Там, где ты

      Гавриил улыбается, рассеянно моргая, пытаясь лучше прочувствовать момент: его никто не видит, он не заставляет себя, не думает ни о чём конкретном и всё же — улыбается. Просто невероятно, что это может происходить само собой. Конечно, не совсем — ничего не происходит само собой, у всего есть причины, если уж на то пошло — План; и улыбается Гавриил потому, что счастлив быть здесь и сейчас.       Здесь: в обычном человеческом доме, в комнате, предназначенной для сна, в кровати. Здесь, где так гармонично сочетается каждая вещь — Гавриил называет это вещами, потому что ему больше не нужно отделять материальное от эфирно-оккультого, можно принимать постижимость как самое сокровенное.       Здесь, где всё обещает наполнится историями, остаться в памяти — из персиковых, травяных и коричных пятен превратиться в знакомое под подушечками пальцев: шершавое дерево и камень, копящие тепло за день, колючий шерстяной плед, смягчившийся от времени и пропитанный запахом кофе и солнца, бархат маленьких подушечек на стульях, их жёсткие сплетённые прутья, гладкие простыни с рисунком цветов, тёплые и прохладные одновременно. То, что они выбрали оба.       И сейчас, когда Гавриил обнажён, когда ещё чувствует жар в местах, поцелованных Вельзевул, когда она сама спит рядом, и на её лице тень улыбки и тонкая полоска солнца, ползущая ото лба по правой щеке и плечу, прячущаяся в тени от самого Гавриила. Сейчас, когда мир словно замер, давая возможность осознать, а Суть вздрагивает, и из-за неё колет пальцы, и так тесно становится в груди, что Гавриил задерживает дыхание; теперь он дышит, и не чувствовать полынной горечи, раскалённого железа и сладости, когда Вельзевул так близко — странно и страшно, словно это было с ним всегда. Словно он не узнал всё это лишь земной месяц назад.       Гавриил спал вчера, как обычный смертный, провалился в темноту и блуждал меж разводов серебра и золота, мерцающих звёзд и тепла, держа Вельзевул за руку и думая о том, какой уверенной она была, но это не помогло. Гавриилу кажется, что он проваливается глубже, тонет в чём-то неизведанном и сильном — и лишь лёгкая тревога таится в уголке глаза; оборачиваться не хочется.       Хочется смотреть на Вельзевул, прекрасную в своём спокойствии, в осознании того, что они могут быть вместе вдали от перипетий Небес и Преисподней, от необходимости решать за весь мир и попыток взлететь так высоко, как никому и никогда не было доступно. Так сказала Вельзевул, когда Гавриил спросил её о Падении. В голубизне её глаз блеснул лёд и тут же растаял, когда Гавриил переплёл их пальцы в немой поддержке.       Он не Падал, но теперь думает, что это не самое важное. Важно то, что их споры заставляют прижаться друг к другу ближе, что их Сути пульсируют в едином ритме, что все чудеса мира важны лишь потому, что их можно разделить с друг другом.       Вельзевул прерывисто вздыхает, чуть морщится и вытягивается в кровати, отчего простынь скатывается в комок в её ногах, а сама Вельзевул сползает с подушки. Её глаза чуть мутные спросонья, и она улыбается шире, едва замечая, что Гавриил смотрит на неё.       — Доброе утро! — восклицает он. Она не спала часто, чтобы они оба успели привыкнуть говорить эти человеческие слова, но Гавриил знает, что как одно слово может быть бесполезно, так и другое может иметь божественную силу.       Вельзевул щурится, сводит брови к переносице, будто бы хмурясь, а потом усмехается.       — Это приятно, — заключает она. — Доброе утро, — желает тоже и приподнимается на локтях, тянется к Гавриилу и оставляет на его губах быстрый поцелуй.       Гавриил склоняется к ней, и они ложатся вместе, как вчера, обнимаясь и смешивая дыхания.       Это ощущается правильно. Как тепло от солнечных лучей, как запах соли в прохладном ветре с моря, как капли дождя в распустившихся бутонах, как движение облаков и шёпот благодарной молитвы за самое великое счастье.       Гавриил молится движениями губ и пальцев по мягкой коже Вельзевул, молится обещанием сберечь её, во что бы то ни стало, хоть и не представляет, что им может угрожать: что может угрожать этому миру, победившему Небесное и Адское воинство в Армагеддоне, которого не случилось. Гавриил прикрывает глаза, чувствуя настоящий покой впервые за тысячи лет — покой, не заслуженный, не заработанный, не запланированный. Он чувствует улыбку Вельзевул и её прикосновения, достающие до самой Сути.       — Как думаешь, — шепчет она задумчиво, — это и есть настоящая любовь?       Вопрос проникает глубоко — к той тревоге, на которую Гавриил не желал смотреть, и теперь он поджимает губы, заглядывая внутрь себя и прошлое, расписанное белым. Он отстраняется от Вельзевул, но держит её руку в своей, цепляется за неё, за черноту волос и трепещущие ресницы, за сколы в радужке глаз и бледно-розовую горечь на губах.       Гавриил вздыхает, боясь ответа.       — Разве ты никогда не чувствовала?       — Нет, — говорит Вельзевул легко, словно это не означает вечную бездну в её Сути, определившую её, приговорившую. Гавриил знает, что это не важно, но теперь, когда у любви появился цвет, когда она перестала быть Планом и обязанностью, Гавриил сочувствует. — Я думала, что это была любовь, но это была ложь, за которую я расплатилась.       Гавриил кивает, хорошо понимая, о чём она говорит, что за правда таится меж звуков и льдистых разводов голубого. Вельзевул прерывисто вздыхает.       Он верит, что Богиня солгала и ему, хоть он ей не врал. Он знает, что не лжёт Вельзевул сейчас — как и он ей.       — Я думаю, что это любовь. Не настоящая, а та, которая не может быть иной. Непостижимая и ощутимая, и… правильная. Наша.       Гавриил улыбается облегчённо — и внутри у него всё искрит так сильно, что он не знает, какое выражение лица может это отобразить. Вельзевул усмехается, снова понимая его целиком и полностью, и целует его крепко, жадно, жмурясь и стягивая короткие пряди волос; Гавриил сжимает её плечо, отвечая с упоением, нависает над ней и раскрывает крылья.       Он складывает их в молитвенном жесте, он сдерживает Свет, чтобы не обжечь её, и дрожит мелко, молясь — ей. Беззвучным шёпотом:       — Я тебя люблю, — и рваными вдохами, прерывистыми выдохами и случайными неловкими звуками, тёмным фиолетовым взглядом, со всей честностью обещающим ей: это правда; это правильно.       Вельзевул подавляет всхлип и привлекает Гавриила ближе. Она разучилась молиться, она знает лишь подношения и жестокость, её прошлое — вспышки алого и изумрудного в беспроглядной тьме, ожоги и жужжание роя. Вельзевул обхватывает лицо Гавриила руками, соприкасается с ним лбами и смотрит в Суть.       — Я — люблю — тебя, — шепчет она в ответ беззвучно, учась верить. Доверять друг другу они научились давно, спеша скинуть с плеч весь этот мир и вывернуться наизнанку: живым и трепещущим, соприкасаясь кожей.       Её голубой блестит, и Гавриил тонет, зная, что теперь это останется с ним навсегда.       Никогда и ничего он не желал так сильно, как любить Вельзевул и быть любимым ею.