Там, где ты

      Гавриил задумчиво вертит спичечный коробок в руках, иногда прикладывая его к уху и слушая, как жужжит муха-контейнер. Подарок. Подарок от Лорда Ада. От Вельзевул. Эта мысль заставляет его улыбнуться, и неведомому теплу растечься по телу, по самой Сути, как будто он снова на Земле.       Раньше он думал, что это особенность измерений, но теперь, ловя трепетную щекотку под рёбрами от одного лишь воспоминания, как улыбалась Вельзевул, Гавриил понимает — это всё из-за неё. Это её демоническая магия, искушение… О, он определённо Падёт за это, и если не сам, то Совет его выгонит точно.       Самое удивительное, что он не против. Гавриил понятия не имеет, чем займётся, что станет с Землёй и всеми проектами, работа над которыми напрямую зависит от его решений — в том числе и сотрудничество и конкуренция с Адом, но если он сможет и дальше видеться с Вельзевул, обсуждая презренное человечество — и находя в нём весьма непрезренные и даже великие, завораживающие и достойные вечности вещи в мелочах — то он не против. Это удивляет, пугает и отдаёт всё той же тёплой щекоткой одновременно.       Ему безумно хочется спросить у Вельзевул, чувствует ли она то же самое — или хоть что-то близкое? Желает ли встречи так же, как и он, или лишь из надежды на лучшее для Ада и самой себя приходит в человеческий мир? Гавриил тяжело вздыхает, испытывая тоску от подобного предположения — и страх. Он оттягивает Суть и белые перья, сжимает её и давит отвращением; разве пристало Верховному архангелу бояться — и чего?..       Гавриил откладывает коробок в ящик письменного стола. Он тоже должен что-то подарить Вельзевул, вернуть ей тёплую радость, которой она не пожалела для него, даже не зная, как много значит этот жест.

***

      Сегодня ожидание наиболее волнительно; Гавриил приходит настолько раньше, что успевает заметить сочувствующие взгляды официанток — что в очередной раз доказывает, насколько люди могут быть слепы и нелепы в своих выводах. Но сомнение, что Вельзевул не будет рада подарку, прорастает глубже, невыводимое никакими разумными доводами.       Гавриил никогда ничего никому не дарил.       Он мог бы выразить всю свою признательность в словах: он искусный оратор и не менее искусен в том, чтобы быть благодарным — но этого было бы оскорбительно мало — совершенно недостаточно, когда Вельзевул была так дорога. К сожалению, прочие его достоинства подходили случаю ещё меньше.       Остаётся лишь надеется, что чутьё не обмануло его, и за несколько земных месяцев он достаточно узнал Вельзевул — что стоило сделать множество веков назад, чтобы иметь возможность испытывать это светлое, странное чувство как можно дольше. Впрочем, теперь у них впереди настоящая вечность, без хитрых планов и непостижимости.       Гавриил чувствует дуновение Тьмы и садится ровнее, улыбаясь, оборачивается. Колокольчики над входной дверью в кафе звенят мелодично, и Вельзевул, ни секунды не оглядываясь, идёт к столику Гавриила.       — Я слышала, что приходить так сильно заранее тоже дурной тон, — говорит она вместо приветствия, садясь. Как будто они и не расставались.       — Не дурно желать скорой встречи, — Гавриил отвечает более широкой улыбкой, и Вельзевул улыбается тоже, замечая на столике две чашки с кофе. — Я решил заказать горький напиток из термически обработанных семян вечно зелёного кустарника семейства Мареновые, разбавленный сепарированной жировой фракцией жидкости, предназначенной для вскармливания тельцов, и сдобренный сладкими кристаллами. Выглядит и пахнет он, без преувеличения, лучше, чем хмельные напитки в пабе с сомнительной репутацией. Почему ты смеёшься?       Вельзевул мелко трясётся, запрокинув голову и издавая — ох, восхитительные звуки, которые она даже не пытается приглушить. Лучистые морщинки расползлись по лицу от глаз, словно наполняя её изнутри звенящим светом. Гавриил даже не может почувствовать обиду за то, что во-первых, она прервала его речь, во-вторых, так грубо оскорбила его благой порыв. Она смеялась над самим Верховным ангелом! А он не мог потребовать объяснений, заворожённый и очарованный, как будто она — самое совершенное творение Богини.       Он бы хотел знать, что сказал или сделал смешного, чтобы не совершать недостойных его статуса ошибок — но совершать подобное намеренно, чтобы видеть, как она смеётся, остро и звонко, стирая границы между Небесами и Адом и всё ещё находясь далеко от людского.       За пределами постижимого великолепия.       Как он мог быть настолько слепым в своих убеждениях и занятым бессмысленной работой на Небесах, что не заметил этого?       — Это кофе. Судя по всему, по-венски, — объясняет она наконец, отсмеявшись.       — Что?       — Напиток — кофе. Кустарник — кофейное дерево, твоя жировая фракция — сливки, а конкретно эти, — Вельзевул указывает пальцем на пышную белую субстанцию в чашках, — взбитые. Это кофе по-венски.       Она ещё объясняет про способ его приготовления, про другие рецепты, куда более изощрённые и, судя по её мечтательному выражению лица, более предпочитаемые. Из её уст это звучит куда выразительнее и слаженнее, хоть и не передаёт полный объём информации, заложенный в слова.       — Так общаются люди, — говорит она и отпивает кофе. Гавриилу кажется, что жужжание её мух походит на довольное — почти урчание.       Гавриил думает, что смертные научились понимать друг друга лучше, чем сами ангелы, которым, казалось бы, и слова не были нужны.       Он смотрит на улыбающуюся Вельзевул и откладывает своё чудо, пока не узнаëт истину.

***

      Случайные встречи время от времени становятся ежемесячной традицией и игрой. Они по очереди выбирают страну, город и заведение; неизменным остаётся лишь тринадцатое число, пять часов вечера и столики, отдалённые от прочих.       И песня, звучащая в голове Гавриила вместо Музыки Сфер.       Гавриил чувствует, что тяжесть шести тысяч лет наконец покинула его, перестав сдавливать Суть.       — Россия, — говорит Вельзевул в конце встречи в Вене. Кофе по-венски здесь делают совершенно иначе.       — Это повтор, мы уже встречались там раньше.       — В мире не больше двух сотен стран, и ещё меньше тех, где есть места, в которых мы можем спокойно посидеть. Однажды мы зайдём и на второй, и на третий круг. И, может, даже один и те же города придётся посещать по нескольку раз. Как думаешь, насколько хватит двух с половиной миллионов?       — Чуть больше, — поправляет Гавриил. — Примерно на двести двадцать тысяч лет.       Глаза Вельзевул блестят от огромного количества времени, и Гавриилу кажется, что земной воздух стал горячее и резче.       — Полагаю, чуть меньше, потому что не во всех мы сможем посидеть спокойно, — выдыхает он хрипло, чувствуя себя так близко к искушению.       Гавриил тянется рукой к руке Вельзевул и несильно сжимает. Суть как будто повторяет его движение, замирает в спазме, обожжённая и поражённая — и пыл отражается в огромных глазах Вельзевул, потемневших до синего. Она переворачивает ладонь, сжимая пальцы Гавриила в ответ.       Слова замирают на губах обоих, оставляя лишь блаженные, одинаковые улыбки.

***

      Россия, город Святого Петра и маленькое кафе, пропахшее пудрой и маслом. Лукавый взгляд доброй женщины, подавшей им то, что Вельзевул с восторгом назвала пончиками, отчего-то заставляет Гавриила почувствовать жар у щёк и тесноту в груди, ставшую почти невыносимой, когда Вельзевул прижимается к нему плечом, проходя к дальнему столику, смеющаяся и действительно сияющая в этом пасмурном городе.       За окном мелко сыплет дождь, и кажется, что в кафе с мягким светом от больших старых ламп, куда теплее. Возможно, во всём виноваты их Сути.       Они садятся к друг другу близко и делят пончики на двоих. Гавриил уже не думает об искушении: в печёном сладком тесте, тающем на языке, едва ли можно отыскать грех — только желание отблагодарить Господа за возможность насладиться благодатью, подобной этой, и поделиться счастьем с ближним.       Очистив руки от масла, Гавриил тянется к семени во внутреннем кармане пиджака и заканчивает чудо, опоздавшее почти на год.       — У меня тоже есть для тебя подарок.       Вельзевул широко раскрывает глаза в удивлении и спешно облизывает пальцы, отложив недоеденный пончик. Вспыхнувшее было волнение, расходящееся по Сути дрожью, испаряется от этой небрежности — Гавриил ни за что бы не поверил прошлому себе, с отвращением смотрящему на всё неидеальное.       Вельзевул идеальна во всём, и Гавриил хочет взять это в руки с величайшим трепетом.       Он протягивает Вельзевул цветок лилии. Белоснежные лепестки блестят ослепительно на фоне чёрного пиджака и деревянного интерьера кафе, чуть подрагивают, как сама Суть Гавриила — как зрачки Вельзевул, рассматривающей подарок.       — Я думала, что смертные пририсовали тебе эти цветы из своих жалких убеждений, — усмехается она и поводит плечами, точно от смущения.       — Напрасно, хоть они и склонны к преувеличению. Или преуменьшению. Эта лилия… Не сочти за оскорбление. Она из тех семян, что были сотворены до Начала и впитали Её Свет. Она безопасна и сделает, что тебе будет угодно. По долгу службы я носил лилии, подобные этой, смертным как Божье благословение, знак, что Она рядом и слышит их — это было правдой. Этот цветок способен на большее, хоть вряд ли Ей есть дело до того, какие чудеса творит Её продолжение, но вдруг…       Вельзевул прерывает его напряжённую речь, принимая подарок и улыбаясь.       — Спасибо, — шепчет она, касаясь лепестков пальцами, и те звучат, подобно капели. Хрупкие и прекрасные, так не вписывающиеся в обстановку Ада — подрывающие всё, чего Вельзевул добилась. Но она смотрит на подарок с трепетом и восхищением и кажется абсолютно довольной. — Я буду думать, что это твоё чудо.       Она смотрит на Гавриила доверительно, её глаза блестят точно первая звезда, и Гавриил замирает, почувствовав, что есть великое.       Вельзевул опускает взгляд, пряча растёкшийся по щекам алый.

***

      Собирая бумаги, Гавриил не понимает, как существовал шесть тысяч лет — и это становится не важным, ведь впереди его ждёт нечто большее, пусть он уже и не Верховный архангел. Не архангел вообще, и вряд ли останется даже простым ангелом после того, как Совет поймёт, что он натворил.       Это не проступок. Гавриил уверен, что если Богине не плевать, то Она определённо не против, чтобы кто-то избежал наказания: так случалось уже не раз и с худшими из созданий.       Ему не жаль ни общества Михаил и Уриил, ни пространных коротких разговоров с Метатроном — таких пустых реплик, как он теперь понимает, имея пример для сравнения. Лучший во всех отношениях. Ему не жаль видов Небес и их бесконечности, не жаль привилегий и влияния, даже своего костюма по-настоящему не жаль — всё это и рядом не стоит с живой теплотой, которую он познал рядом с Вельзевул, искренней и благой во всех своих проявлениях, оцененная даже не Небесными мерилами, а чем-то, что много выше их всех и самого мироздания, самого небытия.       Единственно, о чём сожалеет Гавриил, так это о долгом пути, что ему придётся пройти, если суд над ним исполнится в полной мере; он не хочет забывать, как влюбился спустя шесть тысяч лет холода и тишины; Суть никогда не горела так ярко, так правильно. И потому Гавриил, жалея то, что сумел найти столь неожиданно и скоро, нарушает нелепые правила, пряча себя от кары и доверяя в руки демона. Вельзевул. Вель. Той, что заключила в себе весь Рай и Ад, что стала важнее всего прочего.       Гавриил надеется, что всё правильно понял, разгадал загадку о чувствах и словах, пронеся её через себя. Надеется, что так и не заданный вопрос не имеет большого значения, когда можно читать между строк.