Там, где ты

      От нелепого наряда, в который его умудрился вырядить Азирафаэль, Гавриил избавляется чудом, едва он с Вельзевул остаётся наедине вдали от всех разборок. Но решение это временное, пока лишь они не находят место, где будут спокойны, если не всю оставшуюся им вечность, то хотя бы какое-то время.       Гавриил удивлён тем, что Вельзевул первая заговаривает о новой одежде: что она вообще о ней говорит. Какое-то время он даже был убеждён, что многослойный костюм являлся частью её оболочки. Вельзевул, лукаво смеясь, обещала доказать обратное.       Однако сладостное предвкушение похода в ателье разрушено одним из поворотов. Вместо центра города, сохранившего величие предков, они выходят к шумной окраине, залитой солнцем и пропахшей песком и морем набережной; меж выключенных фонарей натянуты нити из пластика и с маленькими лампочками, они увивают столбы с огромными щитами и стены, и всё это обещает загореться к вечеру, создавая какофонию цвета и звука.        Гавриил морщится в отвращении, но взгляд жадно цепляется за любую мелочь.       Идея обзавестись здесь костюмом всё равно его не прельщает.       — Истинно прекрасные экземпляры невозможно приобрести в прибежище простолюдинов и рассаднике искушений. Это место лишено искусства, коем является человеческое одеяние!       Вельзевул прячет усмешку и, остановившись, смотрит ему в глаза.       — Мы не идём за искусством, мы идём за одеждой. Какие костюмы ты собралась носить в плюс сорок и на пляже, глупый ангел? — она улыбается так нежно, что у Гавриила нет сил противиться этому с прежним запалом. — И я хочу выбрать. Это звучит впечатляюще.       — Зачем выбирать, если я точно знаю, чего хочу?       — А ты видел что-то другое?       Гавриил не находится с ответом. Он всегда знал, что выбор — не про них, это привилегия людей, но мысль о том, что теперь он по-настоящему свободен, а не только задним числом, щекочет под рёбрами. И Вельзевул, кажется, назло ему — или же для него? — идёт в магазин, где нет офисной одежды, даже её подобия, даже того, из чего могли бы состоять демонические обноски. Впрочем, стиль одеяния тех терялся между далёкой древностью и безумством.       Вельзевул останавливается среди стоек с одеждой, пестрящими разными цветами, текстурами и кроем, заметным даже издали. Это походит на выставку мусора, и Гавриил испытывает непреодолимое желание уйти, боясь допустить мысль о том, что будет выглядеть настолько подобно смертным, пока Вельзевул не подходит к одной из стоек и не достаёт оскорблённое дитя жилета и рубашки с расплывчатой надписью «непостижимо» в сине-фиолетовых тонах.       — Это не искусство, это… удобство и простота, — заключает Вельзевул, рассматривая выбранное. Кажется, её это полностью удовлетворяет. — И всё ещё красиво.       Гавриил складывает руки на груди, не представляя в этом ни себя, ни Вельзевул.       — Мы небожители, нам нет нужды носить простое, подстраиваясь под законы физических оболочек.       — Мы на Земле, Гейб. Теперь это наш дом и нам нужно вписываться. Я не хочу быть изгоем.       Слышать от неё о соблюдении негласных правил — странно, слышать надрыв в голосе — страшно и неуютно, и это вызывает желание обнять её, защитить. Опасаться людей — величайшая глупость, и если так, то выбранный ими мир ничего не стоит. Но Гавриил понимает: Вельзевул не говорит о недоуменных взглядах, которыми их награждали прохожие, о том пренебрежительном отношении, с которыми Ад и Небеса относились друг к другу, и о том одиночестве, которое их ждало вдали от общества: его Гавриил тоже не желал, устав от пустых просторов Рая.       — Я не настаиваю, — тянет она, и в её глазах сверкает голубизна. — Просто допусти возможность.       Он берёт нелепое одеяние из её рук и думает, что это очень похоже на них двоих.

***

      Гавриил придирчиво рассматривает себя в зеркале. Тысячелетняя привычка поднимается изнутри волной несогласия: не-пра-виль-но; нечто иное нашёптывает на ухо, что пора меняться дальше, ведь самое большое он уже изменил.       — Тебе идёт, — говорит Вельзевул с улыбкой, подходя сзади и кладя голову ему на плечо. — Выглядишь стильно.       — Здесь много чёрного, — выдаёт Гавриил, оправляя полы рубашки. Она мягко прилегает к телу, куда мягче, чем те, к которым он привык; в ней больше цвета: оттенки светло-зелёного крупной клеткой испещряют глубокий чёрный.       Чёрные же джинсы вместо брюк ощущаются свободно — приятно, а футболка, зелёная, слишком яркая, но в тон клеткам на рубашке и тем, что называется жутким словом «кроссовки», кажется, привлекает не то внимание, на которое рассчитывал Гавриил.       — Стильного, — возражает Вельзевул, но это всё ещё сомнительное утверждение. — И сочетается с волосами, — она ерошит его причёску, улыбаясь и прижимаясь ближе, но потом любовно приглаживает пряди.       — Выгляжу как… приличный демон.       Вельзевул усмехается.       — И чем плохо? Мне нравится. Тебе нравится, кроме демонического цвета? — она отлипает от плеча и строит гримасу. Гавриил не может не улыбнуться. — Смотри.       Вельзевул отходит, и Гавриил оборачивается: она прикладывает к телу вешалки с полупрозрачной льняной блузкой с короткими рукавами, завязочками и оголяющую живот, и с юбкой, небесно-голубой, как глаза Вельзевул, лёгкой и уходящей в самый пол.       — Это… непохоже на тебя, — только и выговаривает Гавриил, очарованный. Воображения хватает, чтобы живо представить Вельзевул в этой одежде, смеющуюся и гуляющую вдоль морского берега; такую похожую на ангела. Но ей точно не понравится, если он так скажет.       Вельзевул пожимает плечами, беря одежду в одну руку и отправляясь к стойкам, чтобы найти что-то ещё. К его удивлению, в выбранных ею нарядах было так мало чёрного и серого.       — Я не знаю, что на меня похоже, кроме этого костюма. Надоело. В Италии столько света и цветов…       Гавриил снова смотрит на своё отражение. Это не очень вписывается в одухотворённую Италию, подарившую миру столько прекрасного. Но он не обязан носить чёрное всегда. В конце концов, они больше не принадлежат ни одной из сторон, у них нет правил и нет дресскода.       Они почти что люди.       — Мне нравится.