме своего приспешника. Такемичи не дрогнул, но внутри почувствовал еле заметный укол раздражения. — К слову, обязательно нужно было использовать псевдоним? — Мучё лениво потянулся, словно разговор его развлекал. — Насколько мне известно, в Тосве нет никого, кто знал бы тебя в лицо.       Такемичи невольно напрягся. Этот вопрос был неудобным. Он не привык разговаривать с кем-то о личном, тем более с кем-то, кто не был Изаной или Какучё. Совместная миссия и принадлежность к одной банде не делали его ближе к Ясухиро. Они не были друзьями, но его чрезмерный интерес был слишком искренним, неподдельным. Если бы Мучё хотел ему навредить, он бы не ходил вокруг да около. Такемичи это знал, ведь Ясухиро был не глуп, и раз уж судьба решила свести их в одной игре, то, возможно… Он мог попробовать дать Поднебесью второй шанс.       — На самом деле, в Тосве есть один дорогой мне человек. Я… хочу вытянуть его из банды.       Воздух между ними сгустился. Такемичи произнёс это спокойно, без лишних эмоций, но в глубине его голоса слышалась стальная решимость. Ясухиро приподнял бровь, его пальцы, до этого беспечно игравшие со стаканом, остановились. На лице мелькнула тень удивления, почти незаметная, но достаточно явная для того, кто умеет читать чужие реакции. Такемичи уловил её. Сначала лёгкий намёк на недоверие, словно слова показались ему странными, неуместными. Затем выражение изменилось, уступая место размышлению. Следом пришло понимание. Ясухиро осознал смысл сказанного. Такемичи не нуждался в словах, чтобы это почувствовать — по одному лишь взгляду стало ясно, что собеседник всё понял. И это, как ни странно, вызывало в нём облегчение. Потому что, возможно, впервые за долгое время кто-то не смотрел на него как на игрока. А как на человека.       « И всё же он остался прежним » — Ханагаки, который казался ему уже кем-то другим, внезапно снова стал тем самым мальчишкой. На миг в голове Мучё мелькнула шальная мысль, что этот голубоглазый выбился на уровень выше, что его надо опасаться. Но теперь, услышав его признание, он почувствовал странное облегчение.       « Этому сопляку всё ещё далеко до нас, раз в его сердце еще есть место для подобных глупостей » — Улыбка коснулась губ Ясухиро, а вместе с ней вернулась его гордость, та, что, казалось, уже закатилась куда-то под диван и смешалась с затхлой пылью.       — По другому и быть не могло.       Сейчас он не станет донимать его вопросами о ком же так сильно печется Ханагаки. На данный момент этой информации достаточно, чтобы унять его сомнения. Ясухиро расслабленно вытянул ноги, намеренно затягивая момент.       — Ну что ж. Раз уж тебе так интересно, я могу рассказать всё, что знаю.

***

Девять дней спустя

      — Не нравиться мне все это. — Медленно покусывая внутреннюю часть правой щеки брюнет недовольно сморщил лицо, наблюдая за очередным собранием Тосвы, коих тот поведал уже не один десяток на своем веку.       На первый взгляд, все было как обычно. Все тот же легкий мандраж и нетерпение, что шли в паре с громким смехом окружающих, что так и витал в воздухе. Ничего нового, но почему-то именно это и раздражало.       — Ты о чем то конкретном, или как всегда?       Зная не простой характер своего капитана Мацуно лишь поинтересовался что на этот раз не угодило его другу. Стоило Ханемии отойти от их импровизированной группы, как брюнет перестал сдерживать накопившиеся эмоции.       — Все. — Ответ был исчерпывающим, даже слишком, что было не в стиле самого парня.       Чифую приподнял бровь, слабо поджав губы. Впервые за долгое время он по-настоящему обеспокоился состоянием Кейске. Баджи всегда был вспыльчив, но в последнее время его раздражительность достигла новых высот. Он срывался на мелочах, реагировал резко даже на самые незначительные вещи. Любой бы сказал, что это просто часть его характера — вечно вспыхивающий, дерзкий, живущий драками и хаосом. Но Чифую знал правду. За всей этой маской бушевало нечто большее.       — Ты опять думаешь о Санзу? — Спросил он, прекрасно зная ответ.       Ответом стало молчание, на что Чифую дишь тяжело вздохнул. Виновник снова не явился на собрание, чем вызвал волнение в узких кругах. В последнее время бедовая голова клыкастого юноши разрывалась от беспокойства и опрометчивого количества мыслей, что без спроса занимали все свободное время. Всему виной стала отстраненность Акаши. Он и раньше не был слишком сговорчив, однако же сейчас и вовсе отказывался банально здороваться и предпочитал не то что игнорировать старого друга, но и вовсе не соизволил являться на собрания. Все бы ничего, но в их банде все еще существовали правила, которых даже Кейске придерживался нехотя. Юноше казалось, что начинает терять что-то важное. Он не мог силком удерживать подле себя человека, что отказывался принимать помощь.       — Ты ведёшь себя так, будто он тебе кто-то больше, чем просто друг.       Он был готов смириться с тем фактом, что приходиться бороться за внимание с Ханемией, однако это уже было чересчур, что в свою очередь неприятно было по гордости. Сказать по правде, Мацуно начинало уже тошнить, каждый раз как их разговор начинал упираться в конкретного человека, на что в ответ Баджи лишь выразительно дёргал бровью. Слова блондина в его понимании звучали дико.       — Он и есть больше, чем просто друг. Он - член семьи. Будь на его место кто-то из вас, я бы поступил точно так же.       Чифую внимательно вглядывался в лицо капитана, пытаясь найти там собственные ответы, но все безуспешно.       — Ты правда в это веришь?       Внутри что-то надломилось. Не думая, Кейске до боли сжал челюсти. Он злился. На Чифую. На себя. На весь этот чертов бардак, в котором они застряли. Смех окружающих казался ядом, что продолжал отравлять слабый разум все больше.       — Из-за этого ублюдка он совсем отбился от рук.— Кейске сжал кулаки, глубоко вдохнув, пытаясь взять себя в руки.       С тех пор как Санзу определили в спец. отряд, все стало только хуже. Мучё строго запретил кому-либо вмешиваться в их дела, на что даже Майки, к всеобщему удивлению дал добро. Только бог знает, чем они там занимаются, но их скрытность вызывала у Баджи жгучее раздражение. Харучиё буквально утопал в своём отчуждении, отдаляясь всё дальше, и никто, чёрт возьми, не собирался что-то с этим делать. Все было плевать, что тот не ночует дома, что его сестра который раз засыпает в одиночестве томясь догадками, а старший брат и вовсе пропадает не весь где.       Баджи смотрел на остальных капитанов и не мог понять — как они так легко смирились? Как они могли позволить кому-то из своей семьи просто выпасть из их круга, будто он никогда и не был одним из них? Даже к Мучё отношение было более снисходительное, чем к Санзу. Его бесило безразличие. Ему хотелось действовать. Хотелось выбить дурь из всех, кто считает, что можно просто закрыть на это глаза.       — Я просто…— он резко замолчал, будто подбирая слова. — Я не понимаю. Почему мы позволяем этому случиться? Почему никто не пытается что-то сделать?       В ответ Чифую лишь вяло пожал плечами.       — Потому что никто не знает, как.       — Чушь. — Баджи негодующе скрипнул зубами. — Будь на его месте другой, вы бы не стали медлить. Можно было бы поговорить или выбить дурь из его головы, как это делали раньше.       — Есть ли в этом смысл? — Мацуно не любил повышать голос на друга, но в этот раз сорвался. — Он захочет тебя слушать?       Молчание. Баджи не знал ответа. Санзу всегда был... странным. У него не было такого ясного места в банде, как у других, из-за чего его вклад фактически обесценивался и считался как должное. В жизни Акаши он был никем. У Баджи уже был лучший друг - Казутора, друг детства - Майки, и верный помощник - Чифую, так такую же роль в его жизни отыгрывал Харучиё? К сожалению юноше было сложно ответить на этот вопрос. Возможно чувство вины до сих пор неистово душило его и пыталось в подобном свете вырваться наружу, прикрываясь беспокойством, или может быть юноша и сам перестал здраво мыслить. Баджи считал его товарищем - внося в данное понятие казалось даже больше чем мог представить. Он просто был рядом. Теперь его не было. И это сводило с ума.       — Если он хотел бы вернуться — он бы вернулся.— тихо произнёс Чифую.       Кейске вздрогнул. Сложно вернуться вместо где тебе не рады. Проблема была не только в самом юноше, а и в окружении, что отказывалось взрослеть, и продолжало трусливо прятаться за стеной молчания.       — Ты не понимаешь.— его голос звучал глухо.       — Тогда объясни.       Баджи задумался. Как объяснить то, чего он и сам не до конца понимал? Стоило ему взглянуть в другой конец храма, как ответ нашелся сам по себе. Страх. Кейске до дрожи боялся терять близких людей. Он уже пережил подобное. Парень и по сей день продолжал корить себя за то что не замечал побоев на светлой коже, не говоря уже об угнетенности на ранее беззаботном детском лице. Только по тому что тот был рядом, Ханемия не погряз во тьме.       — Я просто не хочу, чтобы он оказался в том же дерьме, что и Казутора.       Воздух в округе стал отдаваться горечью. Чифую устало опустил глаза. Кажется он слышал скрежет собственных зубов, пока пытался собрать мысли воедино. Казутора. Это имя всегда оставляло горькое послевкусие. Юноша давно смирился с мыслью, что является далеко не первым человеком в жизни Баджи, но одно дело Казутора, с его кандидатурой он еще был готов хоть как-то смириться, другое дело Санзу. Ханемия желал спасения, и они ему это предоставили. Надежда все еще теплилась на дне золотистых глаз, подобно утреннему солнцу. Даже сейчас выше упомянутый, несмотря на собственную отстраненность увлеченно говорил с капитаном третьего отряда, не брезгуя остальными. Но Санзу был другим.       — Я не могу просто сидеть и смотреть, как мы теряем его.— голос Баджи был твёрдым, даже упрямым. Мацуно знал, что когда Кейске говорит таким тоном, он не отступит. — Чифую, скажи только честно, что ты думаешь о Хару… — осекшись на полуслове тот прикусил язык. — Санзу. Что ты на самом деле думаешь о Санзу?       Не ожидая такого подвоха Мацуно непроизвольно замолчал и многозначительно опустил взгляд вниз. Он знал, что выше упомянутый юноша и его командир раньше были друзьями, а потому не знал как более корректно подобрать слова.       — Что думаю… сложно сказать. Он последний человек с которым я хотел бы иметь связь.       — Почему.       — Что?       — Я спрашиваю в чем причина?       Не высказанных слов стало больше. Мацуно как никогда был рад тому что собрание началось раньше времени и ему не пришлось говорить более очевидные вещи, от которых почему-то неприятно щемило сердце. Баджи воспринял это по своему. Он прекрасно знал о том какие слухи ходили внутри банды. Лишь капитаны знали о шрамах, остальные более или менее догадывались, что скрывает за собой черная маска отшельника. Узнай они правду, то не стали бы себя вести столь неподобающе. С каждым днем слухи становись все изощреннее и подкреплялись неясной деятельностью 5-го отряда.       Баджи не собирался вмешиваться. По крайней мере, изначально. Но когда до его ушей долетела чья-то насмешливая реплика о том, что Санзу — наркоман, что он сидит на таблетках, как последний отброс, что его место вовсе не в банде, а в реабилитационном центре…Кейске больше не мог молчать. Удар был быстрым. Он бил, пока тело товарища не рухнуло на землю. Бил, пока кулаки не стали липкими от крови. Бил, пока жертва не погрузилась в темноту, и его самого не оттащила пара рук командиров 2 и 4 отряда. Баджи даже не заметил, как окружающие застыли в молчании и стали незаметно отдаляться от него. Если бы не Сенджу, возможно, он и сам бы когда-то поверил в эти слухи. В конце концов, это была правда, что Санзу принимал мощные лекарства, что порой помутняли разум. У парня были проблемы со сном, а так же болезненные синдромы. Дни, когда старые раны оживали, разрывая его изнутри тупой, ноющей болью, которую невозможно было заглушить временем. Но Баджи знал другое. Он знал,как сильно Харучиё ненавидел всё, что связано с наркотиками и алкоголем. Потому что именно они разрушили его семью. Потому что он бы скорее сдох, чем позволил себе пойти по тому же пути. И если кто-посмеет бросать такие слова…То у Баджи есть для них только один ответ. Кулаки.       Иногда к Кёйске приходила одна невероятно глупая догадка, откуда все началось, но подозревать Манджиро в чем либо без доказательств тот не мог. В отличие от командира первого отряда, тот казался наоборот, был воодушевлен поникшим состоянием Акаши. Юноша стал меньше возникать, и более точно исполнять приказы, что вызывало замешательство. Чем меньше молодой человек мелькал на виду, тем спокойней спал глава.       Юноша желал было отвлечься да не тут то было. С недавних пор Токийская Свастика была погружена в подобие легкого хаоса, что лишь разбавляло его параною. Кейске недовольно скривился, наблюдая, как его заместитель буквально прыгает от восторга, увиваясь вокруг новенького. Наличие нового человека в его жизни будоражило. Впервые за долгое время Мацуно слушали, а не ставили на второй план, что чрезмерно подкупало и манило. Он хотел почувствовать себя нужным и значимым, пусть даже если и не надолго. Чифую что-то быстро и взахлёб объяснял, размахивая руками, а тот лишь кивал, делая вид, что всё понимает. Баджи же смотрел на эту картину с откровенным отвращением. Юноше казалось, что вся его жизнь превращается в гребаный сериал. Ощущение было мерзкое. Различие в отношении читалось на лицо. Пока он отчаянно взывал к коллективному разуму, верные товарищи, словно бетонная стена, продолжали игнорировать его потуги, нашел для себя более интересное занятие. Баджи хотелось засмеяться в голосину.       Какого чёрта этот безымянный новичок был принят с таким радушием, словно всю жизнь был частью банды? Будто просто ждал удобного момента, чтобы вступить в их ряды и засиять в своём звёздном часу. Прошло всего несколько дней с момента вступления, но этого вполне себе хватило, чтобы Кейске усомнился в умственных способностях своих друзей. Всем было плевать на Харучиё, которого по праву можно было назвать чуть ли не одним из основателей, в то время, как новому человеку в их кругу общения было выдано уж слишком много почестей, как на его скромный взгляд. Кейске прикусил щёку, подавляя желание закричать.       Только за эту неделю было проведено, мать его 5 собраний, 4 из которых были в честь блондинистого недоразумения. Кейске был худо или бедно, но наслышан о боях со ставками, он понимал от чего все так накинулись на парня. О грехах Киемасы не знал разве что слепой, но и тут он умудрился перегнуть палку, за что был с позором изгнан. Юноше слабо верилось в то, что новенький в самом деле был способен дать отпор такому громиле, но высказать свое волнение было некому. Майки, благоухая всеми возможными миазмами, был словно околдован. Баджи знал, что у второго ненормальное влечение к Шиничиро и всему, что хоть как-то того напоминает, но не думал что все настолько плохо. Майки буквально подобрал несчастного и за шиворот принес в банду. Сано не отпускал второго от себя ни на шаг словно тот был каким-то украшением. А самое смешное — как только эта "несчастная особь" появилась в банде, все тут же воспылали к нему жалостью и уважением. Даже Дракен и Мицуя, что были эталоном здравомыслия, и отвечали за мозги Тосвы, расплылись в мягкую лужицу уже на пятый день, стоило новенькому помочь тем с мелкими поручениями.       Хана - как представился новенький, был ужасно слабым, но умел втирался в доверие остальным, настолько что даже Чифую и Казутора уже во всю плясали возле его тушки. И это раздражало больше всего. Баджи не мог избавиться от мысли, что всё это — просто одна большая гнилая постановка. И если это так… Кто-то должен был сорвать маску. Кейске уже знал, кто возьмёт на себя эту роль. И если он окажется прав — этот «несчастный блондинчик» очень пожалеет, что Майки вообще обратил на него внимание.       — Все в порядке, Кейске-кун?       Словно ужаленный Баджи подпрыгнул на месте, в четной попытке успокоить дыхание. Развернувшись с характерным хрустом шейных позвонков, он уже готов был сравнить безумца с землей, просто по инерции, однако преградой стала пара наивных голубых глаз, что со всей вселенской невинностью прожигали в его затылке дыру. Чистые, сияющие, полные какого-то детского восхищения.       Голос прозвучал слишком мягко. Слишком заботливо. Баджи вздрогнул, словно от электрического разряда, его мышцы напряглись, дыхание сбилось. Баджи скривился.       « Похоже, мой черёд настал » — Внутренний голос звучал насмешливо.       Из всей верхушки он был единственным, кто ещё не контактировал с этим лжецом. Хана. Этот блондинистый ублюдок, который за неделю каким-то чудесным образом стал любимцем всей банды. Кейске молча смотрел на него, а тот в ответ растянул губы в лёгкой, небрежной улыбке. Приторно-приятной. Фальшивой. Но, чёрт возьми, почти идеальной.       — Ты чего такой напряжённый?— Хана сделал полшага ближе, запрокинув голову и будто бы изучая его. — Что-то случилось?       Еще как случилось. Все в округе казалось сошли с ума оставив Кейске в дураках, наивно пологая, что тот станет молчать. Он смотрел на этого… актёра. Видел, как он ведёт себя. Как двигается. Плавно, но контролируемо. Каждый жест, каждый поворот головы — словно просчитан. Это сложно было заметить. Баджи долгое время, ввиду своего хобби, изучал повадки диких животных, то как они двигаются, как ведут себя в окружении людей, что возможно и послужило развитию его интуиции. Юноше было сложно это назвать особенностью, но тот мог легко определить чей либо класс, сравнивая людей с животными.       Майки к примеру можно было по праву назвать хищником, Мицую плотоядным, и так по кругу. Однако человек перед ним явно был не так прост. Его движения сложно было назвать неуклюжими, даже то как он переминался с ноги на ногу было отточенным движением. Баджи не знал, какая именно у него цель, но был уверен на все сто— этот пареньне так прост, как хочет казаться. Он не просто был слабаком. Он прикидывался слабаком, или же желал окружающих убедить в этом. Костяшки бледных рук были усеяны мелкими рубцами заусенцами, что было не характерно для мальчика из обычной семьи, как тот себя представил.       — Нет, всё нормально.— Его голос звучал спокойно, но в глазах полыхнуло что-то острое. — Просто не привык к цирку на публике.       Хана моргнул, чуть склонив голову.       — О чём ты?       Кейске ухмыльнулся.       — О том, что ты хорошо играешь свою роль.       — Какую роль?       Голос новенького был искренне удивлённым. Но Баджи знал, что это театральность. И чем лучше сыграна реакция, тем сильнее он убеждался в своей правоте.       —Ну, знаешь…— Баджи наклонился чуть ближе, понижая голос до почти дружеского тона. — Роль беззащитного щенка. Которого все сразу полюбили. Особенно Майки.       Он произнёс имя главы банды нарочито небрежно, наблюдая за реакцией и увидел едва заметный просчет: как уголок губ чуть дёрнулся, как пальцы на мгновение напряглись, будто сдерживая раздражение. Бинго. Баджи медленно выпрямился, как хищник, почуявший кровь.       — Ты опять шутишь, Кейске-кун. — Хана хихикнул, легко касаясь кончиками пальцев своего запястья. — Я просто… благодарен ему. Майки-кун так добр ко мне, знаешь? Я даже не ожидал…       Никто не ожидал. Это и было странно. Майки был недоверчив до мозга костей, и не подпускал к себе никого кроме близких друзей и семьи. Все в банде прекрасно знали о силе своего главы и уважали его всей душой, что нельзя было сказать о новеньком. Баджи видел как тот незаметно пытается убрать цепкие пальцы Сано из своего плеча, как ненавязчиво уклоняется от объятий и как темнеют его зрачки, при виде излишней тактильности. Кейске видел эту игру. Этот лёгкий наклон головы, эта мягкая улыбка, голос с правильными интонациями… Но в глазах не было искренности. Не было благодарности. Была презрительная пустота.       Любой бы на его месте прыгал от радости. Реакция Ханы же на действия Майки была естественной, словно тешила все акты проявления подросткового самолюбия второго. И клыкастый юноша знал, почему. Майки был благосклонен к нему. И Хана этим пользовался. Баджи не отводил взгляда, холодно наблюдая. Он чувствовал это нутром. Этот парень не просто так здесь.       — Ха, благодарен?— Кейске усмехнулся, склонив голову набок. — Это ты так благодарен, что тебя аж коробит от одного его прикосновения? — Он шагнул вперёд, не скрывая насмешки. — Или просто тошнит от того, что приходится сдерживаться?       Вновь заминка. Будь они одни, Баджи не дал бы ему шанса оправдаться. Он уже было решил закончить начатое, но тут вмешались другие. Погрузившись в разговор юноша казалось позабыл, что не все решили преждевременно покинуть подножье храма, а пригреть уши вокруг небольшого перформанса.       — Баджи, ты что творишь?       За его спиной раздался раздражённый голос, и Кейске даже не удивился, увидев перед собой Казутору. Ещё бы. Конечно, он. Кто еще мог себе позволить так обращаться к нему.       — Тебя вновь понесло?— продолжил Ханемия, устремляя на него хмурый взгляд. — Стоило нам с Чифую отвлечься, как ты взялся за старое? Чего ты вообще пристал к новенькому?       Баджи прищурился, накатывающая волна злости пронзила его ребра настолько стремительно, что глазные яблоки так и норовились взорваться в клочья.       — Ты сейчас серьёзно, Казутора? — Он не верил. Не желал верить, что человек перед ним, его лучший друг, защищает этого лживого ублюдка. Сил смеяться уже не было. — Ты знаешь меня всю жизнь, а его — сраных девять дней, а уже готов кинуться грудью на защиту?       На его слова Казутора лишь раздражённо выдохнул:       — Баджи, завязывай уже. Ты ведь сам упрекал меня в том, что я слишком предвзят к людям, а сам то что? Признай ты срываешься на него просто потому, что тебе не нравится, как он вписался в банду.       Ах, вот как? Кейске усмехнулся, хищно обнажив клыки. Даже у него была черта которую не следовало переходить. С его глаз лилась желчь, что так и желала утопить в своих отходах голубоглазого, вот только тот умело прятался за спиной Мацуно, при этом робко дергая второго за края байкерской куртки.       — Ты чересчур груб. — Он недовольно покачал головой, сдерживая рвущуюся наружу ярость.       Новое действующее лицо не сделало ситуацию проще. Баджи перевёл взгляд и увидел Мицую, что был не менее раздражен. По иронии судьбы именно в его отряд определили Хану, и тот проводил с ним больше всего времени. Одного взгляда на старого друга хватило, дабы понять - повержен. Такаши подошёл спокойно, сложив руки на груди, но в глазах читалась решимость. Словно родитель, тот бережно завел голубоглазого за свою спину, взяв на себя ответственность. Блондин же почувствовав облегчение, оказавшись за более влиятельным покровителем, от чего на мгновение позволил себе отвесить подобие ухмылки от которой Кейске потерял дар речи.       — Что за цирк ты устроил? Он в моём отряде, мой подопечный, и я не позволю тебе так с ним разговаривать, лишь по тому что ты капитан, а он новенький. Если тебя что-то не устраивает в Хане, то можешь обращаться ко мне.       Вот тут то Баджи не выдержал. Юноша натурально закипел.       — Твой подопечный?— повторил он, делая шаг к Мицуе. —Ты вообще понимаешь, с кем связался? Или ты, как и все, тоже готов в ноги ему поклониться?       — Прекрати истерику. — Мицуя нахмурился. Каждый раз как капитан 1-го отряда повышал голос, тело за его спиной заметно вздрагивало, что вынуждало морщинку на его лбу надуваться сильнее. — Ты ведёшь себя как чёртов псих в последнее время. Это не дает тебя право вымещать собственный гнев на новеньком, лишь потому что ты можешь. Майки не одобрит подобного.       — Не смей помыкать мной с помощью Майки! — Голос громыхнул так, что замерли все вокруг.       Тишина. Тяжёлые шаги стали неестественно разрезать пространство, затягивая в свою сеть окружающих зевак. Кейске медленно повернулся, в след за ним толпа стала поспешно расступаться, будто боясь более сильного хищника, разбредаясь по темным углам. Только один человек мог разогнать местных зевак. В их импровизированный круг вошёл Майки. Его никто не приглашал, однако будучи лидером банды, тот имел негласное право вмешиваться в любой конфликт если считал это нужным. Рядом с ним, как всегда, стоял Кен, чей вид так же не предвещал ничего хорошего.       — Что происходит?— лениво спросил глава банды, окидывая их сонным, но раздражённым взглядом.       — Этот выскочка…!       — Заткнись.              Гробовая тишина в миг накрыла собой окружающих. Неосознанный, животный страх, сковавший тело прежде, чем разум успел осознать происходящее поверг в ужас. Словно в детстве. Словно тогда, когда он впервые увидел, на что способен этот человек. Кейске клялся себе, что больше не дрогнет перед силой Майки. Что никогда не позволит себе пасть ниц перед его волей. Но он ошибся. Ошибся в самом главном. Он всё ещё был в его власти. Простой, ровный голос, лишённый угрозы, без крика, без злости — но он разрезал воздух, разбивал волю. Прервал его. Оборвал его на полуслове. И в этой гнетущей, безраздельной тишине Кейске понял — он не может ответить. Он хотел что-то сказать, но… Язык не двигался. Будто прирос к нёбу, будто его лишили права голоса. А затем — боль. Не физическая. Глубже. Он меньше всего ожидал, что его предаст Майки. Но тот даже не взглянул в его сторону. Не удостоил его ни слова, ни объяснения.       — Хана, ты как?       Майки смотрел на другого. С заботой. С теплотой. Как будто его, Баджи, не существовало вовсе. Голос, каким Сано произнёс это имя, буквально капал мёдом. Хана чуть вздрогнул, но тут же выдал ту самую улыбку.       — О, всё в порядке, Майки-кун. Просто… небольшое недопонимание.       Он шагнул ближе. А затем это случилось. Майки обнял его. Без колебаний. Просто притянул к себе, с явной нежностью зарываясь лицом в светлые волосы новенького. Толпа загудела, кто-то тихо посмеивался, кто-то понимающе ухмылялся. Но Баджи смотрел не на Майки. Он смотрел на Хану. Видел, как чуть вспотели его ладони. Как с каким-то усилием он открывает объятия, позволяя Сано держать его. Как его пальцы на долю секунды сжались в кулаки, прежде чем расслабиться. Как челюсть напряжённо дёрнулась, прежде чем вернуться в расслабленную улыбку. Он терпел. Терпел, потому что должен был терпеть. Но внутри у него всё клокотало. Майки был без ума от него. Но Хана его презирал. И Кейске был единственным, кто это видел.